Ник Перумов 
Война мага. Т.4. Конец игры

Летописи Разлома – 5

www.bookz.ru
«Война мага. Том 4. Конец игры.»: Эксмо; 2006
ISBN 5-699-15058-7, 5-699-17423-0
Аннотация

Наступает момент истины, когда каждому предстоит решить зачем он жил и во имя чего способен умереть. Невероятные по мощи силы стягиваются к Утонувшему Крабу, пустынному островку посреди морей Эвиала. Отныне в его небесах, в подземельях великой, выстроенной на нем пирамиды решается судьба миров и всего Упорядоченного. Здесь боги становятся во главе людского воинства, чтобы побеждать, и люди протягивают им руку помощи в беде, здесь хитроумные заклятья разбиваются о крепость воли и любви, здесь смерть отныне – лишь ступень для новой счастливой жизни. Здесь кончается история мага Кэра Лаэды, некроманта Неясыти, воина Фесса, так непохожая на сказку, потому что все рассказанное в ней – правда.

Ник Перумов
Война мага. 
Том 4. Конец игры.

Автор сердечно благодарит всех, без кого эта книга – как и весь цикл «Хранитель Мечей» – никогда не смогла бы появиться на свет, кто сделал всё, чтобы она стала лучше:
Веру «Аэтернитатис» Бокову (Таганрог), с особыми благодарностями за невероятно скрупулёзный поиск ошибок,
Веру «Гатти» Камшу (Санкт-Петербург), с особыми благодарностями за неоценимую помощь в обсуждении последних глав книги,
Сергея «Мерлина» Разарёнова (Москва), с особыми благодарностями за дружескую поддержку,
Владимира «Орка» Смирнова (Москва), с особыми благодарностями за общие оценки текста и внимательность при отыскании ошибок,
Загадочного и таинственного Маймонида, пожелавшего остаться Анонимным, с особыми благодарностями за непредвзятый и нелицеприятный анализ,
И также особо – Владимира «Олмера» Смирнова, создавшего сайт http://www.olmer.ru, «Цитадель Олмера», а также www.реттоу.сот, без которого невозможным бы оказалось интернет-общение тысяч и тысяч моих читателей.
Автор благодарит также издательство «ЭКСМО» и его коллектив, десять лет назад поверивших в него и не оставлявших в дни как побед, так и поражений.

Интерлюдия I

Пустой замок на красной скале продолжал свой полёт, беззвучный, неостановимый. Ему безразлично было, куда лететь, пусть даже навстречу разгорающимся небесным пожарам. Гордый и надменный, он приближался сейчас к полыхающему зелёным пламенем горизонту, рваные облака под плавающим в пустоте исполинским камнем словно сжались, сбились вместе; изумрудное сияние поднималось всё выше.
Не останавливаясь, замок гордо вплыл прямо в объятия призрачно-пламенного занавеса, и красная скала мгновенно вспыхнула, рассыпаясь чёрной золой. Стены и башни оказались куда крепче: они потемнели, отдельные камни раскололись, трещины иссекли внешнюю броню, решётки покорёжило, но твердыня Хедина не сдавалась.
И лишь когда под крепостными фундаментами не осталось ничего, кроме пламени, когда красный камень обернулся невесомым прахом, замок остановился. Завис на миг, словно прыгун над бездной, – и беззвучно канул, рухнул вниз, на лету разламываясь и обращаясь в руины. Балки, стропила, всё, что могло гореть, – вспыхнуло, но камень так и не поддался врагу.
Он не поддался, но самой цитадели Нового Бога больше не существовало.

* * *

– Спасибо тебе, Эйвилль, – повторил Хедин.
Познавший Тьму застыл, вскинув голову и обратив взгляд к бушующему в небесах шторму. Буря пожирала облака, втягивая их в себя, и безжалостно рвала на множество мгновенно тающих лоскутьев. Уже ничто не напоминало вычерченную на земле фигуру, изображавшую звёздные сферы Кирддина; слепая глазница, пустой провал черепа, медленно надвигалась, словно исполинский мертвец неспешно приближал оставшееся от лица к истомлённой плоти мира.
Конец нити уходил далеко, очень далеко, но не к пределам Хаоса и (на что втайне надеялся Хедин) не к чему-то непонятному, неведомому, на что он смог бы уверенно прилепить ярлык «обиталище Дальних».
Собственно, за долгие века того, что иные хронисты поименовали бы «властью над Упорядоченным», его владыки так и не нашли никаких следов загадочной расы, своих самых упорных и ловких врагов: существ – или сущностей?
Ни городов, ни храмов, ни крепостей. Попадались изредка места, где Дальним «поклонялись». Им служили, но не как Дальним, о которых всего и известно, что одно лишь название; служили тем или иным богам. Однако в капищах и храмах обязательно находилось место зеленоватому кристаллу, способному полыхать холодно-изумрудным пламенем.
Несколько раз Ракот, ненавидевший бездействие, наверное, даже сильнее, чем Молодых Богов, Ямерта и сродственников, устраивал походы против этих твердынь. Чтобы не нарушать Закон Равновесия, он обращался к аватаре грубого варвара, силача с чёрными волосами и синими, словно холодное северное небо, глазами.
Его армии – никакой магии, одни честные мечи да копья! – брали крепости штурмом. Жрецов, если они оказывались мрачными изуверами, практиковавшими изощрённые пытки и ритуальный каннибализм (читай – одну из самых сильных разновидностей магии крови), без долгого разбирательства допрашивали и развешивали вверх ногами на карнизах их собственного капища, каковое немедленно предавалось огню. Особые сотни оставались «на костях», дабы удостовериться, что очистительного пламени не пережил ни один из негодяев.
Ничего не помогало. Ни один из схваченных так и не смог навести на след неуловимого врага. Образы «повелителей» являлись жрецам и аколитам исключительно в глубине зелёных кристаллов и, разумеется, не имели ничего общего с истинным обликом тех, кто вещал из смарагдовых глубин.
Взъярившись, Ракот как-то раз собственной волей стёр во прах целую горную цепь, окружавшую один из таких «монастырей», но всё равно ничего не добился.
Хедин вспомнил монастырь в Бруневагаре, его «настоятеля» и Ночных Всадниц, учениц Сигрлинн. Великая чародейка, похоже, вела свою собственную войну с Дальними; но теперь, увы, её не спросишь и не позовёшь на помощь.
– Бруневагар оставим на закуску, – покачал головой тогда Хедин. – Он ведь, похоже, ничем не отличается от других, верно, Ракот?
Мрачный великан молча кивнул.
– Оставим напоследок, – повторил Познавший Тьму, и на том разговор закончился.
Сейчас Хедин боялся даже дышать, чтобы только не спугнуть удачу.
«Хитры вы, хитры, но не хитрее меня. Ловко всё подстроили, знаете, как сбить с толку Читающих, но глубины мастерства Эйвилль вы не предусмотрели. Великие, вы надменно взирали на своих недругов, зная, что никто, кроме лишь Новых Богов, скованных по рукам и ногам проклятым Равновесием, не в силах вам противостоять. Однако и на вас нашлась-таки управа. Эльфы-вампиры, об этом вы даже и не подумали и не смогли от них закрыться. А Эйвилль – взяла и учуяла!..
Собрать всех подмастерьев, послать полки. Это не какая-то тайная крепость, даже не последняя Тёмная Цитадель Ракота, о которую Ямерт со товарищи поломали в своё время немало зубов. Самый обыкновенный, самый заштатный мирок с самой обыкновенной магией, какую только можно себе вообразить. Он не закрыт, подобно Эвиалу. И не ключевой, как Хьёрвард или Мельин. Не мир с естественными порталами вроде Зидды или Скробока. Таких, как он, – мириады, и даже больше. Перебирать по одному – не хватит вечности. Не хватит времени даже владыкам Упорядоченного, брось они все остальные дела и отдайся одному лишь поиску.
Но теперь, враги мои, вас ожидают некоторые неприятности.
Думать об этом оказалось непривычно и пугающе сладко, так что Хедин поспешно остановил разогнавшиеся мысли. Испытывать упоение местью достойно Ракота. Познавший Тьму не смеет даровать себе подобного удовольствия.
Но чувство казалось поистине блаженным. Стоять в самом начале тёплого, верного следа тех, кто ускользал от него столько веков, кто разил из-за угла и бил в спину, сам всё время оставаясь безнаказанным!..
– Позвать Гелерру, – не поворачивая головы, бросил Познавший Тьму, в полной уверенности, что обязательно найдётся, кому передать его приказание. – Допрос пусть продолжает Ульвейн.
Не истекло и десятка ударов сердца, а прекрасная гарпия уже застыла на одном колене перед обожаемым повелителем.
– Счастлива исполнить слово великого Хедина.
Брат Ракота только безнадёжно вздохнул. Некоторых вещей невозможно добиться даже от самых верных слуг и подмастерьев.
– У нас есть направление. И мир, в котором кончается тропа, протянувшаяся из Кирддина. Я доверяю тебе больше всех, Гели. Возьми своих и отправляйся немедленно. Чтобы пересечь Межреальность, потребуется время. Ни я, ни мой брат не будем вас прикрывать, враг ничего не должен заподозрить…
Гарпия истово закивала.
– Мы рассыплемся, великий Хедин. Самое большее – по трое…
– Верно. Не горячись, Гели, и не вздумай скромничать. Возьми с собой всех, кроме лишь абсолютно необходимых здесь, в Кирддине.
– Но порталы… армия вторжения… быкоголовые…
– С ними мы справимся сами. Ульвейн расскажет мне, что вы узнали, а ты – не мешкай! Прихвати с собой вот это – с его помощью пошлёшь мне весть.
В тонкую ладонь гарпии лёг прозрачный розоватый кристалл, с половину большого пальца; на первый взгляд ничего особенного, но…
– Он позволит тебе говорить со мной, какая бы магическая буря ни бушевала вокруг. Я боюсь выдать тебя этим, поэтому сам за тобой следить не смогу, не буду знать, где ты находишься. Так что ты уж, пожалуйста, докричись до меня сама. – Познавший Тьму слегка улыбнулся, вернее, заставил себя слегка улыбнуться; ведь ей это так важно…
Гелерра поспешно кивала, обеими руками прижимая кристалл к груди.
– Исполню всё, – повторила она. – Пусть повелитель не сомневается в своей верной слуге.
– Я не сомневаюсь, Гели, иначе не просил бы тебя взяться за подобное.
Ну, вот. Кажется, сейчас разрыдается от восторга. Нет, вроде бы справилась…
Стоявшая (прямо в грязи) на одном колене гарпия вновь истово поклонилась, почти упираясь лбом в землю, расправила крылья и рванулась прямо в небо. Крошечная светящаяся фигурка наискось пронеслась по тёмному диску близящейся бури и пропала за горизонтом.
– Тропу Эйвиль разглядела, – пробормотал Хедин себе под нос. – А имён не назвала. Не смогла узнать? Или у тех, на другом конце, имён вообще не бывает?
Впрочем, у него есть самое главное. След. Чёткий след и его столь же чёткое окончание. В мире под названием… какая разница, как он называется! Важно, что он ничем, совершенно ничем не примечателен.
Так почему же он посылает вперёд Гелерру, отчего не отправляется сам, послав весть Ракоту, собрав все полки, подобно тому, как он собирался на штурм Брандея? Предчувствие.
То самое, что вело вперёд и вперёд тогда, в давно минувшие годы, когда он ещё оставался самим собой, Познавшим Тьму, а не Новым Богом, на чьи плечи давит груз всего Упорядоченного.
Да, он отправил гарпию навстречу страшной опасности. Но, если уж выбирать, то её – если придётся, она умрёт со всё тем же огнём в глазах и со «славой великому Хедину!» на устах. Она умрёт счастливой.
Привык двигать фигурки по тавлейному полю, правда, Познавший Тьму? И, что особенно отвратительно, по другому нельзя. Какой же ты после этого, если разобраться, Бог? Так, нечто вроде домоправителя, которому уехавшие хозяева вручили ключи, строго-настрого указав, что он может делать, а что – ни под каким видом. И, опять же, к сожалению, этих хозяев не обманешь и не слукавишь. Иногда Хедину казалось, что он ощущает на себе странный взгляд – из ничего, из пустоты. Взгляд не четырёхзрачковых глаз (что он ещё бы понял) – нет, на него словно бы пристально глядело «само Упорядоченное», хотя Познавший Тьму прекрасно понимал, что это-то как раз и может быть только и исключительно поэтическим преувеличением.
Он упрямо встряхнулся. Сжал кулаки, запрокинул голову, вновь и вновь вглядываясь в далёкие звёздные огоньки. Бедные смертные, сколько ж они мучаются, пытаясь понять их природу! А звёзды – они ведь всюду разные, в каждом мире, в каждом уголке Упорядоченного. Где-то – огромные пылающие шары, где-то – хрустальные лампадки в бесплотных руках плывущих по чёрному своду духов: Упорядоченное воистину огромно, необозримо, оно небесконечно, но вмещает в себя всё, что только может прийти на ум.
«Нет, мои бесценные враги, – подумал Познавший Тьму, не отрывая взгляда от усеянного ночными светилами тёмного купола. – Я умею ждать не хуже вас. Вы привыкли рассчитывать и планировать так, чтобы никогда, до самого последнего момента, не появляться на поле боя самим, – жестокие уроки Хединсея усвоены хорошо. Разумеется, у вас есть какой-то отнорок. Отнорок в ваше истинное обиталище – за все бесконечные века я так и не понял, где же оно, в пределах Упорядоченного или, быть может, где-то во владениях Хаоса (я уже всё готов принять, даже такой абсурд?).
Гелерра спугнёт вас, но вы решите, что это – не более чем случайность, что Новые Боги слепо тычут наугад растопыренными пальцами, норовя изловить чёрную кошку в тёмной комнате. Вы ведь преисполнены такого самодовольства, вы кажетесь себе такими умными, такими проницательными, вам и в голову прийти не может, что Хедин с Ракотом отправят против вас горстку подмастерьев во главе с восторженной гарпией, вы ведь станете ожидать настоящего штурма, неисчислимых ратей – подобно тому, что мы собирали, отправляясь в поход против Брандея.
Вы, конечно же, заметите их. Может, даже сперва отбросите. Так просто Гелерра не сдастся, не из таких. А потом в дело вступит Эйвилль.
И тут, я надеюсь, вы совершите ошибку. Хотя бы один раз, попытаетесь достать меня через неё.
А пока – пока мне следует заняться Кирддином: порталами, новыми поселенцами, быкоголовыми, и так далее и тому подобное. И ждать вестей от Ракота из Зидды».
…Рядом с задумавшимся Хедином прозрачной тенью возник один из эльфов-вампиров. Познавший Тьму не обернулся. Приближённый Эйвилль поспешно опустился на одно колено.
– Великий, она просит есть. Велела идти к тебе.
– Я помню, – холодно, не поворачивая головы отозвался Хедин. Побороть извечное отвращение Истинного Мага к вампирам непросто. Иным это не удаётся и за много столетий. Эйвилль была исключением, но расположение к ней не распространялось на её спутников.
– Она просит есть, – чуть настойчивее проговорил, вернее, прошептал-прошипел вампир. – Она отдала все силы, повелитель. Ты обещал…
Хедин не повёл и бровью.
Когда-то, давным-давно, в пору расцвета его Поколения, когда Замок Всех Древних высился в полной своей красе и величии, среди многих законов действовал и такой, что запрещал прямое убийство Истинным Магом смертного. Хороший закон, Хедин вспоминал о нём не раз и не два, уже сделавшись Новым Богом, жалея о его падении; однако запрет никогда не распространялся на уже умерших, на тех же вампиров; и нынешний Закон Равновесия, связывавший Новых Богов по рукам и ногам, этого не запрещал также.
Потомство Эйвилль, её выкормыши не утратили многих талантов из свойственного расе эльфов – вампир мгновенно ощутил закипающий гнев того, кто (отлично знал он) мог в единый миг обратить и его, и сотворившую его мать-Эйвилль в кучку невесомого пепла; причём для этого Хедину не потребовалось бы никакого оружия.
– Простите, повелитель… – давно уже мёртвый эльф, лишившийся, в отличие от Эйвилль, даже имени, послушно упал на оба колена, склонив лицо к самым сапогам Нового Бога. Обычным сапогам, какие носили, выходя в море, свободные ярлы Восточного Хьёрварда.
– Скажи Эйвилль – я сейчас буду, – не глядя на вампира, бросил Познавший Тьму.
Тот поспешил убраться, исчезло лёгкое гнилостное дуновение, что Хедин всегда ощущал в их присутствии.
Это тебе придётся сделать самому, Познавший Тьму. Когда-то давно ты без колебаний бы отправил под клыки столь полезной для тебя вампирессы любого, кто подвернётся под руку, а потом сам и убил бы, да так, чтобы тот уже никогда не вылез бы больше на белый свет. Эх, всё ушло, всё. Свобода, решительность, беспощадность. Равновесие, оно, опять оно, проклятое: сейчас Хедин как никогда хорошо понимал Ракота. Конечно, куда лучше обернуться мускулистым варваром (Познавший Тьму усмехнулся) и очертя голову броситься в бой, чем… чем вот так, как он.
Однако этот вампир прав в одном, одёрнул себя Хедин. Эйвилль действительно нуждается в помощи.
Познавший Тьму вошёл в шатёр. Вампирша лежала на его ложе, бледное, снежно-белое лицо среди вороха чёрных мехов – и откуда только натащили таких?
– Повелитель… – на самом пределе слуха, даже его, Нового Бога.
– Всё будет хорошо, Эйвилль. – Порой надо произносить именно такие, ритуальные и ничего не значащие фразы. – Ты измоталась. Отдохнёшь, и…
– Есть… – моляще шепнула вампирша. – Повелитель… не могу… ухожу… я… отдала больше, чем следовало… простите меня, повелитель, но… нужна кровь, иначе…
На лице Хедина ничего не отразилось.
– Разве я сказал, что ты не получишь потребного, Эйвилль? – мягко проговорил он, присаживаясь на край ложа. – Разве я заставлю тебя голодать? Особенно после того, как ты навела меня на след? И разве не обещал я тебе крови богов!
По лепному, безжизненному лицу пробежала судорога.
– Повелитель… не мучьте…
– Даже и не думаю, – покачал головой Познавший Тьму. – Я держу своё слово, Эйвилль. Ты нужна мне, гм, живой и здоровой.
Горькая усмешка на истончившихся и почерневших губах, из-под них тускло поблёскивают игольчато-острые клыки.
– Ты не ослышалась. Кровь богов. Вернее, одного бога. Но, надеюсь, ты простишь мне это, – и Хедин спокойно протянул Эйвилль свою собственную руку, тыльной стороной запястья вверх, где под загрубевшей кожей просматривались синие жилы.
Эйвилль вскрикнула, забилась, в ужасе зажимая ладонями рот и чуть не впиваясь клыками в собственную плоть.
– Повелитель!.. Как можно!.. Я… вы… меня спасли… я…
– Молчи, так ты теряешь силы ещё быстрее, – жёстко бросил Новый Бог. – Ну, давай, пока я не передумал и не послал тебе какого-нибудь быкоголового из пленных!
Из глаз вампирши покатились самые настоящие слёзы. Даже Хедин невольно поднял бровь – считалось, что это племя по природе своей неспособно плакать.
– П-повелитель… приказывайте, повелитель… я… слаба… не могу… отказаться…
Трясущийся подбородок коснулся твёрдо лежащей левой руки Познавшего. Хедин не пошевелился.
Сахарные клыки появились из-под раздвинувшихся губ, острия осторожно коснулись загорелой кожи, прокололи её, вонзились глубже…
Названный брат Ракота замер, неподвижностью могущий поспорить со статуей.
Щекоча, скатились первые капли крови, и Эйвилль жадно слизнула их тонким язычком. А в следующий миг с утробным стоном бросилась на так и не отдёрнувшуюся руку, вцепилась в неё крепче, чем утопающий в брошенный с корабля канат.
Хедин закрыл глаза, привычно коснулся вольнотекущей Силы. Океаны, необозримые пространства и великая мощь, какую не опишешь никакими словами – а ему подвластна лишь ничтожная толика. Правда, сейчас и этого хватит. Он знал – Эйвилль не сдержит себя. Она сейчас в экстазе, мало чем отличимом от смерти; и потому Познавший Тьму не удивился, ощутив болезненный укол – уже не в онемевшую руку, а прямо там, где сердце. Укол незримой иглой, означавший, что вампирша попыталась сделать из него себе подобного.
Хедин не стал отбивать настойчиво тычущееся остриё, ни тем более его ломать, хотя мог проделать это с лёгкостью, лишь глубоко вздохнул, останавливая готовый влиться в него яд. Не так-то просто обратить в тупого кровопийцу Нового Бога, но… без нужды и рисковать тоже не стоит.
Эйвилль жадно пила, так, словно истомлённая веками неутолимой жажды. Неподвижная, она страшилась проронить хотя бы каплю; и с каждым мгновением в вампирессу стремительно возвращалось то, что её соплеменники между собой называют «жизнью».
«Будет ли она благодарна, – подумал Хедин, внутренне кривясь от боли. Вовсе не просто было сохранять отстранённый и непроницаемый вид, словно подобное занятие для него совершенно привычно. – Будет ли благодарна или решит, что „так и надо“»?»
Или всё выйдет, как он и предполагал, и вампиресса поплывёт!
Эйвилль пила. По левой руке медленно поднимался холод, отвоевал локоть, половину предплечья. Хедин не отводил запястья и не открывал глаз.
Огневеющее нечто клубилось вокруг рта вампирши, втекало в неё, пронизывало всё тело, мало-помалу растворяясь в удерживаемом лишь могущественной магией прахе. Тело вампира мертво, это именно прах, зола и ничего больше.
Вампиресса не отрывалась от запястья Познавшего Тьму, со стороны могло показаться, что она страстно целует руку своему повелителю; наконец, видя, что она не собирается останавливаться, Хедин осторожно, но решительно потянул кисть к себе – для этого пришлось взять её, ничего не чувствующую, валяющуюся мёртвой чушкой, – свободной правой рукой.
– Достаточно. Я сказал, достаточно, Эйвилль!
Вампирша с хриплым рыком рванулась следом за ускользающим источником вожделенной влаги.
– Опомнись! – загремел Хедин, вскакивая. Левая рука плетью упала вдоль туловища.
Эйвилль застыла, обезумевшие глаза вращались в орбитах, рот раскрыт, мелко подрагивают челюсти.
– Опомнись, – уже мягче проговорил Познавший Тьму. По левой руке разливалась жгучая боль, плоть оживала.
Прошло ещё несколько томительных мгновений, прежде чем взор вампирши прояснился, колени у неё задрожали, и она, где стояла, там и рухнула ниц перед гневным взором Хедина.
– Повелитель… – Теперь голос полнили сила и жизнь. – Казни меня, повелитель. Я… я… едва не…
– Я считал тебя крепче, – резко бросил Хедин.
– Повелитель… – она заплакала.
– Кровь богов, Эйвилль. Кровь богов.
– И это… нет, не описать… не передать… ни любовь, ни смерть, ничто… вечность… нет, перед этим всё пустое, всё! И я… я…
– Потеряла голову.
– Да! – с отчаянием выкрикнула вампирша. – Повелитель, если б знала, если б я только знала…
– Ещё немного, и мне пришлось бы ударить тебя, Эйвилль.
– Ударьте, повелитель! Я готова на муку, на пытку…
– Глупая, – вздохнул Хедин. – Не зря про вас, эльфов, говорят, что втайне вы предаётесь, гм, очень экзотическим и непонятным для простых смертных видам любви. Мне пришлось бы ударить тебя не с целью покарать или причинить боль. Просто, чтобы остановить.
Тело Эйвилль сотрясалось от рыданий.
– Повелитель…
– Вставай, – жёстко приказал Хедин. – У тебя сейчас сил хватит справиться с целой армией.
Эльфка-вампир неловко поднялась, замерла, низко опустив голову.
– Мне нет прощения…
– Прощение заслужишь в бою.
– Я готова! – вскричала Эйвилль.
– Без патетики, моя дорогая. Ты оказала мне огромную услугу, не буду скрывать. Я попытался отплатить. Но ты…
– Что надо сделать, повелитель?! – простонала несчастная. Познавший Тьму помедлил, словно колеблясь.
– Мы все погибнем по первому вашему знаку, повелитель…
– Может, и придётся. Если выгоды от этого перевесят потери, – ядовито ответил Хедин. – Так вот. По найденному тобой следу я отправил Гелерру. Она потерпит неудачу. Но там, где она окажется вынужденной отступить, ты – напитавшись моей собственной кровью – пойдёшь дальше, я не сомневаюсь. Пока я занимаюсь быкоголовыми, ты двинешься вслед за гарпией. Ты не упустишь ни одного её шага, ни одного действия. Но, как бы ни сложились обстоятельства у Гелерры, ни за что не выдавай своего присутствия. Ты станешь действовать одна, твои подопечные, – он сделал паузу, – останутся тут. Пугать быкоглавцев.
Эйвилль закивала.
– Там, где окончится дорога Гелерры, ты останешься в стороне от схватки. Следи за миром, не за сражением, понятно?
– Повелитель подозревает западню? – радуясь своей догадливости, вставила вампирша.
– Примерно. Меня особенно интересует, нет ли из того мирка какой-нибудь тайной тропки. Если кто-то и может это обнаружить, так это лишь ты, Эйвилль. С моей кровью в тебе.
«И кое для кого ты покажешься лёгкой добычей, моя дорогая». Коротко кивнув воспрявшей вампирессе, Хедин резко повернулся и вышел из шатра. Сейчас ему казалось, что всё внутри пропахло той самой гнилью, источаемой ночными кровососами.
К нему тотчас бросились оба эльфа, обращенных Эйвилль.
– Повелитель… – жадно облизнулся один, не в силах отвести взгляд от запястья Познавшего Тьму, где красовалась пара аккуратных дырочек. – Повелитель… не снизойдёт ли в великой своей милости…
Коротко, не замахиваясь, Хедин пнул вампира в лицо. Жадный, сосущий шепоток прервался, вампир сдавленно взвыл, опрокинулся и замер, боясь шелохнуться.
Второй предусмотрительно пал ниц, не произнося ни слова. Хедин презрительно хмыкнул и прошёл мимо. Вампиры, одно слово. Что с них взять.

* * *

Ракот и рыцари Ордена Прекрасной Дамы никуда не торопились. Но и не мешкали без нужды – очутившись в чужом мире, рыцари тотчас построились походным порядком, телеги встали четырёхугольником, кони влегли в постромки – и небольшой отряд двинулся прямо за высокой фигурой в алом плаще, развевающемся, несмотря на полное безветрие. Бывший Владыка Тьмы шагал, в задумчивости положив руку на загривок летучего зверя и невидяще глядя в небо. Чёрная бестия вела своего господина, словно собака-поводырь – незрячего хозяина.
Среди исполинских деревьев малому войску оказалось сподручно – лесные гиганты так далеко раскинули толстенные ветви, что на земле меж неохватными стволами ничего не росло, густая тень не давала подняться даже сорной траве.
Кони неспешно ступали по толстому ковру из опавших сухих листьев. Тишина, ни звука, безветрие, безмолвие, бесптичие. Нет и мелких лесных тварюшек, шуршащих у корней, прячущихся в дуплах и среди ветвей. Только деревья-гиганты: они словно не терпели никакой еще жизни рядом с собой.
Рыцари слегка покачивались в сёдлах; оруженосцы и сквайры, как и велит устав, присели за высокими бортами телег, держа наготове снаряжённые двухдуговые арбалеты.
На языке у Ракота вертелась обычная в таких случаях фраза: «Не нравится мне эта тишина». Он не мог вспомнить, сколько раз произносил её – на сотнях различных языков, под самыми причудливыми небесами и в самом удивительном обществе. И почти всегда оказывался прав.
Тем не менее первый день похода прошёл мирно и благополучно. Через лес, тотчас прозванный Тихим, струились столь же тихие ручейки, вода в них оказалась доброй, без каких-либо неприятных сюрпризов. Люди в отряде Ракота, конечно, привыкли к совсем другой тяге мира; Владыке Тьмы пришлось взять часть этой ноши на себя. И оттого Ракот не мог в полной мере очутиться в своём излюбленном облике – свирепого воина-мечника, лишь с самой малостью магии.
Четыре солнца Зидды почти не оставляли места ночи; но Орден Прекрасной Дамы подобным не смутишь. Его рыцари вообще отличались невозмутимостью – мир чудесен и невероятен, но стоит ли дивиться чему-то после того, как в это бытие явилась Она, Истинно Прекрасная Дама?..
Не удивились рыцари и когда в небе распростёрлись исполинские облачные крыла – словно громадная птица заботливо прикрыла землю от докучливых лучей сменявших друг друга светил, позволяя всему живому отдохнуть в блаженной темноте – или, вернее, сумерках.
Конечно же, Ракот вступил в Зидду не где попало. Совсем недалеко, в трёх переходах, начиналось нечто, что ему очень сильно не нравилось. Настолько, что он изменил своей обычной практике – сваливаться прямо на головы ничего не подозревающим врагам. Три дня марша – больший риск, что их обнаружат, но при этом и возможность хотя бы приблизительно понять, с чем же предстоит тут столкнуться.
Осторожный Хедин наверняка послал бы вперёд себя подмастерьев; Ракот всегда предпочитал идти сам и идти первым. Названный брат слишком много рассуждал о Долге и Равновесии; бывший Владыка Тьмы справедливо почитал наилучшими весами те, где рычагом служит его собственный меч.
Всё просто, говорил себе в таких случаях Ракот. Упорядоченное выбрало нас, и потому мы побеждаем. И будем побеждать до тех пор, пока не исчезнет уверенность в собственной правоте. Ведь как ещё Сущее может дать нам понять, что мы не сбились с дороги?
…На третий день – если считать появление Тёмной Птицы за ночь – отряд Ракота выбрался из-под сени исполинских деревьев. Открылась широкая речная долина, или, вернее сказать, бывшая речная долина. Бывшая – потому что от струившегося тут некогда могучего потока остался только жалкий ручеёк. На противоположном берегу леса оказались методично сведены. Холмы исчерчивали дороги, аккуратные, в полном порядке; а вдоль речного трупа до самого горизонта тянулись пирамиды. Самые разные – высокие и низкие, ступенчатые и гладкие, усечённые и нацелившиеся в сияющее небо острыми вершинами. Были тут самые простые трёхгранники, были – с четырьмя сторонами, конусы, попадались и купола… Больше всего это напоминало забытые кубики какого-то великанского ребёнка.
Ракот и не отстававший от него Читающий застыли. Многое видал Владыка Тьмы, но подобного паноптикума не попадалось даже ему.
– Ка-ак интересно… – процедил он сквозь зубы. Цепь каменных гигантов оказалась не сплошной, тут и там зияли прорехи, причём невооружённым глазом видны были следы фундаментов – словно постройка поднялась в воздух, движимая неким чародейством, после чего… После чего исчезла бесследно.
– И мы всё это проморгали. – Ракот сжал кулачищи, метнул гневный взгляд на Читающего.
«Я вижу лишь то, что хочет поручающий», – предусмотрительно поспешил оправдаться тот.
– Ну да, ну да – не приказали следить за Зиддой, и вот вам, пожалуйста, – буркнул Ракот. – Скажи мне лучше, что в этих пирамидах? Магия? Чья? Ямерт и присные?
«Там не творится в данный момент никакой волшбы. Я бессилен. Ты чувствуешь природу чародейства гораздо сильнее меня. Я могу лишь прочесть уже сотворенное заклятье», – напомнил Читающий. И Ракоту почудилось ехидство в его словах.
Владыка Тьмы не ответил, лишь молча махнул рукой, давая рыцарям знак переправляться через реку.
Их никто не атаковал, никто не препятствовал. Орден Прекрасной Дамы перебрался на противоположный берег в идеальном порядке, просто загатив дурно пахнущую топь.
Бывший Владыка Тьмы стоял возле крайней пирамиды – довольно высокой, около десятка ростов среднего человека – и недовольно хмурился. Умирающая, больная река взывала к отмщению. Как хотелось дотянуться до горных истоков, растопить даром пропадающие там снега, заставить очистительный паводок устремиться вниз по течению, сметая накопившуюся грязь и гниль! Чтобы среди зелёных берегов вновь заструились спокойные воды, кишащие жизнью, со звоном мириад насекомых, с плеском рыбы, со взмахами птичьих крыл…
– Работа для Ялини, – проворчал Ракот. – И чего, спрашивается, фордыбачила?..
«Река своей мукой питает пирамиды, – бесцеремонно вмешался в его размышления Читающий. – Но не только она. Страдания всего мира вливаются в них. Эти управляющие заклинания я могу прочитать».
– Кем они поставлены? Кем запечатлены? – терял терпение Ракот. Читающий ответил после небольшой заминки: «Я вижу только заклинания. Я не вижу лика наложивших».
– Почему я ничуть не удивлён? – буркнул бывший Властелин Тьмы, отворачиваясь.
Цепочка пирамид тянулась к самому горизонту, никем не охраняемая, по крайней мере на первый взгляд. Конечно, смести её Новому Богу вполне по силам, направить сюда поток – нет, не воды с горных ледников, но свободнотекущей Силы, пронзающей всё Упорядоченное, и тогда здесь не останется ни одного из этих проклятых строений.
Легко сказать, нетрудно сделать, «а что мы имеем в результате?», как угрюмо вопрошал Хедин после очередной вылазки названных братьев, приведшей на первый взгляд к полному успеху, а закончившейся мировой катастрофой, когда пришлось срочно открывать порталы, спасая ни в чём не повинных смертных (и даже «перворождённых» эльфов).
А чтобы сковыривать эти пирамиды по одной, понадобятся сотни тысяч работников. Поднимать свой стяг, «брать Зидду под руку Новых Богов», сиять на небесах, простирать руку над миллионными толпами падающих на колени?.. Да, после этого они с радостью исполнят каждое твоё слово, кинутся в огонь по первому твоему жесту, но, обретя силы, ты станешь и более уязвимым. Более зависимым от людской (или нелюдской) веры. Безнаказанно это сходит с рук только Спасителю, уж неведомо за какие заслуги. Горстка рыцарей Сигрлинн тут, конечно, не спра…
Из леса вылетели первые стрелы, и меч сам прыгнул в Ракотову длань – бой, наконец-то! Прямой и честный, где всё ясно и понятно и где важно лишь одно – одолеть неприятеля.
Орден Прекрасной Дамы словно только и делал, что ждал нападения. Высокие борта телег оставались подняты, за ними – в безопасности – слуги, выпряженные кони, припасы и тому подобное. Рыцари – все в броне – едва заслышав привычный свист, резко повернулись, припадая на колени и прикрываясь треугольными, зауженными книзу щитами. Невидимые лучники били на внушительное расстояние, куда не вдруг забросит железный свой болт старый добрый арбалет. Борта возов и песок под ногами мигом покрылись чёрной щетиной от воткнувшихся древков; иные бессильно отскочили от шлемов или наплечников, иные звонко клюнули в белоснежные щиты.
– Ну, давно бы так, – проревел Ракот, забрасывая плащ за спину и высоко вскидывая меч.
Орден Прекрасной Дамы – три дюжины братьев-рыцарей – спокойно развернулся в боевой порядок; острый клин спешенных воинов нацелился прямо на то место, откуда летели стрелы. Они отвлекут лучников неведомого врага, в то время как грумы выведут боевых коней.
– Сегодня будет чуток попроще, – ухмыльнулся Ракот, нацеливаясь остриём меча туда, откуда летели стрелы.
С клинка сорвалось нечто вроде стремительно разматывающейся тёмной ленты: миг – и там, где тянули тетивы неведомые стрелки, возникла чёрная сфера, заключившая в себя лучников.
Рыцари Сигрлинн, как по команде, взглянули на Ракота – как показалось брату Хедина, с немым укором, мол, зачем же ты так, это ж нечестно, это не равный бой…
– Ничего, – хмыкнул Владыка Мрака. – Вы мне нужны живыми.
Тёмная сфера, отражающая стрелы, – простенькое чародейство, доступное множеству обычных смертных волшебников, но и его Ракот остерегался держать слишком уж долго. Впрочем, рыцари в белой броне не мешкали – пользуясь моментом, уже бежали грумы и оруженосцы, слуги торопились впрячь в телеги коней.
Ракот усмехнулся и широким шагом, так, что лошадям приходилось переходить на рысь, двинулся вверх по пологому склону, туда, где чернели стены только что возведённой им темницы.

* * *

Хедин, Познавший Тьму, занимался любимым делом. Новый Бог играл сам с собою в живые тавлеи. Прямо за его спиной пламенела арка портала, поднимавшаяся, словно крепостная башня; перед тавлейным столом раскинулся оживающий лес Кирддина, и мягкий дождь шумел по зеленеющей листве, барабанил по туго натянутому полотну широкого зонтика, под которым уютно устроился Новый Бог.
Портал вёл в тот самый мир, откуда пришлось убраться Гелерре. В мир, где ожидала армия несчастных быкоглавцев, приведённая кем-то и поставленная на убой, потому что не было в Упорядоченном такого войска, что смогло бы в обычном бою устоять против подмастерьев Хедина.
Собственно говоря, во всей этой истории Познавшего Тьму занимало только одно – кто привёл это войско и как, во имя Орлангура и Демогоргона, вместе взятых, он пронюхал, где стоит разместить эту армию?
Выводы из этих размышлений получались невесёлыми. Собрать воинственных быкоглавцев не составляло труда: взятые Гелеррой пленники, как показал допрос, принадлежали к простому и решительному народу, превыше всего ставящему воинскую доблесть. Подбить таких на далёкий поход – всё равно, что подарить ребёнку новую игрушку. И получалось, что кто-то заранее не только расставил западню на Кирддине, но позаботился и о войске, чтобы висело на плечах Новых Богов, – буде ловушка не сработает.
Нет, молча покачал головой Хедин, делая очередной ход фигуркой морского змея. «На всякий случай» такую армию не собирают. Тут что-то иное…
И это «иное» с каждой минутой тревожило его всё больше и больше.
Что, если Дальние или Ямерт и его присные – что, если они получают сведения прямо отсюда, из лагеря Познавшего Тьму? Что, если кто-то из подмастерьев всё-таки соблазнился… не знаю уж, чем их можно соблазнить, но вдруг? Требовалось ведь точно рассчитать, куда именно будет открыт нами портал, ведущий сюда, на Кирддин. Точно рассчитать и заблаговременно отправить туда армию… «Кто ещё кроме подмастерьев мог знать планы Нового Бога? Неужели Читающие? Чем могли соблазниться эти существа? Ну, например, новыми знаниями. Такие знания есть и у Молодых Богов, и у Дальних. «Чтобы выявить изменника, нужны сведения», – подумал Хедин.
Командиры – вот кто осведомлён, кто говорил с «жрецами, указавшими истинный путь». Эти «жрецы» – именно они-то и интересны. Человекоорудия Дальних (а кто ещё может с такой изобретательностью воздвигать перед ним одну стену за другой и при этом ещё и путать следы, закладывая бесконечные двойные петли и делая скидки?) – или всё-таки Молодые Боги?
Портал открыт. Приманка заброшена. Пусть идут, если не боятся. Осторожно ступая, приблизился Ульвейн.
– Аррис прислал вестника, повелитель.
Хедин поднял голову, оторвавшись от игры.
– Аррису определён был Мельин.
– Совершенно точно, – поклонился Тёмный эльф. – Но… там всё окончательно пошло прахом. Судя по виду гонца.
– Зови. – Лицо Хедина осталось бесстрастным, только глаза чуть сощурились.
Гонец приблизился, такой же, как и сам Ульвейн, Тёмный эльф с вытянутым узким лицом и длинными шелковистыми волосами. Он только что вышел из боя – воронёная кольчуга рассечена в трёх местах, щёки и подбородок покрыты гарью, а эфес тонкого клинка и боевые перчатки – чужой кровью.
– Говори! – Познавший Тьму прервал попытку гонца опуститься на одно колено.
– Аррис влагает свою участь в длань великого Хедина, – задыхаясь, словно от долгого бега, едва вымолвил вестник. – Он нарушил приказ. Он вмешался.
Названный брат Ракота коротко кивнул. Его взгляд оставался непроницаемым, но, окажись тут сам Аррис, знавший Хедина куда лучше, он бы понял, что Познавший Тьму сейчас просто в ярости. – Излагай, – бесстрастно произнёс Хедин.
Гонец заговорил, торопливо, но не сбивчиво, по-эльфийски чётко выговаривая слова.
– Разлом в мире Мельина извергает из себя полчища козлоногих тварей. Они сильны и смертельно опасны; тамошний правитель, человек, смертный, выступил против них, собрав большое войско. Но…
Соратник Арриса очень спешил. Он принёс вести о гибельном разладе среди тех, кто может противостоять вторжению, и о том, что местные маги прибегли к магии крови как к последнему средству.
Аррис, конечно, нарушил приказ и покачнул весы, угрюмо думал Хедин, движением руки отпуская вестника. Ульвейн повёл его к лагерю – сдать на попечение лекарям.
Магия крови им не поможет, размышлял Познавший Тьму. Она сработает лишь на краткое время. Когда-то, в незапамятные времена, созданные на её основе заклятья и обереги в самом деле могли держаться столетиями. Но всё изменяется – даже здесь. Мы слабеем, козлоногие усиливаются. Не потому ли, что мы постоянно скармливаем Неназываемому хоть и пустую, но всё-таки плоть Упорядоченного? Когда-то этот способ казался мне, и не только мне, неплохой находкой, а теперь?.. Ведь сила его растёт, и дальше закрывать глаза на это – верная смерть. Не только моя, всего Упорядоченного. Я слишком хорошо помню чёрные щупальца, гонявшиеся за живыми в мире, пожираемом нашим заклятым врагом.
Конечно, Аррису не справиться в одиночку. А мне опять придётся взвешивать и вымерять, определяя меру отпущенного, чтобы злосчастный Мельин не угодил бы в пучину ещё больших бедствий.
Кирддин придётся оставить. Ещё немного – и один из ключевых миров окажется в руках или, вернее, лапах Созидателей Пути, а допустить этого Хедин никак не мог. И, как бы ни были интересны и важны для него военачальники быкоглавцев, равно как и стоящие за ними – приходилось засучивать рукава и браться за давным-давно привычное, успевшее едва ли не надоесть дело.
Спасать мир. Очередной, один из множества. Лечить симптомы, а не болезнь.
Он бывал в Мельине, носился по его небесам коричневокрылым соколом. Вместе с Ракотом они похоронили Мерлина в мельинской земле, вместе, остолбенев, смотрели, как Спаситель благословил могилу великого мага и как Он ушёл – неторопливо, спокойно и скорбно, опираясь на посох, словно и впрямь чувствуя усталость от великих трудов. Может, перенацелить главный удар туда?
Хедин поднялся, расправил плечи, хрустнул суставами. Читающий со своими шарами – невдалеке, вперившись в мягкое сияние, заключённое внутри сфер. Что видится ему там, какая волшба?..
Многие века Читающие охотятся за каждым заклятьем, которое можно приписать падшим Молодым Богам, – безо всякого успеха. Ямерт, владыка света, Ямбрен, хозяин ветров, Яэт, повелитель мёртвых, Ялмог, хозяин вод, Ятана, мать зверей, Явлата, хранительница звёзд…
Шестеро. Только шестеро, потому что седьмая, Ялини, хозяйка зелёного мира, отреклась от них, прошла искупление и тоже исчезла, не пожелав присоединиться ни к нам, ни к своей падшей родне..
Были, конечно, и другие – Ярдоз, хозяин пылающих земных недр; Яргохор, водитель мёртвых Хьёрварда; Ялвэн, распорядитель холодов и ключарь снежных кладовых; Ярмина, дочь самого Ямерта, смотрительница утренних и вечерних зорь – меньшие, младшие из числа Молодых Богов.
Почти забытые имена. Сейчас Хедин опять и опять повторял их, точно заново пробуя на вкус. Сколько сил отдано было борьбе… как сладок был миг триумфа, миг, когда они с Ракотом поняли, что победили – не просто одолев силой оружия, но превзойдя твёрдостью духа. Молодые Боги не выдержали угрозы Неназываемого, и Упорядоченное предпочло новых хозяев. Впрочем, скорее «распорядителей», нежели «властелинов»… След Молодых Богов так и не отыскался. Падшие боги исчезли, словно растворившись в безбрежных океанах Упорядоченного. Уж не помог ли кто поверженным, лишённым былых сил богам? Кто? Да хоть те же Дальние. Значит, не исключён союз обоих вероятных противников.
Познавший Тьму отдавал быстрые приказы. Читающий уже нырял в незримых потоках Силы, омывавших Кирддин, искал нацеленные вражьи заклятья; поспешно свертывая лагерь, поднимались полки, готовясь к новому маршу; сам Хедин решительно смёл тавлейные фигурки в мешочек, поднялся…
Сквозь пламенеющий портал прыгнул первый быкоглавец, ошарашенно повертел рогатой башкой. Четырёхрукий, как и предупреждала Гелерра, он разом мог орудовать и здоровенной секирой, держа её верхней парой ручищ, и щитом вкупе с малым топориком – эти были снизу.
Да, из быкоглавых вышли отличные воины. На локоть выше обычного человека, в два раза шире плечами. Страшная секира сметёт любую защиту, проломит любую броню, кроме разве что выкованной гномами.
Увидав Хедина, быкоглавец злобно взревел, размахнулся секирой; левая нижняя рука подняла щит.
За первым быкоголовым великаном последовали сразу трое его собратьев, следом – ещё и ещё. Только-только начавшая оживать трава Кирддина втаптывалась в землю тяжеленными, подбитыми железом сапожищами – в каждый из них обычный человек с лёгкостью засунул бы обе ноги.
Четыре, девять, шестнадцать – число быкоглавых росло.
Хедин не обнажил никакого оружия. Просто стоял, скрестив руки на груди, и пристально глядел на нового врага.
Да, конечно, Гелерра права. Познавший Тьму тоже слыхал об этих созданиях, как, впрочем, и о сотнях, тысячах других рас и племён в пределах Упорядоченного. Но для его целей быкоголовые обитатели степей и гор отдалённого мирка не годились – особым умом они не отличались, лишь жуткой силой. Встречались, конечно, исключения.
Потребовалось совсем немного времени, чтобы вспомнить их язык – или, вернее, просто заговорить так, чтобы тебя поняли. Ещё одна небольшая преференция Нового Бога, пользующегося (во всяком случае, до недавнего времени) благорасположением самого Великого Орлангура.
– Вы напрасно явились сюда, – медленно произнёс Познавший Тьму. – Мне не нужны напрасные убийства безо всякой цели. Впрочем, если вы так уж горите желанием расстаться с жизнями и до срока отправиться в смертные пределы, милости прошу. Мне как раз необходимы добровольцы для жертвоприношений. Магия крови, изволите ли видеть…
Он очень надеялся, что в стремительно растущем клине увенчанных рогами голов найдётся хоть одна, которая поймёт, кто сейчас оказался перед ними.
– Пусть выйдет решивший, что я – это враг, – продолжал Хедин, видя, что быкоглавцы принялись недоумённо переглядываться.
Ответом стала ударившая прямо в лицо арбалетная стрела.
Закалённый стальной оголовок с хрустальным звоном разлетелся пылью невидимых глазом осколков. Древко мягко скользнуло в ладонь Познавшего Тьму.
– Кто сказал, что меня надо убить? – невозмутимо повторил он.
От лагеря уже спешили его подмастерья, и Хедин тотчас вскинул левую руку раскрытой ладонью вверх – приказ немедля остановиться. Быкоглавцы пусть себе стреляют. Если он узнает то, что собирается узнать…
Из портала выплеснулось уже несколько сотен рогатых созданий. Обтекая недвижного Хедина, крылья этого войска вдруг кинулись вперёд, устремившись прямо на замершие шеренги подмастерьев Нового Бога.
«Кто управляет ими? Какие заклятья?» – резко бросил Хедин, обращаясь к Читающему. Тот невозмутимо продолжал нависать над своими шарами – точно и не неслась с рёвом прямо на него лавина рогатых громадин. «Нет никаких заклятий, Познавший Тьму».
Хедин смотрел в глаза замершего прямо напротив него секироносца. Ничего в них особенного не крылось, ни сверхъестественной злобы, ни особой кровожадности. Обычные глаза не шибко озабоченного мыслительной деятельностью существа, каких несчётно в Упорядоченном.
– Что тебе пообещали здесь? – На сей раз Познавший Тьму вложил в голос самую малость власти.
Быкоглавец издал неразборчивое бульканье, судорожно передёрнулся и ринулся на Хедина, замахиваясь чудовищным топором.
Древко оружия рассыпалось мелкими щепками, тяжеленное лезвие просвистело мимо Нового Бога, шлёпнувшись наземь где-то далеко за его спиной.
– Кто привёл тебя сюда?
Ульвейн с Гелеррой так и не получили внятных ответов на эти вопросы. Как всегда, всё приходилось делать самому.
Арбалетчики быкоглавцев дали первый залп, целясь в неподвижных подмастерьев Хедина – напрасная попытка. Наконечники дробились, древки ломались, ни один болт даже не долетел до цели.
– Кто послал тебя?! – Взгляд Познавшего Тьму вбуравливался под толстый череп быкоголового.
Противник Хедина зашатался, схватился за горло и опрокинулся. Мёртвый, как камень.
В этот момент рогатые собратья погибшего сцепились наконец с подмастерьями Хедина, и Новому Богу поневоле пришлось отложить дальнейшие расспросы.
Быкоглавые, казалось, не имели никаких шансов с самого начала. Идти против Хедина, Познавшего Тьму, – всё равно, что самому прыгать с утёса, навязав на шею камень потяжелее.
Новому Богу ничего не стоило заставить всех своих врагов просто умереть. Без глупостей вроде огня, молний или тому подобного. Просто взять – и исторгнуть жизнь, прекратить её течение в один неразличимый миг. В незапамятные времена Истинным магам подобное запрещал закон Древних; нынешнему Хедину это тоже запрещалось, но уже другим законом – его Познавший Тьму поминал, наверное, чаще всего остального.
Распорядитель Упорядоченного не мог даровать своим подмастерьям бессмертия или неуязвимости. Не мог наделить их силой тысячи горных великанов или одарить их мечи способностью рубить сталь с той же лёгкостью, что и ничем не защищенную плоть. Не мог превратить их в полубогов, одним мановением руки сметающих со своего пути многотысячные армии…
Вернее – мог. Закон Равновесия ничего не запрещал напрямую. Он лишь управлял последствиями.
Битва мгновенно вскипела, словно в старые добрые времена – только сейчас вокруг раскинулась оживающая земля Кирддина, а не серые скалы Хединсея. Мятежный маг некогда обрушивал на врагов волны пламени; Новый Бог мог лишь оборонить себя.
Вокруг Хедина сгустился чёрный кокон. Непроницаемый снаружи, изнутри он представлялся совершенно прозрачным, названный брат Ракота видел и слышал всё, что творилось на поле боя. Шестеро или семеро быкоголовых ринулись на него, изо всех сил обрушивая огромные секиры на магическую защиту. Нанести ей ущерба они могли не больше, чем комары поверхности скалы, взбреди им в их крошечные головы безумная идея вонзить хоботки в камень.
Подмастерья Хедина привыкли иметь дело с самым невероятным противником. Их не смущали ни рост, ни сила, ни блеск оружия. Накатившую волну быкоглавцев они встретили спокойно, хотя какое уж там «спокойствие» ввиду смертельной опасности? Просто в подручные к Новому Богу попадали лишь такие, кто умел заставить собственный страх придавать новые силы, а не отнимать те, что были. Быкоглавцев встретил настоящий вихрь – и обычных стрел, и тех, что несли магическую начинку. Чарами среди подручных Хедина владел каждый, и соратников Нового Бога не сдерживало никакое Равновесие.
Четырёхрукие храбрецы проваливались в источающие огонь ямы, их обращало в ледяные глыбы, пластинчатые доспехи лопались, и на открытые раны набрасывались полчища пожирающих кровоточащее мясо насекомых. Хедин видел, как Ульвейн, крутясь, словно волчок, с двумя тонкими, слегка изогнутыми зльфьими саблями в руках, ловко уклонился от взмаха чудовищной секиры, поднырнул под щит и ударил – снизу вверх, остриём в нижнюю подмышечную впадину. Видно, там проходили артерии – изпод руки быкоглавца хлынул настоящий поток крови, рогатая голова запрокинулась, и он рухнул.
Хедин, конечно, мог закрыть портал, разорвав связь миров, и, конечно, этого не сделал. Пусть идут, пусть все ворвутся сюда, в Кирддин. Его подмастерья уже освоили магию этого мира, они легко чувствуют течение Силы, это куда лучше, чем очертя голову бросаться в портал – по другую его сторону всё может оказаться совсем по-иному.
Повинуясь неслышимой команде Нового Бога, подмастерья медленно пятились, уступая быкоглавцам поле боя. Из портала вырывались новые и новые сотни рогатых воителей, но к этому Познавший Тьму был готов. Ему требовались командиры, и он их получит.
Неподвижный чёрный кокон застыл прямо напротив раскрытой пасти пылающего портала; серые волны лишь бессильно бились о его поверхность.
Познавший Тьму повернулся спиной к порталу и неспешно зашагал вслед за валом четырёхруких воителей, аккуратно огибая мёртвые тела. Его подмастерья знали своё дело: сколько раз им приходилось биться с такими вот силачами, чьи хозяева самонадеянно решали, что могут бросить вызов Новым Богам; они привыкли. «Сделай и не умри», часто повторял им Познавший Тьму, отнюдь не требовавший от своих непременного самопожертвования и «стояния в крови по колено». Завтра будет новый день, втолковывал подмастерьям Хедин. Новый день и новый бой. Заменить погибшего в полках Познавшего Тьму – не такое простое дело.
– Я отбирал вас по одному из бесчисленного множества; вы – последняя стража Упорядоченного. Погибать вы не имеете права, понятно? Нет такого понятия, как «последний рубеж». Всегда найдётся ещё одна река, ещё один холм, ещё один перевал. Что? «Мы защищали женщин, детей и ослабевших?» – ерунда. Помните, что, решив героически умереть, вы обречёте на гибель куда больше этих самых женщин, детей и ослабевших.
Его подмастерья твёрдо усвоили урок. В отличие от Ракота, как раз свято верившего в древние «ни шагу назад!» и «не дамся живым!».
Быкоглавцы давили. Им казалось, что они побеждают – а на устилающие поле трупы сородичей они просто не оглядывались. И наверняка верили, что доблестно сражавшиеся попадают прямиком в небесные чертоги их местного бога, где рубятся в нескончаемых битвах, охотятся на невиданных зверей и пируют, не зная похмелья.
Очень может быть, что они и правы. Древние Боги, истинные Древние Боги, первые, кого исторгло из своей утробы Упорядоченное, там, где искры дыхания Творца соприкоснулись с её косной плотью, пали ещё на Боргильдовом поле; но остались во многих мирах мелкие божки и полубожки, – их в своё время Молодые Боги либо просто не заметили, либо сочли недостойными внимания. Со временем эти создания осмелели; особенно после того, как в Обетованном воцарились новые хозяева, слишком занятые бесконечной войной с Неназываемым, чтобы особо обращать внимание на шалости мелких собратьев приснопамятного Бога Горы.
Сам Шарэршен тоже тут, где-то в гуще боя, наверное, один из самых преданных названным братьям подмастерьев. Старается, отрабатывает свободу.
Хедин ожидал, что быкоглавцы попытаются опрокинуть его полки; однако вместо этого рогатые воители вдруг вздумали резко выйти из боя – словно кто-то вовремя отдал им нужную команду. Стремительно разбившись на десятки и пятёрки, огрызаясь арбалетными выстрелами, они отходили к совсем недавно ожившим зарослям, забросив щиты за спину и не боясь предстать перед противником трусами. Познавший Тьму замер, сердито сдвинув брови.
Этого манёвра он не понимал. Да, быкоголовые понесли потери, но дух их не был сломлен, они сражались яростно и – Хедин готов был поклясться! – за миг до этого не помышляли об отступлении. Но кто-то очень быстро разобрался в происходящем и отдал единственно разумный приказ.
Чтобы справиться с подмастерьями, требуется куда больше двух десятков тысяч четвероруких силачей, пусть даже решительных, неустрашимых и свирепых.
Хедин едва удержался, чтобы не заорать: «Стойте! Вы куда?!»
Подмастерья не разрушили строй, не соблазнились истреблением бегущих. Вслед быкоглавым ударила магия, по-прежнему вырывая десятки из откатывающихся серых шеренг, но истребить всех чародейство не могло. Большинство рогатых воинов невредимыми достигли спасительного леса и растворились в его глубине.

* * *

Рыцари Прекрасной Дамы не нуждались в зажигательных речах перед боем, а во время сражения – в чьих-то командах. Сейчас они застыли, окружив диковинный чёрный шатёр, по воле Ракота Заступника заключивший в себя неведомых стрелков. Бывший Владыка Мрака неспешно приблизился.
– Славные какие, – только и хмыкнул он, завидев рогатые головы, по четыре могучие ручищи и серую чешую брони, облегающей вздутые мышцы.
Пленники держались с истинным стоицизмом, очень быстро усвоив, что бросаться на чёрные стены совершенно бессмысленно. Десятка четыре, они со спокойным равнодушием уселись прямо на землю. Неподъёмная для людей тяга Зидды их, похоже, совершенно не волновала. Никто не бросил оружия, напротив, все держали наготове самострелы. Ракот усмехнулся. Он любил подобные схватки.
Красный плащ соскользнул с широких плеч, клинок поудобнее лёг в ладонь. Названный брат Хедина дал рыцарям знак оставаться на месте и спокойно шагнул сквозь чёрную преграду – она не могла задержать собственного создателя.
Быкоголовые воины, как один, вскочили на ноги. Самый быстрый успел разрядить арбалет прямо в живот вражьему чародею.
Ракот проделал старый, но по-прежнему зрелищный трюк – клинком небрежно отшиб железный дрот в сторону.
– Кто хочет сразиться со мной по-честному, один на один? Свобода для всех вас, если одолеете меня!
Повелителю Тьмы, привыкшему отдавать приказы самым удивительным созданиям, не потребовалось много времени, чтобы освоить простой и грубоватый язык четвероруких воинов.
– Как же, «по-честному»! – вдруг рыкнул один из быкоголовых. – Эвон, стрелу отбил! Ты любого располосуешь, плюнуть не успеет!
Ракот усмехнулся.
– Замечательно, что поняли – оружием с нами не справиться, даже окажись вас тут в сто раз больше, – невозмутимо ответил он. – Тогда ответьте, кому вы служите, что охраняете в этих местах? Ответите – отпущу всех. Нет – живьём зарою под ближайшей пирамидой. И не думайте, – со зловещей ухмылкой добавил Ракот, – не думайте, что я дам вам умереть смертью истинных мужей. Нет. Забью во-подземь, но сами живы останетесь. До того мига, пока не рассыплется чёрным прахом само солнце этого мира. Ну, что скажете?..
Быкоголовые угрюмо молчали. Никто не бросился на неодолимого противника, даже, в приступе отчаяния, и это было хорошо. Ракот не очень рисковал – подобные народы-воины почти всегда считают самым важным в своей жизни «правильную смерть», смерть в бою, «смерть воина». И куда страшнее пыток и боли для них угроза лишения посмертия, того, что они считают достойным себя.
– Змеи, – вдруг сказал быкоглавец, тот самый, что посмеялся над предложением «честного боя». – Змеи нам за то платят, чтобы мы всяких-разных к пирамидам не подпускали.
– Какие змеи? Опиши! – потребовал Ракот.
…Быкоголовый закончил, и стены призрачной темницы рассеялись. Рыцари вскинули было оружие, но рогатые воители держали слово – прошли мимо недлинной цепочкой и потрусили к далёкому лесу.
– За мной, – Ракот махнул рукой в сторону пирамид. – Взглянем поближе на эти куличики.

…Отправиться в Мельин Хедину никак не удавалось. Быкоголовые рассыпались по окрестным лесам, но волновало Познавшего Тьму отнюдь не это. То здесь, то там вокруг его лагеря один за другим открывались новые порталы, и тот, кто творил их, явно знал своё дело. Уже не один, добрую дюжину миров соединяли с Кирддином пылающие призрачным огнём арки; и сквозь все те порталы двигались целые сонмы самых разных существ, не только быкоглавцев.
Можно было оставить Кирддин, никакая «осада» не удержала бы Познавшего Тьму и его подмастерьев, но как уйти, если, как кажется, можно в следующий миг ухватить за шкирку тех, кто устроил всё это безобразие?..
Скоординированность атак изумляла. Если это Дальние, то решающие сражения придётся устраивать в таком месте, где никакие порталы открыть в принципе невозможно и куда можно добраться только старым добрым способом – пешим порядком через Межреальность, совсем не так, как шло на штурм Авалона войско хединсейского тана. Он не мог оставить Кирддин. Не мог бросить своих подмастерьев – как оказалось, против такого вторжения им не устоять без его, Хедина, помощи. Он обязан был оставаться здесь и просто потому, что враги видели только его, и это давало гарпии с вампиршей лишние шансы.
А Мельин… в Мельин пришлось отправить подмогу во главе с Ульвейном.
Вестей ни от Гелерры, ни от Эйвилль по-прежнему не приходило. Неужели он ошибся в вампирше?.. Нет, об этом и подумать невозможно.
Она сделает то, что от неё требуется. То, чего ждёт от неё он, Хедин.

Глава первая

Свет в глазах Фесса померк, но сознания некромант не потерял. Правую руку оцарапали шипы на броне драконицы, под левую его подхватил Этлау. Магия вновь свободно текла сквозь них, заставляя кровь бодрее струиться по жилам. В абсолютной тьме царила абсолютная же тишина. Ни звука, ни стона, словно последний удар Салладорца разом пресёк всю жизнь в подземной камере. «Папа?» – мысленно окликнула его Рысь.
– Я в порядке, – отозвался некромант. – Ничего не вижу только.
Слева шевельнулся Этлау.
– Негаторы магии более не действуют, – кашлянув, проговорил инквизитор. – И, похоже, сударь мой Разрушитель, никого, кроме нас, в живых тоже не осталось.
– Эй, кто-нибудь! – вместо ответа гаркнул Фесс, вернее сказать, постарался гаркнуть. Тишина.
Рыся осторожно выдула струйку драконьего пламени, смешно отставив нижнюю губу и враз сделавшись похожей на причудливый светильник где-нибудь во дворце Эргри или Арраса.
Подземелье оказалось пусто – ну, если не считать валявшиеся на полу груды одежды и доспехи, скрывавшие полуистлевшие костяки. Этлау нагнулся, откинул задравшуюся полу плаща – на него из-под шлейного наличья взглянул нагой череп, словно из раскопанной древней могилы.
– Ай да Эвенгар, – покачал головой инквизитор. – Ай да Салладорец. Как же это наши смогли завалить его в тот раз?..
– Они его и не завалили, – отозвался некромант, опускаясь прямо на пол – ноги отказывались держать. – Это он сам так решил, похоже. Представил дело, как свою гибель, а в саркофаге лёжа думал, размышлял и планировал. Наверняка ещё и беседовал с Сущностью. Почти уверен, что всё это – Её план.
Инквизитор, вполголоса бормоча по привычке молитвы, стал обходить камеру, склоняясь над костяками, подающими первые признаки «жизни». О собственном «отступничестве» он, похоже, напрочь забыл.
– А вот почему мы-то уцелели, а, некромант? – спросил он, не поворачиваясь. – Что нас спасло? Не хочется верить, что мы и впрямь только и можем, что играть на руку этому чудищу…
– Кто это говорит «мы»? – хмыкнул Фесс. – Салладорец, когда говорил, упоминал только меня. Это я, по его мнению, сугубо предсказуем и не способен ни на что, могущее «удивить Эвенгара».
– Ты забыл, некромант, что мы уже довольно давно стоим спина к спине?
Фесс усмехнулся.
– Ну да, ну да, преподобный. Если бы не та комедия, что ты стал разыгрывать в самом начале…
– Какая такая комедия? – быстро и растерянно пробормотал инквизитор.
– Да вот такая. Заставить меня поверить, что ты действительно преследуем Святым Престолом.
– А, вот ты о чём… – вздохнул Этлау, завершая свой печальный обход. – Ну да, верно – мало у нас с тобой, Неясыть, теперь секретов друг от друга. Успел ухватить воспоминание-то. Догадался, молодец. Хотя я, собственно, и не сомневался…
– И я не сомневаюсь, что ты не сомневался… – Рысь фыркнула, выпустив целую струю пламени, окатившую потолок, и весьма выразительно уставилась на ссутулившегося инквизитора.
– Это была их идея, – виновато развёл руками Этлау. – Я, конечно, с себя вины не снимаю. Понтифику нужен был выход из Эвиала, ну, а мне… Вопросы мои шли от меня, а не от Курии, некромант. Надеюсь, хоть это-то ты понимаешь.
– Это-то я понимаю. А другого в толк не возьму – с кем ты, инквизитор? Мой путь ясен – я должен избыть Западную Тьму. А ты, чего ты хочешь, Этлау? На твой первый вопрос я ответил, если ты помнишь. Я нашёл Сущность в тебе, преподобный.
– Да, Сущность и Спасителя и ещё что-то третье, чему у нас пока нет ни слов, ни понятий, – кивнул Этлау. – Я помню, мэтр Лаэда.
– И что теперь, преподобный?
– Полагаю, – медленно проговорил Этлау, – я уже отвечал тебе.
– «Остановить Её», ты об этом?
– Именно. Но… не только. Я ведь усомнился и в Спасителе, верно? И я недаром вспоминал пророчества Пришествия. Не забыл, некромант?
– Разрушитель, Отступник и прорыв Тьмы.
– Похвально, похвально, ты слушал меня со вниманием… – Этлау скривился. – Никак не отвяжется эта дурацкая манера вещать, – пожаловался он. – Так вот, мэтр, нравится тебе или нет, но мы с тобой – это именно Разрушитель с Отступником. А прорыв Тьмы… разве то, что мы видели только что и что пережили, не есть оный прорыв?
– Не слишком ли громкие слова, Этлау? Это был всего лишь удар Салладорца…
– Удар, снёсший аркинские негаторы, а уж они, поверь, кое-чего стоят, – перебил инквизитор. – И я подозреваю, что на поверхности нас ожидает невесёлое зрелище. – Недобитые птенцы, зомби Клешней?.. – Ты порой потрясающе наивен, Кэр. Хотел бы я тоже так… Нет, мой добрый некромант, там, наверху – прорыв Тьмы. И, если ты не знаешь, что это такое, – очень советую тебе приготовиться. Не хотелось бы тебя лишний раз откачивать.
– А как же… мои друзья? – с заминкой выговорил некромант. Этлау только вздохнул и развёл руками.
– Мы ничего не можем сделать.
Драконий огонь внезапно потух, мрак вновь задёрнул занавеси.
– Можем, всё мы можем, – прозвучал звонкий голосок Рыси. – Их надо забрать отсюда. Я отнесу их на Пик Судеб, к Сфайрату. Если им суждено… уснуть навсегда, то Пик… это хорошее место. Чистое, если ты понимаешь, о чём я, папа.
Фесс понимал.
– Что ж, ничего не имею против, – развёл руками инквизитор. – Спрячь подальше Ключ, мэтр Лаэда.
– Не Ключ, Этлау, половину, только половину…
– Ничего, и её тоже придумаем, как к делу пристроить. Пропустите, я впереди пойду. Света не подкинешь, некромант?..
Не оглядываясь, они двинулись прочь из подземной камеры, разом превратившейся в погребальный покой. Фесс засветил небольшой огонёк, поплывший перед троицей. Рысь оставалась в человеческом облике.
– Прорыв Тьмы, прорыв Тьмы… – проворчал некромант, когда они поднимались по серпантину винтовых лестниц. – Не вижу никакого прорыва… 
– Глянь сюда, Кэр.
Повинуясь команде Фесса, огненный шарик пролетел туда-сюда по длинному коридору; весь пол сплошным ковром покрывали мёртвые тела, вернее – всё те же прикрытые одеждой или латами костяки. И все они подергивались, шевелились, пытаясь дотянуться до проходящих мимо живых.
– Это ещё не прорыв, это оружие Салладорца, – упорствовал некромант. – И то сказать – почему Эвенгар удрал? Почему не вернулся за второй половиной Ключа? Она ему не важна?..
– Думаю, – спокойно заметил Этлау, – даже он не дерзнёт сунуться извне в то место, где прорвалась Тьма.
– А как же мы?
– Нам легче, мэтр, мы – непонятно почему – уцелели в самом сердце шторма.
– Вот это мне особенно интересно, – буркнул Фесс. – Нас-то что спасло?..
– Ну, если принять, что ты – Разрушитель, а я – Отступник…
– Опять ты за своё, преподобный. А Рысь как же? Или, может, это её надо в «прорыв Тьмы» записать?
– Всё шутишь, Кэр.
– Дела такие – или смеяться, или плакать…
– Это была чистая Тьма. Чистая, изначальная. Она сметёт любые барьеры и заклятья, но спасует перед чистым же Светом. А твоя дочка – Свет, – с необычной интонацией закончил Этлау. – Она – настоящий дракон, каким ему и следует быть. «Архетип», как сказали бы наши вивлиофикари. Тьма для неё – ничто, просто темнота, повод поспать, быть может. Даже если эта тьма сокрушает аркинские негаторы магии.
– Драконы не неуязвимы. Я знаю, – возразил Фесс. – Видел сам, ещё под Скавеллом.
– Я и не говорю, что все драконы такие, – неожиданно согласился инквизитор. – Другого… или другую… размазало бы в той камере по стенке, и не помогла бы никакая броня. Это Рысь. Твоя дочка. Наверное, другой у тебя и быть не могло, мэтр.
– Что-то ты стал вещать, преподобный, точно… – Фесс замялся. – Откуда ты всё это знаешь? О драконах, о Свете, о Тьме… о Рыське, наконец!
– Всё просто – ты отлично поработал, Кэр, когда показал мне мою сущность. Словно по голове пудовым молотом, но зато выковалось что-то новое.
– Жаль только, не ушло ничего из старого, – подала голос Рысь.
– Мне тоже, – кивнул инквизитор. – Но кто знает, вдруг пригодится? Там, на последнем берегу?
– До последнего берега ещё дотянуть нужно. Скажи лучше, преподобный… – Некромант вовремя прикусил язык. Потому что Рысе этот вопрос слышать совершенно не полагалось. Ведь если на неё, по словам Этлау, не подействовала «чистая Тьма» – то что случится, если драконица столкнётся с Сущностью?
«Ничего не случится, – беззвучно ответила негодная девчонка. – Прости, папа. Я… подслушивала. Но Сущность – это ведь не Тьма, верно? Мы это знаем, и ты и я. Она лишь использует Тьму, просто как оружие. Ты ведь тоже понимаешь это, папа. Так что не бойся. Я не брошусь на неё очертя голову и не постараюсь «красиво умереть». Это будет просто бессмысленно, от летящего камня Она и то претерпит больше урона…»
Она права, подумал Фесс. Сущность – не Тьма. Хотя… Этлау утверждает, что Салладорец использовал эту самую «изначальную Тьму» – но как вышло, что я ничего не почувствовал? В конце концов, взывать к Тёмной Шестёрке приходилось не раз и не два. Они – вот настоящая Тьма этого мира. Её отражения, преображения, не злые и не добрые, а если и злые или добрые – так злостью или добротой самой многорождающей и многоразящей Природы, где смерть даёт начало жизни, а жизнь – смерти.
Но ничего подобного здесь, в оставшемся позади подземелье, не было. Или Шестеро – это тоже не «чистая Тьма»?
Катакомбы Аркина встречали их жуткой, гулкой пустотой. Да ещё иссохшими костяками, словно те пролежали невесть сколько времени в самом сердце салладорскои пустыни. Эвенгар не экономил силы и не рисковал необходимостью повторных атак.
Но… если он уничтожил всех и вся в подземельях… что случилось с зависшими, по словам того же Этлау, «меж смертью и жизнью»? Что с гномом, орком и полуэльфийкой?.. В секретной камере ничего не изменилось. Во всяком случае, на первый взгляд. Те же три неподвижных тела, разве что у гнома вроде б руки были сложены чуть по-иному, или это Фесса уже подводит память?
Этлау заскрипел зубами, но решительно подхватил на плечо Прадда; невеликий ростом инквизитор почти исчез под массивным телом орка; зеленокожие руки почти что волочились по полу. Фесс сделал было движение к Рыси, но его опередила драконица, легко вскинувшая на руки неподвижную полуэльфийку, так что некроманту достался гном.
– Ничего, выберемся отсюда, перекинусь, всех потащу, – пообещала Аэсоннэ, видя изнемогающего инквизитора.

…Выбирались из подземелий они долго, несколько раз устраивая привалы. Преподобный отец-экзекутор по-прежнему твердил о «прорыве Тьмы» и об «исполнении пророчества»; Фесс, однако, слушал вполуха. Он едва мог оторвать взгляд от Рыси-первой, от бессильно свесившихся рук, мотающейся головы; нетронутая тлением, полуэльфийка и впрямь «казалась спящей», как любят говорить сказители.
– Утро наступает, – отдуваясь, заметил Этлау, когда они наконец очутились на поверхности.
– Какое ещё утро? – вокруг Фесса царила сплошная тьма. Где-то вдалеке полыхали пожары, но так – ночь как ночь.
– Он прав, папа, – Рыся аккуратно опустила свою ношу на камни двора. – Сейчас утро, но рассвет не настаёт. Тьма прорвалась.
Аэсоннэ произнесла всё это с нечеловеческим спокойствием и достоинством, как и положено гордой дочери великого племени драконов.
– Не вижу ничего страшного, – проворчал некромант.
– Не видишь? – зловеще прошипел инквизитор. – А ты глянь повнимательнее, туда, к воротам!
…В толстых стенах Курии испокон веку хоронили её отличившихся слуг. Выдалбливалась неглубокая ниша, замотанное погребальным саваном тело вкатывалось туда и замуровывалось. Поверх водружали мраморную плиту с соответствующей эпитафией; сейчас эти плиты, истёртые ветрами времени, с треском лопались, звонкий дождь мраморных брызг барабанил по гранитным плитам двора; из раскрывающихся могил один за другим выбирались скелеты, таща за собой полуистлевшие грязные тряпки погребальных холстин.
– Неупокоенные. В самом сердце Аркина, где нас всегда защищала Святая магия, – хладнокровно проговорил инквизитор. – Могли подняться все остальные погосты, но только не этот. А уж что делается сейчас в крипте кафедрального собора…
– Все архипрелаты собираются вместе, – хихикнула Рысь. Дерзкую драконицу, казалось, уже ничто не могло испугать..
– Ну, лезут мертвяки, ну и что? – не уступал некромант. – Неупокоенность я чувствую, не без того, но кроме неё – ничего. И этот самый «прорыв Тьмы» – он только здесь, или по всему Эвиалу?
– Пока только здесь, – отозвался Этлау. – И пока это только неупокоенные. А очень скоро повалят всякие твари и тварюшки… навроде тех, что славно погуляли в Эгесте после твоего туда визита, мэтр Лаэда. А потом… авторы «Анналов Тьмы» напридумывали ещё немало, но я бы не стал обращать внимание на плоды их воображения.
– Они вообще ничего не предсказали? – невинным голоском осведомилась Рыся, не сводя взгляда со скелетов, неуклюже барахтающихся среди мраморных обломков.
– Ну почему же… В том, что первой стадией прорыва Тьмы станет разупокаивание даже самых надёжно укрытых погостов, соглашаются все до единого толкователи.
– Папа, в Эгесте ты же смог отразить Сущность, да, папа?
Некромант ответил не сразу.
– Да, дочка, смог. Хотя… не уверен, что я Её именно «отразил», скорее Она отступила сама…
– Потому что поняла, что ты – на правильном пути, – подхватил Этлау. – На пути к воплощению Разрушителя. И совершенно неважно, что ты сам для себя отверг эту роль. Иногда действительно все наши поступки оказываются во вред, – он начал было поднимать палец, досадливо сжал кулаки, оборвав движение.
– Я не Разрушитель. И ты это знаешь, инквизитор.
– Ты думаешь, что ты не Разрушитель, – мягко поправил его Этлау. – Я лишь вновь и вновь удивляюсь Её хитрости. Она предусмотрела всё, и даже возможность того, что Её избранник попытается уйти от своей участи, восстанет против Неё, но всё равно, водоворот понесёт его к одной-единствённой точке, в которой… всё и решится.
– Думаю, что задерживаться тут не стоит, – спокойно заметила Рысь, кивая на неупокоенных. Скелеты тем временем сумели разобраться, что к чему, и молчаливым строем двинулись к застывшему некроманту и его спутникам.
Мгновение – и вместо жемчужноволосой девушкиподростка появился могучий дракон. Гибкая шея изогнулась, голова выразительно кивнула на неподвижные тела.
Аркинские негаторы более не действовали. Рысь, Прадда и Сугутора на драконьей спине удерживало чародейство. Фесс и Этлау взгромоздились следом, и Аэсоннэ, с некоторым усилием взмахнув крыльями, оторвалась от земли, пусть для этого ей и пришлось пробежаться по двору, словно дикой гусыне. Неупокоенные проводили их равнодушными взглядами.
От великого города, где вздымались шпили бесчисленных соборов, где тянулись длинные торговые улицы, где некогда бросали якорь корабли со всего света – не осталось почти ничего. Кое-где догорали пожары – их некому стало тушить; среди развалин, точно муравьи, копошились фигурки в ало-зелёном: остатки армии Клешней смогли таки овладеть руинами Аркина.
– Где поури?! Где птенцы? – вырвалось у некроманта. «Поурив полном порядке. Птенцам, боюсь, крепко не поздоровилось, многие так и вовсе ушли, – отозвалась драконица. – Я велела карликам убираться из Аркина как можно быстрее. Надеюсь, большинство успело – это полезные слуги». Вокруг по-прежнему царила темнота – беззвёздная и безлунная. Небо казалось задёрнутым сплошной непроглядной завесой, даже не облаками, живыми, несущими в себе дождь.
– Многие ушли, – вслух повторил Фесс. А город-то стоит…
– Ты о чём, некромант?
– Птенцы Салладорца «сливались с Тьмой», пока дрались в городе. Наверное, когда иссякала заёмная сила Эвенгара, птенцы уходили. Но Аркин остался. Никакого сравнения с тем же Арвестом!
– Да уж, – поёжился инквизитор. – Арвест. Бррр… до сих пор дрожу. Неприятное это занятие – умирать, доложу я тебе, сударь мой Неясыть… Прости, отвлёкся. В общем, что-то тут не то. Тогда на весь город одной Атлики хватило.
Фесс помолчал, вспоминая. Да, Атлика… инквизитор прав, что-то с тобой и впрямь не то. Притащила трактат Салладорца. Откуда взяла, спрашивается?
– Этлау, а святые братья вообще часто ловили кого-то на этот самый «Трактат о сущности инобытия»? Ну, из-за меченых рун?
– Понимаю, о чём ты, – задумался Этлау. – Нет, нечасто. За последние пятьдесят лет – и вовсе никого.
– А ведь Атлика орудовала в Ордосе, – напомнил некромант. – Потом появилась в Арвесте, уже с трактатом. Стёрла город с лица земли… и исчезла. Другие птенцы вон, тоже уходили… хотя что я Аркин поминаю, когда Салладорец воскресал, один из его последышей отправился к своей любимой Тьме – и ничего. Только саркофаг раскололся.
– Ты хочешь сказать, что Атлика – не та, за кого себя выдавала?
– Подозреваю, – буркнул Фесс. – Что-то слишком уж много тут совпадений.
– А какой смысл уничтожать Арвест, если не отбить вторжение Клешней? – возразил инквизитор, однако Фесс не ответил – смотрел вниз, на окутанные серой хмарью руины Святого города. Пожары угасали сами собой, словно чистое пламя, пусть даже и разрушительное, не способно было гореть в заполнившемся туманом воздухе. Инквизитор заметил, куда смотрит Фесс, взглянул тоже, передёрнулся.
– В Аркине не осталось никого живого, – хрипло проговорил Этлау. – Тьма растекается окрест. Вскоре, как утверждают «Анналы», она должна остановиться… но потом отсюда начнётся Её последний поход.
– Будет тебе, накаркаешь, – буркнул некромант.
– Куда уж тут каркать… смотри, мэтр, наступает твоё время. Я помогу всем, чем только смогу, – нет больше ни Курии, ни понтифика, ни мастеров Святой Магии… ничего нет. Только мы с тобой.
– Ордос. Волшебный Двор…
– Надо б освободить Мегану, – слабо усмехнулся инквизитор. – На её месте я б, наверное, поступил точно так же. Отступник не имеет права жить – однако ж мы с тобой живём, и Салладорец, получается, выступил на нашей стороне, дал нам свободу…
– Нашу свободу мы взяли сами, – отрезал Фесс.
– Будет тебе, будет… пустые это словеса, Кэр. Не знаю, во что превратится Аркин под пологом Тьмы, но, боюсь, это место проклято уже навсегда. Церкви Спасителя уже не подняться… если только Он сам не соизволит спуститься в Эвиал.
В отдалении тёмный западный горизонт пересекла огнистая черта. Затем мелькнула ещё одна, уже на севере.
– Всё падают и падают… – проворчал Этлау. – А что это падает – ума не приложу. Сроду у нас ничего подобного не случалось, и в хрониках ничего не вычитаешь…
Ну да, закрытый мир, мельком подумал Фесс. Что на самом деле может тут падать?..
«Поури останутся тут, неподалёку, – услыхал некромант. – На всякий случай».
– А наши зомби??
«Папа, – усмешка в голосе драконицы была едва заметна, – они уже не наши. С того самого мгновения, как Салладорец нанёс удар, и Аркин… изменился. У них теперь новая хозяйка».
И вновь ты права, Аэсоннэ. Что ж это со мной? Не чувствую простейших вещей, азбучных, как говорится. Конечно, Сущность, мать и исток всей неупокоенности, уже их перехватила. Плохо, но по сравнению со случившимся…
Вокруг Аркина странная темнота растекалась вширь, и весна умирала. Власть брало серое безвременье, сильно и неприятно похожее на вечный сон, который уже не закончится очередным пробуждением. Леса застыли недвижные, облетевшие, и ветер не шевелил нагих ветвей – ветры тоже умерли, всякое движение в воздухе и на земле пресеклось. Реки держались лучше и дольше. Текучая вода вообще одно из надёжных средств от неупокоенности. Одиночный мертвяк может и не перейти простого ручья, если, конечно, это обычный труп, сам выкопавшийся из земли, а не подъятый силой некроманта – иначе зомби Фесса никогда не вошли бы в реку, схватившись в приснопамятном бою с птенцами Салладорца.
…Но сейчас сдавались и реки. Русла застывали, словно в них струилась не лёгкая вода, а тяжёлая глинистая взвесь; поверхность сделалась неправдоподобно ровной, гладкой, словно зеркало, только, в отличие от настоящих зеркал, в этих ничего не отражалось – даже оцепеневших деревьев, что застыли над поражёнными немощью протоками. Хорошо, что деревни опустели, ещё когда армия Фесса только приближалась к Святому городу; некромант от всей души надеялся, что Сущность соберёт здесь невеликую жатву.
А потом в единый миг всё изменилось – Аэсоннэ пробила завесу распространяющегося сумрака. И внизу вновь зазеленело – весна пришла в аркинские пределы, ранняя и дружная. Шёл Месяц Воды, уже наступила его середина, и здесь, на границе Святой Области и Эгеста, снега давно отступили, а чёрные ветви в очередной, бессчётный раз выбросили готовое к бою воинство лопающихся почек, бьющих в небосвод зелёными оголовками.
– Благодать, – выдохнул Этлау. – Словно и нет никакой тебе Тьмы…
– Благодать, – согласился некромант. – Однако… не дает мне покоя эта Атлика.
– Мне тоже, – признался инквизитор. – Но… если она служит, скажем, тому же Салладорцу, то зачем отражать нападение Клешней, пусть даже и такой ценой?
– Другая у неё была миссия. – Фесс старался вспомнить сейчас мельчайшие подробности – Клешни отбить – так, побочное, но полезное.
– Гм, полезное… тебя, некромант, определить в Разрушители.
– Быть может. Уж слишком настойчиво она мне подсовывала тот трактат.
– Значит, она служила Западной Тьме?..
– Едва ли. Клешни ведь тоже с Её руки кормятся.
Инквизитор раздражённо хрустнул пальцами.
– Но она ведь не из магов!
«А кто ж её теперь-то знает, – подумал Фесс. – Не из магов Долины, верно. И… я слишком привык думать, что, кроме нас, второй такой общины чародеев нет и не было. А что, если я ошибаюсь? Если действуют тут, в Эвиале, какие-то ещё сущности, мне неведомые? Может, они и Эвенгара сподвигли на его дела? Мне-то в Ордосе словом не с кем было перемолвиться, а Салладорец – школу создал. Набрал последователей. Написал трактат… стоп, а как он его размножил? Это ж какой труд нужен! Писцы, опытные переписчики… откуда им взяться? Кто тогда был грамотен, кто до такой степени разбирался в рунах, чтобы всё скопировать правильно? Тут ведь штрих на полволоса сдвинешь, как говаривал Парри, и всё, нету заклинания!
Тьма и Свет, как я не замечал этого раньше? Кто же помогал Салладорцу в самом начале?!
Откуда взялись последователи, эти самые птенцы? Он что, выходил на площади и проповедовал? Конечно, Академия – самое свободное место во всём Старом Свете, но такого не потерпел бы ни один ректор. Быть может, к Эвенгару и впрямь отнеслись со снисхождением, всё-таки свой; недаром ведь гонялась-то за ним Инквизиция, а не Белый Совет. Но всё равно – так просто набрать учеников у него бы не вышло. Или вышло бы, но за долгие годы – тайные общества, тройки, пятёрки, где рядовые знают только своего набольшего; а тут за считаные месяцы – целая школа, верные аколиты, ячейки по всему Эбину, Семиградью, Эгесту, Мекампу! Как там говорил Даэнур, если не врал, конечно же: «Трактат „О сущности инобытия“ он написал за три месяца. Я не знаю, как ему это удалось. Он не ел, не пил и не спал. И не пользовался никакими источниками, не списывал ничего у древних. Он просто ставил опыты. С Тьмой. И, разумеется, ставил он их над самим собой». Х-ха, опыты он ставил. Ему же просто продиктовали этот трактат.
Нет, погоди, это ты уже завидуешь. Не продиктовали, конечно же. Но что помогли – это почти наверняка.
Кто помог? Сущность? Возможно… Тогда Атлика – тоже из числа Её избранных слуг? Нет, не сходится. Тогда она бы и пальцем не тронула ворвавшихся в Арвест. Или… тронула бы? Иногда мне кажется, что Сущность – не едина. Порой Она словно сама с собою борется… Или тут всё ещё сложнее? И в Эвиале сошлись какие-то иные, мне совершенно неведомые игроки, просто использующие то, что подвернётся?..» Руки сами сжались в кулаки, некроманта затрясло.
«Ты видел только то, что хотел видеть. Весёлую девчонку, быть может подружку, потом – фанатичную последовательницу Эвенгара. Ты всегда относился к фанатикам с пренебрежением, их ограниченность, их слепота только поддерживали твои «широту познаний» и «открытость взгляда». И не замечал очевидного! Что Атлика появлялась исключительно там, где надо и когда надо; что она, именно она стала причиной твоей кровавой распри с Инквизицией; она подсунула тебе Трактат и настойчиво склоняла «почитать» его; а потом просто уничтожила Арвест, словно показывая тебе пределы своей силы, и исчезла. Верить своим глазам в таких случаях нельзя – Атлике, если она маг, ничего не стоило навести сложную иллюзию, а самой скрыться – хотя бы по тем же «тонким путям», о которых говорил Сфайрат. Так что это, маски? Стоп, обряд в, катакомбах, Атлика и Маски – они заодно? Слишком мало ты ещё знаешь, братец Кэр, о тех, кто действительно играет в Эвиале. Пешка ты, как ни крути, хоть и рвущаяся к краю поля…»
– Что-то надумалось, Неясыть? – осведомился Этлау, не нарушавший размышлений некроманта.
– Только то, что с Атликой не всё так просто, – честно признался некромант. – Но вот с кем она, за кого стоит – не знаю.
«Если я её встречу, то, ручаюсь, папа, ты это узнаешь», – посулила Рысь-Аэсоннэ, даже и не подумав извиниться за то, что опять подслушивала его мысли.
– Только на то и надеюсь, – буркнул Фесс, решивший махнуть рукой на дурные манеры несносной драконицы. – Что б мы без тебя делали…

…Рыся мчалась, и воздух стонал под её широкими крыльями. Слева – Нарн, справа – Вечный лес, а прямо под ними – многострадальный Эгест. Где-то там безымянная деревушка, где он, Фесс, встретил Рысь-первую, чьё бездыханное тело чуть покачивается сейчас на могучей драконьей спине.
«Круг завершается», – подумал некромант. Вернее, петля, наверное, самая широкая из всех, пройденных здесь, в Эвиале. Северный Клык, башня старика Парри – степи Замекампья – Мекамп – Ордос; так завершилась первая. Ордос – Арвест – Большие Комары и другие окрестности ещё живого города – вторжение Клешней, удар Атлики и его собственное бегство: закончилась вторая петля. Нарн – Эгест – Вечный лес – Пик Судеб и конец третьей петли; четвёртая повела его далеко на юг, в Салладор и Кинт Ближний, закончившись в Скавелле, в тот миг, когда странная девчонка с исполинским чёрным мечом, тоже непонятно, кто такая, явно не местная, не из Ордоса, прервала его нелепый бой против Клары Хюммель; пятая петля легла через Чёрную башню, вырвалась из её пылающих руин, вновь метнулась к Пику Судеб, а затем вторично устремилась на полдень, словно норовя провести некроманта по всем памятным ему местам – будто бы стараясь что-то втолковать.
Он не внял немому совету. Вновь и вновь он слепо лез вперёд, точно муравей на стеклянную стенку. Уже лишившись Мечей, он всё равно не отворачивал. Это что, смелость, упорство, или глупость? Слишком много упущенных шансов. Слишком мало настоящих удач: одни потери. Лишь одно обретение – Аэсоннэ, дочка.
Что дальше? Пик Судеб, оставить там мёртвых (всё-таки мёртвых, не обманывай себя, некромант!) – и что делать потом? С половиной Аркинского Ключа, бежавшим со второй половиной Салладорцем и Сущностью, растекающейся над руинами Аркина? «Семеро против Фив», порой говаривала Клара, принеся это изречение из какого-то далёкого мирка.
И неужто Сущность предусмотрела даже такой поворот, неужто Она обращает его в Разрушителя против его воли, несмотря на его единственное и жгучее желание – покончить с Нею самой? Или Она настолько выше человеческих страстей? Настолько привыкла использовать людей как инструмент? Где он сможет остановиться и дать отпор? Где?..
И сколько у него осталось времени? Будет ли мрак растекаться из развалин Святого Города и дальше или же остановится?
Салладорец. Что-то с тобой не так. Явно не так. Выспренние речи, драматические появления… или это тоже часть плана?
Фесс забыл о свистящем вокруг ветре, о несущейся внизу земле. Что-то очень важное оказалось совсем близко, надо лишь выстроить события в правильную цепочку и дать им верное толкование. А потом всё вдруг встало на свои места. Да так, что он, сам несколько опешив от этого, смог отстраниться от мыслей об Эвенгаре и вспомнить Сфайрата.
Сфайрат… посмотрим, как ты станешь выкручиваться на этот раз. Драконам больше не остаться в стороне и не отделаться одним рейдом, как это случилось в Скавелле. Нет, им придётся вылезти из уютных пещерок, со внезапной злобой подумал некромант. И тогда…
На миг он представил себе это – восьмёрку драконов во главе со Сфайратом и себя самого, верхом на жемчужной Аэсоннэ, клином несущихся прямо на стену абсолютного мрака, перегородившего Эвиал от земли до самых небесных сфер, знающих, что это их последний полёт, и…
Тьфу, какая глупость. «Последний полёт». «Красивая смерть». Смерть красивой не бывает, можно умереть с толком или же без оного. Кэр Лаэда привык думать, что его отец погиб именно с толком – хотя последнее время некроманта всё больше одолевали сомнения. Те видения с отцом, что посещали его, пришли из глубины собственной памяти некроманта? Или же это на самом деле весточка, поданная из Серых Пределов?..
Однако бесконечная ночь, вместившая в себя столько разных событий, всё-таки уступала место утру. Солнце поднялось над Вечным лесом, разящие лучи устремились на затенённый запад и ночные тени обратились в поспешное бегство – всюду, кроме Святого города. Сотканный из мрака щит играючи отразил натиск светлого воинства.
Фесс оглянулся. Чудовищная сфера вытягивалась вверх, но, по крайней мере на глаз, не расширялась. Сперва сумеречно-серая, она заметно почернела, и если раньше сквозь пелену можно было различить уцелевшие шпили Аркина, то теперь там царила одна сплошная темень.
– Наверное так же выглядит и Сущность… – Этлау тоже поминутно оглядывался.
– Нет, не так, – отозвался некромант. – Сущность – это настоящая чернота. Не Тьма, нет – просто отсутствие всего, в том числе и света.
«А вот эту самую Тьму нельзя столкнуть с Сущностью?» – подала голос драконица.
– Знать бы, как… – вздохнул Фесс. И в самом деле, как?
На горизонте неколебимой крепостью, несокрушимой твердыней вырастал Пик Судеб, и невольно Фесс подумал, что здесь им и предстоит, наверное, настоящий «последний бой» – просто потому, что они не смогут ни сдаться, ни покончить с собой; так и будут отходить, пока спины не упрутся в холодный камень скалы.
Проносясь над Эгестом, Аэсоннэ не таилась, и люди внизу разбегались в панике, едва завидев в небе жемчужнокрылого дракона. Большинство бросались к храмам Спасителя; небось решили, что настал конец света, спешат помолиться в последний раз, попросить Его о снисхождений…
День вступил в полную силу, когда выбившаяся из сил Рыся опустилась среди горных отрогов. Впереди зияла пещера – драконице не требовалось карты, чтобы отыскать проход, ведущий к Кристаллу Магии.
А в проёме застыла человеческая фигура в полном доспехе; чуть покачивались перья кричаще-пышного плюмажа.
Сфайрат в очередной раз показал, что умеет предугадывать события. Он ждал их.
– Словно и не расставались, некромант.
– И тебе тоже привет, о многомудрый Сфайрат.
– Я смотрю, ты решил помириться со Святой Инквизицией? – усмехнулся дракон.
– Не с инквизицией. Только с одним из них.
– С Отступником, если быть точным, – вежливо поклонился Этлау.
– С Отступником… ох уж мне эти человеческие выдумки, – покачал головой Сфайрат. – Идёмте внутрь. Что ты хочешь сделать с этими телами, Фесс? А, понимаю – похоронить глубоко и надёжно, чтобы никто не осквернил их могилы? На этот счёт не сомневайся, я покажу тебе подходящее место… Стиснувшиеся было кулаки некроманта разжались сами собой. Сфайрат не смеялся. Достойное погребение считалось очень важным у драконов – достаточно вспомнить галерею бывших Хранителей в глубине Пика Судеб. И сейчас ядовитый, язвительный дракон был искренен, он на самом деле решил, что Фесс совершил хоть один по-настоящему верный поступок – привёз сюда своих погибших друзей, чтобы с честью предать их земле.
– Да простит меня многомудрый Сфайрат, но Святая Инквизиция считает, что эти трое несчастных живы.
Дракон не удостоил отца-экзекутора ответом.
Прибывшие осторожно опустили тела орка, гнома и полуэльфийки на каменные ложа в глубине одного из боковых коридоров. Отец Этлау в благоговении застыл перед Кристаллом; в отличие от Фесса он не мог заметить, что сам волшебный камень светится теперь не так ярко, а поверхность его покрылась сероватым налётом, словно бы паутиной.
– Когда ты хочешь устроить погребение, некромант?
– Я… взгляни на них сам, о мудрый дракон, разве они кажутся тебе мёртвыми? Прошло много месяцев с того дня, как… как они получили свои раны. Разве труп может сохраниться так долго?
– И это говорит мне ученик Даэнура? – поморщился дракон. – Из того, что ты не заметил наложенных заклятий, не следует, что их там вовсе нет.
– А они есть? – набычился отец Этлау, словно болея за доброе имя святых братьев. – Ты, некромант, вот что… не заваливай наглухо выход, ну к ним, туда.
– Инквизитор. – Сфайрат впервые взглянул тому прямо в глаза, и Этлау, не выдержав, поспешно отвёл взгляд. – Я позволил тебе спуститься сюда, потому что всем нам осталось уже совсем немного. Но не испытывай моего терпения и не заставляй меня сделать твой земной путь ещё короче!
– Я не думаю, что нам «осталось совсем немного», – решительно проговорил Фесс. – Мы пришли сюда с мыслями не о смерти, а о жизни, да простится мне эта патетика, многомудрый. Сущность прорвалась в Аркине, а Салладорец…
– Унёс вторую половину Аркинского Ключа, я знаю, – кивнул дракон. – Возмущения сил оказались такими, что мой кристалл отражал всё это, словно в зеркале.
– Другая половина у меня, – негромко произнёс некромант, разжимая пальцы.
Кристалл Магии полыхнул яростным, несдерживаемым пламенем: серую паутину с его боков словно слизнул огонь. Сфайрат вскрикнул и отщатнулся, закрываясь локтем; Рыся не устояла на ногах, а Этлау и вовсе шваркнуло об стену.
– Ключ… – просипел дракон, медленно отводя руку и сильно щурясь. Смотреть впрямую на артефакт он не дерзал.
– Половина Ключа, – вновь поправил его Фесс. – Вторая осталась у Салладорца.
– Никогда не думал, что человеческие руки смогут создать нечто подобное, – со вздохом признался Сфайрат, по-прежнему искоса глядя на чёрные, опоясанные огнём кубики в ладони Фесса.
– Человеческие ли? – проворчал Этлау, с трудом вставая. – Откуда это взялось в Аркине? Кто его смастерил? Первые понтифики? Не смешите меня. Они и ночной вазы не смогли б измыслить.
– Странные то речи в устах носящего рясу, – с холодной насмешкой заметил Сфайрат.
– Я – Отступник, – гордо выпрямился Этлау. – Я более не в лоне Святой Матери.
– И ты считаешь, это твоя заслуга? – хмыкнул дракон.
– Нет, не моя. Но я надеюсь сыграть несколько иную роль, чем мне навязывают «Анналы Тьмы».
– А почему, собственно говоря? – вдруг заинтересовался Сфайрат.
– Я разуверился в Спасителе, – слова эти дались Этлау с явным трудом. – Я ношу в себе Тьму, и… и что-то ещё. Я лишь пешка. И мне не нравится то, что они, двигающие меня с клетки на клетку, хотят сделать со мной, когда я пройду до конца. И со мной, и с миром.
– Ты решил, что Спаситель – не благ? – продолжал спрашивать дракон.
– Не благ, – кивнул Этлау. – Я метался, я сомневался… молился тоже… а вот сейчас, стоя перед тобой, о мудрый дракон, я не нахожу в себе сомнений. Я обречён был умереть на улицах Арвеста, умереть честной смертью… а вместо этого стал куклой того же Спасителя.
– Многие верные чада Святой Церкви сочли бы эту участь за величайшее счастье, – многозначительно заметил Сфайрат.
– Верно. Сочли бы, – кивнул инквизитор. – И я сам бы счёл ещё совсем недавно. Но… бывает, что у куклы открываются нарисованные глаза. Я был там, дракон, я видел это, я смотрел за грань… там нет ничего, о чём говорит Священное Писание. Нет никакого посмертия, дракон. Нет ни милостей, ни кары. Нет воздаяния. Есть лишь утроба. Его утроба. И… я не хочу туда. Лучше уж погаснуть, точно догоревшая свеча, чем терпеть такое.
Фесс невольно поёжился – воспоминания инквизитора вдруг вспыхнули в его сознании.
– Нам легче – Спаситель не имеет власти над родом драконов, – проговорил Сфайрат, но как-то не очень уверенно.
– Не в этом дело, – досадливо бросил некромант. – Какая разница – имеет, не имеет… Сфайрат! Сущность прорвалась в Аркине и, наверное, вскоре одолеет последнюю преграду. Салладорец…
– Но у тебя – половина Ключа, – перебил дракон, – Эвенгар, бесспорно, силён и способен на многое, но… Разве это его не остановит? То, что артефакт разъят надвое? Хотя, судя по мощи того, что ты сейчас в руках держишь, может и ему хватит… не знаю, не могу понять, – Сфайрат раздражённо хрустнул пальцами. – А вообще – расскажите мне во всех подробностях всё с самого начала.
Появившаяся вскоре Эйтери пожала некроманту руку и нежно обняла Рысю:
– Рада видеть тебя целым и невредимым, Фесс. Кажется, руки-ноги на месте? В моих услугах не нуждаешься?
– Не нуждаюсь, Сотворяющая. Разве что вот это… – и он показал изрезанную ладонь.
– Ох ты… – враз посерьёзнела гнома. – Чем посёк-то? Чем-то ведь очень непростым…
– Да вот этим, – на левой ладони Фесса возник шестигранник из Чёрной башни.
– Ой! – вздрогнула Эйтери, так же как и Сфайрат закрываясь сгибом локтя. – У-убери. Пожалуйста…
– Исток, – проговорил Сфайрат, осторожно заглядывая через плечо некроманту. – Ты носишь с собой самый настоящий исток.
– Исток чего?
– Чёрной башни, как нетрудно понять. Ты можешь возвести её где угодно и когда угодно – вот только не думаю, что у тебя осталось время этим воспользоваться.
– Воспользоваться-то он, наверное, может, а вот сколько это продлится… – зябко поёжилась Сотворяющая. – Поставить-то можно, но потом…
– Времени у нас нет, – кивнул дракон. – Но штука, бесспорно, могущественная. Значит, говоришь, при её помощи смог набросить Смертную Сеть?
– Ты неправ, Сфайрат. Строить Чёрную башню вовсе не обязательно. Она всегда со мной, всегда. И я в любой миг могу войти в неё. Время для меня остановится… наверное.
Дракон, Этлау и гнома слушали его, округлив глаза.
– Твоя собственная Чёрная башня… ну да, ну да. Непременный атрибут Разрушителя, хотя впрямую «Анналы Тьмы» об этом и не говорят…
Гнома метнула на инквизитора подозрительный взгляд – как-никак не так давно разбрызгивала на главной площади Аркина свои эликсиры, вытаскивая некроманта с пыточного эшафота.
– Не знаю, можно ли пускать такое в ход…
– Боюсь, выбора у нас уже не осталось, – заметил Сфайрат. – В Кристалле сейчас – настоящая буря. Броня вокруг Эвиала истончилась. Он… открывается, если ты понимаешь, о чём я, Фесс. Новые сущности вторгаются в него, совершенно чуждые всему здешнему, самой природе нашего мира. Я не знаю, кто они, не знаю, зачем они здесь и почему. И… Кристалл трепещет так, словно чувствует сдвиг и смещение всей магии Эвиала и окрестностей. Не смотри на меня с таким ужасом, Эйтери, страх обессиливает. А вот что вызывает эти сдвиги и смещения, я боюсь даже думать.
– Спаситель, – с мрачной торжественностью провозгласил инквизитор. – Он идёт. Пророчества исполняются. Разрушитель, Отступник, прорыв Тьмы – всё в наличии.
– Интересно, – ледяным тоном поинтересовался дракон, – что, если я сейчас испепелю тебя, «Отступник», а прах развею над Пиком Судеб? Что тогда случится с пророчествами?
– Ровным счётом ничего, – прежним тоном отозвался Этлау. – Пророчества – это просто запоры. Отодвинул их, распахнул створки – и больше о них уже никто не вспомнит. Так и здесь. Мы нужны, чтобы мир оказался в смертельной опасности. Чтобы все храмы – битком, чтобы стон и плач, чтобы общий крик – «прииди, прииди!»… А Ему только того и надо.
– Если Он настолько могущественен – зачем какие-то условности, пророчества и прочая ерунда? – тихо проговорила Эйтери. – Просто войти в мир и взять его, как добычу…
– Метафизика учит нас, что беспредельных, ничем не ограниченных Сил нет и быть не может, – Фесс припомнил уроки, затверженные еще в Долине. – Нет всемогущих богов или чего-то ещё. И оттого у Спасителя тоже есть свои пределы.
– Но кто эти пределы устанавливает? – не выдержал Этлау. – Кто и как? И можно ли до него дозваться, попросить о помощи? Или нам остаются только сородичи нашего дорогого некроманта? Госпожа Клара Хюммель, например? Ну, ну, не поднимай брови, мэтр Лаэда. Святые братья встречались с ней и её отрядом, уже довольно давно, в Агранне. Может, ещё удастся как-то успеть?..
– Клара сейчас очень далеко, на западе, – перебил инквизитора дракон, и на лице его застыло очень странноё выражение. – Бьётся в Империи Клешней.
– Откуда ты знаешь? – изумился некромант.
– Я… следил, – признался Сфайрат. – После той нашей встречи, когда я определил, что она – на Волчьих островах, мне… оказалось тяжело вновь впасть в неведение, – как-то подозрительно скомкано закончил он.
В глазах Эйтери мелькнула веселая искорка, несмотря на все тяжкие известия:
– Да уж не случилось ли так, что ты неровно к ней дышишь, о многомудрый дракон?
– Что?! – взревел Сфайрат, мгновенно преображаясь. Струя кипящего пламени ударила вверх, огонь растёкся по купольному своду пещеры. Этлау, Фесс и даже Аэсоннэ бросились врассыпную.
Страшный хвост несколько раз хлестнул вправо-влево, оставляя глубокие борозды на камне, прежде чем дракон наконец успокоился и вновь принял человеческий облик.
– Это к делу совершенно не относится! – громогласно объявил он, мрачно глядя на втянувшую голову в плечи Сотворяющую. – Нам достаточно, что я точно знаю местонахождение чародейки и её отряда.
– Я могла бы гуда добраться, – осторожно проговорила Аэсоннэ, скромно потупив глазки – ни дать ни взять пай-девочка из дорогого пансиона. – Могла бы слетать. Одно крыло здесь – другое там.
– Клара нам не помощница, – выпалил некромант.
– Это ещё почему?
– Да потому, преподобный, что она понятия не имеет, что такое Сущность и как с ней бороться. Думает, что на всё про всё хватит добытых у меня Мечей.
Мельком Фесс подумал о масках, но затем отбросил беспокойство. Не до них сейчас. А если они действительно хотели добраться до Мечей, так уже наверняка добрались – едва ли Клара додумалась спрятать Мечи хотя бы вполовину так хорошо, как это сделал он, Фесс…
– Мечи? Какие Мечи? Что за Мечи? – встрепенулась Эйтери.
Пришлось пересказать историю Алмазного и Деревянного Мечей, начиная с мельинских приключений Фесса, в ту пору ещё не некроманта, а всего лишь скромного воина Серой Лиги.
– Нет, она нам понадобится. – Сфайрат вцепился себе в подбородок, напряжённо размышляя. – Может, ты не так уж и неправа, Аэсоннэ…
Кэр отвернулся. Сказать по правде, встретиться с Кларой он предпочёл бы один на один и совсем в другой обстановке. Поражение до сих пор жгло ядовитой обидой. Как индюка спеленала, как мальчишку осилила! Ну ничего. Ещё посчитаемся.
– А много ли вас таких, драконов? – услыхал некромант. Этлау говорил напористо и уверенно, не сомневаясь в своём праве распоряжаться. – Может, собрать вас всех вместе и…
Сфайрат что-то резко ответил, похоже, напомнил инквизитору Скавелл и схватку его сородичей с Червём; мысли же Фесса внезапно приняли совершенно иное направление.
Собрать вместе всех драконов – нет, это не поможет. Сущность надёжно защищена от подобных атак. А вот что, если… Нет, безумие. Сколько времени уйдёт на поиски?.. Не так и много, если Рыся постарается. И тогда уже нанести Кларе визит вежливости.
– Тёмная Шестёрка, – сказал он вслух. – Если собирать, так уж всех. И драконов, и их. Уккарона, Дарру, Аххи, Сиррина, Зенду, Шаадана, – всех.
Воцарилась изумлённая тишина.
– Тёмная Шестёрка? – поднял брови Сфайрат. – А что… можно, конечно, но…
– Мы успеем, – прозвенел голосок Рыси. – Я смогу, я быстрая.
– Ты быстрая, но здесь потребна особая быстрота. Надо собрать все силы, Фесс. И Клару, и Шестерых – если, конечно, они тебя послушают.
– В конце концов, некромант я или кто? Хотя Сущность готова к подобной атаке, – медленно проговорил Фесс. Всё-таки он не зря входил в новую, воздвигавшуюся по его воле и видимую ему одному Чёрную башню – там, в Аркине. – Она ждёт силы, мощи, натиска. Артефактов, ты прав, инквизитор. И Она готова отразить всё это. Что, в общем, неудивительно – после полутора-то тысяч лет подготовки. Сперва я ведь тоже хотел кинуться следом за Кларой, мне казалось, что всё кончено, что без Мечей я – ничто, и надежды на победу рассыпались во прах. Но потом… – некромант глубоко вздохнул. Он приступал к самой трудной части. – Мы можем планировать и рисовать стрелки на картах. Сущности от этого ни жарко и ни холодно. Она будет спокойно ждать. И Она не допускает ошибок. Не стоит надеяться, что Она создаст какое-то материальное вместилище для своей мощи, которое можно разрушить обычной магией.
– Прекрасные рассуждения, – зло перебил Этлау. – Но что потом?
– У нас – половина Аркинского Ключа, ключа ко всей неупокоенности Эвиала, – не обращая внимания на инквизитора, продолжал Фесс. – Завеса, отгораживающая Сущность от нашего мира, двояка – она сдерживает Западную Тьму, но также и не пропускает никого к ней. Мы не знаем – пока не знаем! – что за половина попала нам в руки и что она может: открыть ли дорогу Сущности, или, напротив, пропустить нас к ней. Надеюсь, что мудрый Сфайрат поможет ответить на это; я сам приложу все усилия, хотя, наверное, точно не сможет сказать даже сам Салладорец. Как бы то ни было, эта половина Ключа – наша самая большая надежда. Эвенгару ведь требовался артефакт целиком, он не собирался его разнимать. И если я правильно понял его намерения, то сейчас у него один выход – попытаться добыть вторую половину, силой ли, хитростью ли.
– А почему он не может исполнить задуманное с той половиной Ключа, что откроет дорогу Сущности? – спросила Эйтери.
– Потому что, я полагаю, Салладорец задумал нечто совершенно иное, нежели просто высвобождение Западной Тьмы, трансформу мира и «очищение его от людей». Эвенгар – исследователь… и сейчас он ставит самый главный эксперимент своей жизни. Ему недостаточно просто выпустить Сущность из клетки и потом покорно ждать, когда Она явится за ним. Он не из таких, он хочет управлять, а не болтаться на ниточке.
– Ты знаешь всё это, некромант, или просто вещаешь? – недовольно скривился инквизитор. – Придумываешь?
– Я несколько раз сталкивался с Эвенгаром. Я помню, что рассказывал о нём Даэнур. Салладорец легко мог добиться власти, он достаточно хитёр. При его-то способностях, полагаю, возникни у него такое желание, он состоял бы в преотличных отношениях со Святой Инквизицией. Подобно королеве Вейде. Но Салладорцем двигало нечто иное, и… – Фесс заколебался, – и это не только банальное властолюбие. Он хочет проникнуть в инобытие так глубоко, как это не удавалось ещё никому из смертных или бессмертных, а весь Эвиал для него – не более, чем набор стеклянных колб и капительных печей для мастера-алхимика. Но есть и ещё одно. У него имеются могущественные союзники. Те, кто помогал ему с самого начала стать именно Эвенгаром Салладорским, величайшим Тёмным магом Эвиала… – и некромант повторил свои рассуждения о Салладорце и Атлике.
– Смелое утверждение, Фесс, – заметил Сфайрат. – Не слишком ли многое ты оставляешь на долю чистого воображения?
– Не слишком. Меня легко проверить. Если отбросить всё прочее и сосредоточиться только на Аркинском Ключе, то получается вот что: Салладорец бежал из Аркина примерно на восемь часов раньше, чем мы. Если я прав, он попытается взять нас за глотку еще до сегодняшнего вечера. Ему тоже есть что терять, и ему тоже надо спешить.
– А если нет? – не уступал Этлау.
– Тогда нам остаётся только собрать всё, что у нас есть… и двинуться на запад. С помощью драконов, разумеется. Но мне кажется, Салладорцу таки нужен целый Ключ. Физиономия у него была… скажем так, нерадостная, когда я вырвал у него половину артефакта. Думаю, тут ему не помогут даже союзники.
– И это всё? Больше ничего? Никаких доказательств?
– Салладорец искусно подгадал так, чтобы удар его птенцов совпал со штурмом Аркина имперским флотом, – начал было Фесс.
– Это азбука стратегии, – перебивая, пожал плечами Сфайрат. – И отлично укладывается в теорию, что сам Эвенгар – всего лишь марионетка Западной Тьмы.
– Птенцы и флот Клешней не пытались помочь друг другу. Они не взаимодействовали. Каждый был сам по себе. Атлика уничтожила Арвеет, когда ничто не могло помешать ало-зелёным взять город и двинуться дальше.
– Ну, и что? Допустим. Разве это доказывает, что Салладорцем движет нечто большее, чем желание поспособствовать «великой трансформе»?
– Если бы он должен был просто завладеть Ключом, ему не потребовались бы никакие птенцы, – возразил Фесс. – Эвенгар просто появился посреди сражения, произнёс несколько выспренних фраз и исчез, мгновенно перенесясь именно туда, где хранился Ключ. Спрашивается, что ему мешало сделать это раньше, тихо и бесшумно, не привлекая к себе внимания?
– Он говорил о том, что Аркин хорошо защищен, – напомнил инквизитор. – И птенцов следовало принести в жертву, чтобы открылась дорога…
– Я бы не верил этому так безоглядно. Что, Курия немедленно бы обнаружила Эвенгара, приблизься он к стенам Святого города?
– Ну, а вдруг? – не отступал Этлау. – Вдруг всё так и есть?
– Мне такая магия неизвестна. А драконам?! – Сфайрат покачал головой.
– Моя память крови молчит.
– Моя тоже, – подала голос Рыся.
– Вне зависимости, какая половина Ключа у него в руках, Салладорец от второй не отступится, – стоял на своём и Фесс. – Если ему нужно просто открыть дорогу Сущности, то хватит и половины.
– Да, но как узнать, какая осталась у нас? – задумался Сфайрат. – Ты говорил, тебе потребуется моя помощь, некромант?
– Если многомудрый Хранитель позволит зачерпнуть силы непосредственно у доверенного ему Кристалла Магии, я, наверное, смогу это сделать, – Фесс взглянул прямо в глаза дракону. Все так и обмерли.
– Ты понимаешь, о чём просишь, человече? – с трудом справился с яростью Сфайрат. – Кристалл…
– Один из восьми оставшихся источников магии Эвиала…
– Да, но не «источник»! То, что преобразует, трансформирует, то, что…
– Какая разница! – резко перебил некромант. – Я возьму многое, тут малым не обойдёшься, но иначе никак не получится.
– Ты знаешь, что станешь делать, Неясыть? – Эйтери осторожно коснулась его рукава. – Тебе ведомы формулы, прописи, рецепты?
– Нет, – честно признался Фесс. – Ничего такого мне не ведомо. Только наитие, Сотворяющая. Но разве ты не изобретала собственных эликсиров? Разве ты всегда следовала лишь записанному в книгах?
– Нет, но…
– Вот и я тоже. Слушайте все! Если у нас та половина Ключа, что откроет дорогу Сущности на восток, – то можно кричать «осанна!» и «аллилуйя», я ничего не спутал, Этлау? – и мы можем спокойно ждать визита Салладорца. Ну, а если у нас то, что откроет нам доступ к Западной Тьме… тогда, опять же, ждём Эвенгара в гости, если я всё правильно предположил. Хотя тут, признаюсь, возникает неопределённость.
– А если нет? Если Эвенгар не станет марать руки о такую мелочь?
– Соберём драконов. Воззовём к Тёмной Шестёрке. И будем драться – до последнего издыхания. Постараемся опередить Тёмного мага, едва ли он может в единый миг оказаться там, на дальнем западе…
– То есть по Старому Свету он прыгать может, как хочет, а к Ней – ни-ни? Я б на такое не слишком надеялся…
– Больше нам ничего не остаётся, Этлау.
– А Эвенгар не может определить, что за половина Ключа попала к нему в руки?
– Не знаю, Эйтери. Может, сумеет. Может, нет. Но для этого ему тоже потребуется Кристалл Магии. Салладорец оставит нас в покое, только если Сфайрат прав, и весь «план» Эвенгара – это освободить Сущность, и в руки ему попала именно та часть Аркинского Ключа, что нужно. В любом случае ждать нам осталось недолго, и мешкать я не намерен. Многомудрый, могу ли я воспользоваться Кристаллом? – обратился Фесс к дракону. Сфайрат угрюмо молчал, и когда некромант уже отчаялся дождаться его согласия, вдруг кивнул:
– Действуй, Кэр Лаэда.
– Папа! – Рысь вдруг кинулась ему на шею. – Папа, не надо. Папа, ну, пожалуйста, не надо!..
По щекам драконицы катились крупные слёзы.
– Почему, дочка, почему? – шепнул Фесс ей на ухо, обнимая за плечи. – Что тут такого?
– Кристалл не выдержит, я боюсь, – так же шёпотом ответила она.
– Выдержит, дочка. Я постараюсь. – Он осторожно отстранился. – Рыся, милая моя, ступай, я…
Она только покачала головой.
– Я буду рядом.
– Глупая. А если со мной что-то случится? Хочешь, чтобы у Эйтери оказалось разом двое пациентов? Нет, иди, иди, пожалуйста. Будь рядом с Сотворяющей. И… помоги ей, если что.
Фесс выпустил худые плечики Аэсоннэ и решительно повернулся к ней спиной.
Всё, больше ничего нету. Ни пещеры, ни скал вокруг, ни всей разношёрстной компании. Даже Рыси, Аэсоннэ, дочки, – и той нету. Остались только он и Кристалл. Да ещё чёрные кубики Ключа. Сфайрат неправ – человеческим рукам такого не создать.
Пальцы сами вновь сомкнулись на тяжёлом шестиграннике.
Чёрная башня всегда со мной, но сейчас она должна немного подождать.
Кристалл ярился в небывалом бешенстве. Волны пламени катились из глубины, бились изнутри в отполированные грани, и Фессу казалось, что исполинский камень вот-вот лопнет, взорвётся, раздираемый сошедшимися в смертельной схватке силами.
Некромант осторожно протянул руку; чёрные кубики Аркинского Ключа коснулись поверхности кристалла; магический камень был горяч, словно под ним кипел жидкий подземный огонь.
Фесс отступил на два шага, крепче сжал в левом кулаке заветный шестигранник истока. Сдавил его, морщась от боли, и уже не удивился стремительно изменяющемуся миру вокруг.
Пещера становилась библиотечным залом Черной башни; тянулись вдаль галереи книжных полок, прогибающихся под тяжестью массивных томов. Однако на сей раз прямо посреди пола, раздробив тёмную плиту, возвышался полыхающий кристалл; его сила борола мощь вынесенного из Башни амулета. Чудом удерживаясь на вершине, чернели кубики заветного Ключа; рвущееся из Кристалла пламя, казалось, пронзает их насквозь.
Искать подходящие заклятья среди этих бесчисленных инкунабул? Безнадёжное занятие.
Фессу казалось, что решение вот-вот придёт само, вынырнет из глубины памяти, он чувствовал это, подобно стоящему на пороге человеку, готовому сделать следующий шаг.
Но вместо этого с одной из полок вдруг сорвалась книга и, трепеща страницами, точно диковинная стрекоза, зависла в воздухе прямо перед ним. Изумлённый, Фесс уставился в раскрывшийся том.
Написано на непонятном языке, похоже на иероглифы Синь-И, хотя откуда в восточной державе могли знать хоть что-то об Аркинском Ключе?
А прямо посредине желтоватой страницы оказался начертанный темно-красным рисунок: череда странных сцепленных кубиков на вершине кристалла. И это как две капли воды походило на реальность – именно так положил Фесс доставшуюся ему половину артефакта. Иероглифы поплыли, срываясь со своих мест, точно осенние листья в ручье.
– Делай, как я говорю, – прозвучал тот самый грудной голос, что благодарил некроманта за освобождение, в том самом видении, где поури и ещё шестеро странных сущностей крушили Чёрную башню. – Окропи Ключ кровью, смотри, она у тебя уже течёт…
– Я сам! – выдавил из себя некромант. – Я… должен… сам…
– Ну, конечно, конечно, гордость человеческая, – вздохнул голос. – Окропи Ключ, не мешкай. У нас мало времени.
– Кто ты?!
– Ещё не понял? Тогда и говорить не стану, незачем зря раскачивать Весы. Торопись, некромант, ради всего для тебя святого, торопись!
Фесс шагнул к пылающему Кристаллу, вытянул подрагивающую руку. Сквозь сжимающие шестигранник пальцы сочились быстрые тёмные струйки.
Ключ вспыхнул ослепительно белым, едва его поверхности коснулась первая капля. Вторая разбилась роем мгновенно сгоревшей пыли, ударившись о горящий камень магии. Иероглифы тем временем продолжали свой танец, и теперь они уже не казались бессмысленными. Повинуясь смутному наитию, некромант потянулся к Кристаллу, словно окунаясь в раскаленную купель, зашипел от боли. Взор застилало яростное сияние, и среди него – белый росчерк пылающего нестерпимым, слепящим светом Ключа. Поток силы – несдерживаемый, неостановимый – подхватил Фесса, швырнул его к стене Чёрной башни, словно норовя вырвать из-под горных корней, вновь унести туда, к последнему пределу, где от неба до земли поднялась непроницаемая стена, стена не-мрака и не-тьмы, стена не из этого мира, преграда, воздвигнутая нечеловеческими силами, сплетавшимися в диких плясках, ещё когда не было ни самого Эвиала, ни иных, куда более древних миров, когда не было вообще ничего, один только Хаос, великий, беспредельный, не имеющий начала, но – могущий встретить свой конец: это пронеслась вдруг искажённая яростью морда козлоногого.
…Однако камни Башни выдержали. Человеческое тело тупо ударилось о них, рухнуло на пол, застонало, попыталось подняться.
Там, где был Кристалл, крутился тугой огненный вихрь, в нём плавал сияющий Ключ; со стороны надвинулась тёмная завеса, простроченная пламенными нитями; цепочка полыхающих кубиков, куда больше похожая на детскую игрушку, чем на могущественный артефакт, поплыла ей навстречу, слилась с ней, и…
Медный звон басовитого колокола. Тёмная завеса разлетелась тысячами острых осколков, а следом за ней хлынуло Нечто, то самое, описать кое не удалось бы никакими словами. Некроманта вторично сбило с ног, однако он удержался на одном колене; перед его глазами словно развёртывалась невиданная битва – Кристалл Магии тоже взорвался, алые брызги смешались с чёрными, и огонь схлестнулся с серой мглой, прорезал её, опрокинул и погнал вспять.
– Наш Ключ… наш… – вырвалось у некроманта.
Эта половина Аркинского артефакта, похоже, отпирала именно ту часть барьера, что не допускала никого к Западной Тьме, оставляя в неприкосновенности преграду, удерживавшую саму Сущность. Фесс почувствовал, как из глаз покатились слёзы.
Им повезло. В кои веки, после стольких неудач судьба улыбнулась им.
Окровавленные пальцы разжались, шестигранник выскользнул и покатился по полу; Чёрная башня послушно стала таять, рассыпаясь лёгким туманом.
Он вновь оказался на холодном полу Сфайратовой пещеры, и к нему с воплем мчалась Рысь. И… он смотрел на мир нечеловеческими глазами.
Некромант разом видел всё, и спереди, и сбоку, и сзади. Шевельнулся – по камню что-то заскрежетало, словно драконья чешуя.
Ужас резанул острой бритвой по внутренностям, готовый расплескаться вокруг слепым безумием, но чудовищное наваждение уже проходило, глаза вновь, как и положено, смотрели прямо перед собой, и тело вновь облекала кожа, а не подвижная костяная броня.
Рысь на миг замерла как вкопанная, а потом бросилась поднимать Фесса.
– Папа, пап, что это было? Что с тобой? Ты в кого превращался?..
– Ни в кого я не превращался, – некромант заставил себя улыбнуться. – Это морок, отражение от заклятья. Со мной всё в порядке, дочка.
– Д-да? – Рысь, похоже, не слишком ему поверила. – А то тут такое вместо тебя появилось, у-у-у, страх один, да и только!
– Что, дракон?
– Если бы! Кабан – не кабан, но что-то вроде. Клычищи – во! Сфайрат бы обзавидовался. Лапы – что две моих шеи, когда я – не Рысь, а Аэсоннэ.
– Всё прошло, – повторил некромант. – Мало ли, что привидится, когда такие заклятья в ход идут…
Он скосил глаза тполовина Аркинского Ключа, целая и невредимая, по-прежнему возлежала на вершине пламенеющего Кристалла. Черные кубики, прочерченные огнём грани.
– Нам удалось, дочка, – Фесс с трудом поднялся, опираясь на руку драконицы.
– Что удалось?.. Ой, пап, да ты ж весь в крови!
– Не преувеличивай, всего-то ладонь порезал… – Он поспешил подобрать заветный шестигранник.
– Эйтери! Эйтери-и! – заверещала негодная драконица, но Сотворяющую не требовалось подгонять, она уже была рядом, на бегу раскрывая заветную сумку со снадобьями и эликсирами.
– Опять! – всплеснула руками гнома. – Теперь левую, эвон, искромсал?.. Держи его, Аэ, а то у меня кровоедка жгучая…
Подоспели и Сфайрат с Этлау.
– Вот именно так ты, мэтр Лаэда, и перекидывался там, в Аркине, – проворчал инквизитор. – Смотри, нас не сожри ненароком. А то, не ровён час, и ты, словно волколак…
– Я не волколак и даже не верволк, – фыркнул некромант, морщась от боли в порезанной ладони: Эйтери не жалела снадобья, и впрямь оказавшегося жгучим, точно пламя. – Это просто отдача, ну, после заклинания…
– Не хотел бы я с тобой схватиться, если это и впрямь – превращение, – покачал головой Сфайрат. – Но…!
– Мне удалось, – предвосхищая вопросы, быстро проговорил Фесс, меняя тему. – Ключ откроет нам дорогу к Западной Тьме, но не выпустит Её на свободу.
Его слова встретил дружный вздох облегчения.
– Повезло. Что тут говорить, повезло, – покачал головой Этлау. – Услыхал Он мои молитвы… – преподобный осёкся, втянул голову в плечи и даже зажал себе рот ладонью. – Если, конечно, успеем…
– Будет тебе, Отступник, – усмехнулся Сфайрат. – Ну что ж, Фесс, всё как ты говорил – если ты прав, то Эвенгар явится за недостающей половиной, ну, а если не явится…
– Надо послать весть остальным драконам. На случай, если не явится.
– Уже давно сделано, Фесс. За кого ты меня принимаешь? Все мои… и Аэсоннэ, конечно, тоже, – быстро поправился он, – сородичи уже спешат сюда. Спешат изо всех сил.
Рысь как-то не шибко уверенно поправила волосы.
– Ничего, не бойся, милая моя, – Эйтери обняла юную драконицу за плечи. – Я не я буду, если ты не произведёшь среди них настоящего фурора…
– Какого ещё фурора?! – рявкнул Сфайрат. – Сотворяющая, оставь эти глупости. Нарядами и притираниями займётесь после… если мы, конечно, уцелеем.
– Уцелеем, уцелеем, конечно же, уцелеем, – закивала Эйтери. – Все уцелеем, всё будет хорошо…
– Так, может, не мешкать? – Этлау беспрерывно потирал руки от нетерпения. – Зачем нам дожидаться Салладорца, которому, быть может, всё это и не нужно? Может, он уже на западе, может, уже готовится… начать трансформу, убереги нас от этого… кто-нибудь!
– Не «кто-нибудь», а мы сами, – мрачно поправил его Сфайрат. – Но нам всё равно надо дождаться остальных драконов. Только когда нас девять, мы способны обогнать само время.
– Эвёнгар придёт, – убеждённо повторил некромант. – А нам ещё ведь предстоит разобраться с Империей Клешней.
– А чего с ними разбираться? – искренне удивился инквизитор. – Слуги Западной Тьмы, пропащие души, предавшиеся, гм, самой разнузданной некромантии, какая только возможна. Боюсь даже себе представить силу, потребную, чтобы двигать брошенные на Аркин орды этих зомби…
– Мне вот донельзя интересно, зачем им вообще понадобился этот штурм Святого города?
– Как это «зачем понадобился»! – фыркнул инквизитор. – Аркин – твердыня Церкви, опора духа. Думаешь, ничья вера не пошатнётся, когда весть о падении Аркинского понтификата разойдётся по Старому Свету? Думаешь, после этого Клешням не станет легче?
Фесс покачал головой.
– Это не обычная война. Вспомни Арвест, преподобный отче. Разве это был просто налёт? Тогда против нас ещё шли живые воины, обычные люди. Но как они себя вели?.. Разве Клешни пытались закрепиться на западных берегах? Ведь Арвест был не первый.
– Верно, – кивнул Сфайрат. – Драконы помнят. Клешни время от времени высаживались в Семиградье, почему-то именно там. Дворцовые многодумцы Эбина считали, что Империя пытается захватить там портовый город, откуда начнёт планомерное завоевание Старого Света.
– Не нужен им Старый Свет, – убеждённо проговорила вдруг Эйтери. – Ничего им не нужно, они все уже сами там мёртвые, мёртвые правят, мёртвые ходят, мёртвые воюют…
– Поэтично, но едва ли верно, – едко проговорил Сфайрат. – Не стоит, однако, отходить далеко в сторону. Да, Клешни – очень странны. Род драконов не помнит ничего подобного в Эвиале. Но что из этого следует, Фесс? Мне всегда казалось, что Империя – просто орудие Западной Тьмы, отсюда и все странности.
– Верно: Орудие. Но кто им повелевает? Сущность или Салладорец?
– Одно другого стоит, – буркнул Сфайрат. – Не вижу большой разницы.
– Есть разница, – проговорил некромант. – Одно дело, если набег придумали там, на Клешнях, и совсем другое, если это дело рук Эвенгара. – А он не мог просто использовать обстоятельства?
– Уж слишком точно попал. Словно знал, где и когда будет нанесён удар.
– Эвенгару не откажешь в, гм, проницательности, – признался Сфайрат. – Мог и провидеть, прознать… недоступными для нас средствами.
– Мне же кажется, что весь этот штурм, от начала до конца – его идея, – покачал головой Фесс. – Я, если честно, только сейчас начал понимать, с кем мы имеем дело. Один его удар – и все в Аркине легли мёртвыми, голыми скелетами, всю плоть словно огнём спалило.
– А вы уцелели, – Сфайрат только руками развёл. – Теряюсь в догадках, Фесс.
– Я ведь уже говорил…
– У меня с головой порядок, инквизитор. Я отлично помню, что ты говорил. Но, если ты помнишь, я тебе ответил, что сказки меня не интересуют.
– Посмотрим, – обиделся Этлау, – как ты запоёшь, когда Он сюда начнёт спускаться.
– Если «Он» начнёт спускаться, – передразнил преподобного дракон, – мой род исполнит свой долг. До конца, как и положено драконам.
– Я тебя не понимаю… – начал инквизитор, но Сфайрат только махнул рукой.
– И не поймёшь, а я тебе всё тут растолковывать не намерен, мы не в воскресной школе. Как скоро Эвенгар может оказаться здесь, Фесс?
– Я же говорил – к вечеру.
– Нет. Как скоро он сможет добраться досюда?
…В этот миг где-то далеко-далеко, в заоблачной выси прокатился далёкий гром, и пол в пещере ощутимо вздрогнул. Эйтери невольно ойкнула, а Сфайрат в единый миг принял свой истинный облик.
– Кажется, на твой вопрос уже ответили, о многомудрый дракон, – вздохнул Фесс.

Глава вторая

Мельин в руках узурпатора Брагги. Клавдий исполняет свою роль. Но самое главное – бароны остановили-таки козлоногих. Остановили, несмотря ни на что. Той самой магией крови, от которой он, Император, отмахивался и отпихивался. А бароны – ничего, руки испачкать не побоялись. Точнее, конечно, не «бароны», а «мятежная Радуга»… Время утекает стремительнее, чем вода из худой баклаги. Если он, Император, не покончит с этой пирамидой в самое ближайшее время, им с Тайде будет просто некуда возвращаться. Но магия крови!.. Зарезанные дети!..
А может, это твоя собственная память мешает тебе и толкает под руку, Император? Память о детях-Дану на посыпанной песком арене, их впитывающаяся кровь, иззубренный меч в твоей руке, почти разорвавший жертве шею? Ты до смерти боишься возвращения этих воспоминаний, потому что они – квинтэссенция того, что пытались вложить в тебя воспитатели, та же Сежес? И сейчас ты прикрываешь красивыми словами собственную трусость? Разве ты колебался, когда отдал тот, самый первый приказ, бросив легионеров на подворья Орденов Семицветья? Разве ты думал о том, что случится с городом и горожанами, сколько осиротеет тех же детей, сколько их сгорит в почти неизбежном пожаре? Ведь и то сказать – не счесть малышей, сгинувших в Чёрном Городе, малышей, что не бежали, а в ужасе забивались иод лавки или столы, наивно надеясь укрыться от жгучего пламени? Они ведь тоже погибли, и притом – безо всякой пользы. Да, конечно, легионы пришли в ярость. Да, простые обыватели мстили магам, и мстили безжалостно, но решающей победы ты тогда так и не достиг.
Так, может, «для блага государства» действительно следовало послушать советов Сежес и Сеамни? Сделать своими руками то, что сейчас проделали Радуга и бароны?.. Император тяжело усмехнулся.
Если уж вспоминать уроки его наставников до самого конца, то он, напротив, оказался в выигрыше. Грязная работа сделана чужими руками, ему остаётся лишь с умом воспользоваться её плодами. Пусть народ и легионы проклинают тех, кто забирает у них детей. Это неплохо. Это даже очень хорошо. Узурпатору будет не на кого опереться, кроме баронских дружин. Но, чтобы перехватить удачу, ему, Императору, нужна его собственная победа – здесь, у коричневой пирамиды.
У пирамиды, один вид которой заставляет бледнеть и дрожать даже самых закалённых центурионов.
…Солнце едва поднялось над восточным горизонтом и попыталось дотянуться пока ещё неяркими лучами-копьями до цепи угрюмых пирамид, а Серебряные Латы с гномьим хирдом уже стояли в боевых порядках и старый легат Сулла привычно рявкал на чуть замешкавшихся легионеров, вставших в строй на секунду позже соседей. Император не собирался рисковать.
Сеамни не отходила от него ни на шаг, ни днём, ни ночью, вот и сейчас, в простой кольчуге и высоком островерхом шлеме, сидела на резвой кобылке, не сводя с пирамиды застывшего, прозревающего нечто невидимое прочим взора.
Рядом с Императором держалась и Сежес со своими помощниками: те едва не падали – ночь выдалась неспокойной, призраки тянулись бесплотными лапами к выложенной линии оберегов, отступали нехотя, щеря чёрные провалы пастей. Сежес велела не тратить на них силы – не станет пирамиды, не придётся заботиться и о её бестелесных стражах.
Наступали по всем правилам. Рассыпавшиеся цепью велиты, манипулы в сомкнутом строю, прикрывшись щитами, готовые огрызнуться пронзающим ливнем пилумов. Прямоугольник хирда казался тараном, что, не заметив, снесёт любую преграду, опрокинет любого врага – вот только где он, этот враг?
…Осталась позади незримая черта, образованная амулетами и оберегами, теперь вся надежда на чары волшебников, если призраки рискнут-таки выползти под яркие солнечные лучи.
Но нет – коричневые стены приближались, а вокруг – тишина и бездвижность. Охватив пирамиду полукольцом, небольшое войско Императора продолжало наступать, угрюмые легионеры невольно горбились да выше поднимали щиты, словно ожидая ливня встречных стрел.
Здесь, вблизи от Разлома, землю выгладило, содрав с неё нежную кожу родящей почвы и оставив один голый камень – словно нарочно приглашая легион к наступлению.
До пирамиды оставалось два полёта стрелы, и манипулы невольно стали сходиться теснее, почти наваливаясь боками друг на друга.
Император опустил руку в седельную сумку, туда, где, обмотанная бычьей кожей и ремнями, лежала белая костяная печатка.
Последнее средство, если дело повернётся совсем уж скверно.
…Как всегда, «такое», если и случается, то исключительно внезапно. Против Императора не стояло могучей армии, как на Ягодной гряде, не мчалась в атаку неистовая семандрийская конница – одна лишь пирамида, за которой, как доносили разведчики, никто не прятался, да и много ли там спрячешь, если в полусотне шагов пролёг край Разлома?
Но по коричневым скатам внезапно прошла короткая судорога, а над пропастью взметнулся высоченный и широкий «зонтик» белёсой мглы, накрывший пирамиду, словно плащом.
Серебряные Латы разом остановились, не требуя команды.
Серый плотный туман впитывался коричневым камнем, втягивался в трещины, крупными каплями скатывался по ступеням; негромко, но тягуче и мрачно заныл ветер, раздирая себя о вершину пирамиды.
Всегда смирный мерин Сежес дико заржал, запрокидывая голову и едва не сбрасывая волшебницу. По граням пирамиды зазмеились трещины, осколки плит медленно поднимались и зависали в воздухе, мало-помалу складываясь в гротескные фигуры, пугающе сильно напоминающие козлоногих. Разлом оживлял свою гвардию.
– Сежес, – произнёс Император одними губами, не поворачивая головы к чародейке, – твоя очередь, волшебница.
Её пятеро помощников, бледные и растерянные, в ужасе глядели на бывшую гордость Голубого Лива. Первой опомнилась Асмэ, схватила за руки Мерви и Диокана; Серторий подхватил Дильена, протянул другую ладонь, вместе с рыжей аколиткой замыкая кольцо.
Коричневая пирамида разваливалась всё быстрее и быстрее.
У пока ещё целого подножия споро выстраивались козлоногие, подражая Серебряным Латам тесными рядами и ровными прямоугольниками собственных «манипул».
А чародеи медлили, что-то бормотали, зажмурившись и взявшись за руки. Сежес насилу успокоила своего конька, расстегнула ворот – на блистающей, точно диамантовая, цепочке висело голубое облако, орденский знак Лива.
– Сейчас, – выдохнула она, и все пятеро её помощников разом вскрикнули, точно от боли; сама чародейка изогнулась дугой, словно швыряя вперёд неподъёмную каменную глыбу.
– Вперёд, мой Император, – прошептала она и стала заваливаться набок. Вольные из числа ближней стражи едва успели подхватить исхудавшее за последнее время, почти невесомое тело.
Правитель Мельина ожидал, что в рядах козлоногих сейчас полыхнёт пламя, или туда грянет молния, или, скажем, под ними расступится земля, однако секунды текли, а на поле боя ничего не происходило.
Тем не менее Император резко вскинул правую руку, и буксинщики тотчас сыграли атаку.
Словно рождаясь из глубины, из сердца каждой манипулы, над полем повис низкий и грозный рык. Когда Серебряные Латы сойдутся на расстояние броска пилума, рычание обернётся яростным, оглушительным боевым кличем легионов, одинаково страшным и для людей, и для нелюди. Велиты вскинули луки, первые стрелы прочертили небо, взмывая по высоким дугам над полем боя, застывая на краткий миг в самой верхней точке – с тем, чтобы низринуться вниз, алчно отыскивая цель остро отточенными жалами.
Наверное, умей стрелы говорить, они сказали б, что нет ничего прекраснее этого мига на высоте, когда под тобой – сходящиеся квадраты войск, тысячи сильных и храбрых рук, внимательных глаз, напруженных ног и спин; они сказали б, что секунда, когда перед тобой, как кажется, такое множество целей – высшее блаженство; исчезающая терция времени, когда забываешь, что твой полёт задан натяжением тетивы стрелка и углом возвышения лука.
И люди бы поняли, особенно те, кто любит ссылаться на обстоятельства и кивать на Судьбу; но мы – не стрелы, и сами выбираем свой путь, мы свободны от рождения до могилы, и только сами куём свои цепи.
Ты тоже выковал свои собственные кандалы, Император. Они волочатся за тобой, звеня при каждом движении, тянут тебя назад, пригнетают к земле, у тебя нет даже той секунды, что имеют стрелы, зависнув в вершине смертоносной дуги.
Выпущенный велитами первый залп взмыл и рухнул, негустая сеть стрел накрыла выстроившихся идеальными квадратами козлоногих, со странным звуком пробивая составленные из каменных обломков тела – наконечник словно встречал сперва слой льда и потом уходил в воду.
Козлоногие не шевельнулись. Однако несколько фигур в их рядах дрогнуло и осело вниз, окутываясь облаком пыли и рассыпаясь бесформенной грудой. Оружие легионеров обрело власть над врагом, и ничего большего бывалым центурионам не требовалось.
Войска сошлись почти вплотную; велиты спешили выпустить последние стрелы и отойти назад через сжимающиеся промежутки между стенами щитов; козлоногие, потеряв десятка полтора своих, тоже не стали больше мешкать.
Немые, эти создания устремились вперёд беззвучно, без боевых криков – но от топота каменных ножищ застонала земля. Коричневой пирамиды больше не было – на её месте остался лишь небольшой рукотворный холм, высотой с обычную деревенскую избу.
Каждый из Серебряных Лат точно знал, что ему надлежит исполнить, и не нуждался в командах. Словно единое целое, манипулы извергли ливень пилумов, но, поскольку каменные твари и не думали останавливаться, первая шеренга опустилась на одно колено, укрывшись щитами и выставив длинные копья.
В следующий миг мёртвый каменный вал с грохотом налетел на воздвигшуюся плотину, выкованное человеческими руками железо хлестнуло по каменным обломкам, скреплённым иномировой магией. Козлоногие твари не имели никакого оружия, но один их удар проламывал щиты.
Серебряные Латы встретили натиск шквалом летящих из-за сомкнутых щитов пилумов и частоколом выставленных копий. Коричневая волна выплеснулась вперед, исходя словно вытекающей в воду кровью – клубящейся пылью от рушащихся наземь осколков зачарованного камня. Сежес ли сделала тварей уязвимыми для человеческой стали, или это работало старое чародейство Нерга (если, конечно, таковое вообще существовало изначально, в чём Император теперь сильно сомневался) – кто знает, во всяком случае, порождений Разлома можно было убивать, а большего в тот момент и не требовалось.
Легионеры, привыкшие сражаться и с людьми, и с магами, и с Дану, стоявшие против знаменитого гномьего хирда, бивавшие и баронов, и семандрийцев, и пиратов, схлестнувшиеся насмерть с козлоногими, когда те едва вырвались из породившей их бездны, – сейчас лишь крепче сбивали щиты да, наваливаясь левым плечом, норовили ткнуть каменного супостата копьём, пилумом или гладиусом. За холодным воинским мастерством ветерана вскипало нечто новое.
Не просто боевой азарт, не просто желание выжить, не просто ощущение, что защищаешь свой дом и дело твоё – высоко и справедливо. Нет, люди сошлись врукопашную даже не с нелюдью, а с чем-то абсолютно несовместимым с самим миром. С солнцем в небе, с белой косынкой облаков, прочертившей голубизну, с плавным течением рек, с бушующим гневом океанов; с холодом ледяных корон, увенчавших горы, и с жаром безводной пустыни. Даже смерти, простой и понятной, порождения пирамиды оказывались чужды целиком и полностью. Они сражались не для того, чтобы победить, они не ощущали ни боли, ни гнева, ни ненависти. Они просто шли вперёд и бездумно крушили все, что оказывалось у них на пути.
Сложенные из мертвых осколков порождения могущественной магии, не доброй и не злой, а просто запредельно чужой, эти существа сражались и не отступали, лишь потому, что не умели. Без знамён и командиров, они бились каждый в одиночку, в отличие от легионеров, чувствовавших не просто соседа по строю – но товарища, готового, если надо, прикрыть друга собой.
Строй Серебряных Лат прогнулся, но выдержал. Заманивая тварей в промежутки между манипулами, легионеры по сигналу буксинвдиков разом наваливались с двух сторон, давя и круша всё, что оказывалось меж двух стен щитов. Копья били с быстротой разящих змей, легионеры, рыча, смыкали ряды над упавшими и давили, давили, давили – манипула превращалась в огромный пресс, втаптывавший во прах каменных слуг пирамиды.
В яростном круговороте боя обычному бойцу кажется, что он сражается уже вечность. Что миновали эпохи и зоны, что солнце застыло на небе, пригвождённое к нему могучим чародейством. Некогда утереть пот, глаза и нос забивает едкая коричневая пыль, словно Серебряные Латы все разом очутились на каторжных каменоломнях; первые ряды орудовали уцелевшими копьями, задние же затверженными движениями метали пилумы через головы сцепившихся перед ними товарищей. Ну а те, кто лишился копий, уперев четырёхфутовые щиты в землю, пускали в ход мечи.
Легион легко менял тактику боя. Мог, как на Свилле, встретить налетающую конницу ураганом пилумов, мог броситься на противника с мечами наголо, мог давить оказавшегося упорным неприятеля сплошной стеной щитов-скутумов, когда бойцы, вкладывая в удар всю массу, старались сбить врагах ног и уже после этого поразить гладиусом.
И даже сегодня, сражаясь с порождениями вражьего чародейства, манипулы не нарушали порядок чередования в строю, дравшиеся в первых рядах ловко менялись местами с задними, отходя вглубь для краткого отдыха или чтобы перетянуть рану.
Они не думали об этом, простые солдаты Империи, но сегодня они бились так же, как и их пращуры на Берегу Черепов; медленно стягивали кольцо, и козлоногие шаг за шагом отступали, гибли от рук легионеров. Под ударами каменных чудовищ ломались щиты, разлетались щепками крепкие древки копий, шлем неудачливого легионера вдавливался в месиво, только что бывшее его плотью, но Император видел, что линия Серебряных Лат всё ближе и ближе придвигается к Разлому.
Впервые легионеры теснили тварей из бездны, и притом безо всякой магии крови.
Окружённый стражей из Вольных, Император оставался позади, приберегая небольшой боевой запас. Он видел, как гномий хирд, ощетинившись длинными пиками, рвал и втаптывал в землю каменных монстров, а знамя с Царь-Горой и имперским василиском уже трепетало почти у самого Разлома; видел, как, несмотря на потери, манипулы, точно гончие, повисли на пятящихся тварях, прижимая их к самой пропасти. Не было ни времени, ни места для тонких маневров, ложных отступлений и ударов из засад: сегодня всё решалось схваткой грудь на грудь, и Серебряные Латы выдержали.
…Первая из каменных бестий очутилась на краю обрыва, попыталась уклониться от брошенного пилума, одна из лап соскользнула, и козлоногий сорвался вниз. Он падал беззвучно, и живой туман так же бесшумно, без всплеска, поглотил его.
Порождения Разлома не боялись и не отступали – их шаг за шагом выдавливали, толкали к пропасти, и срывались они, всё так же пытаясь зацепить хоть кого-то из людей, укрывающихся за избитыми, растрескавшимися щитами.
Сомкнувшийся, единый строй людей и гномов замер у обрыва. Последний из козлоногих сгинул в белёсой мгле, остались только бесформенные груды коричневых обломков. Центурионам пришлось чуть ли не силой оттаскивать легионеров от пропасти – кто-то готов был кинуться туда, очертя голову. Былой ужас исчез, как не бывало; мечи загремели о щиты (у кого они уцелели), победный салют легионов… Холодная волна ужаса.
– Всем назад! – срывая голос, закричал Император. Не знал, почему, отчего, зачем, но так было нужно. Буксинщики заиграли отступление.
Серебряные Латы привыкли повиноваться. Когорты отхлынули от Разлома, дружно подались назад – и вовремя, потому что над пропастью взметнулась настоящая волна белой мглы, точно океанский вал; густой и плотный туман заволок то место, где совсем ещё недавно стояли упоённые победой люди; когда же мглистый язык медленно и нехотя втянулся обратно, тел погибших там уже не оказалось – всё исчезло вместе с доспехами.
– Слава Императору! – крикнул кто-то из опомнившихся легионеров; клич подхватили десятки и сотни глоток. – Слава Императору! – гремело над бездной, и, казалось, даже сам Разлом замер в неуверенности, прислушиваясь к людскому торжеству.
– Их можно бить. – Император повернулся к бледной Сеамни. Дану за всё время сражения не проронила ни звука, не пошевелилась – замерла в седле алебастровой статуэткой. – Их можно бить, и мы их задавим, Тайде!
Бывшая Видящая молча взглянула на него – чёрные глаза полны слёз.
– Что с тобой? – опешил Император, протягивая руку и обнимая тонкие плечи.
– Это всё не настоящее, – едва слышно шепнула Дану. – Это ловушка, Гвин. Мы должны были победить, увериться, что уж теперь-то…
– Ты так чувствуешь?
Молчаливый кивок.
Вокруг гремели приветственные крики войска, легионеры и гномы шумно радовались победе, а сам Император внезапно ощутил себя, словно на горном леднике.
Да, успех достался им поразительно легко. Конечно, и в когортах, и в хирде есть потери – но сама пирамида почти что стёрта с лица земли, воинство её защитников истреблено… однако изменилось ли хоть что-нибудь в Мельине?
Зашевелилась и застонала Сежес, пролежавшая всё это время без чувств. Что ж, очень кстати, чародейка.

* * *

Сеамни потом призналась Императору, что почувствовала себя словно вновь в плену у Белой Тени, точно наяву услыхала её смех, и поняла, что неведомый разум, управляющий Разломом, доволен точным исполнением своего плана. Сежес, едва передвигая ноги и опираясь на руку Кер-Тинора, в оставшиеся дневные часы исходила поле вдоль и поперёк, её ученики по камню перебрали то, что осталось на месте исчезнувшей пирамиды.
Легионеры с хохотом взбирались на остатки зловещего сооружения; самые остроумные решили, что стоит непременно справить тут малую нужду.
Пирамида уничтожена, но только её надземная часть. Тот самый камень, о котором говорила Муроно, очевидно, скрывается в подземельях.
К проконсулу Клавдию помчался быстрый почтовый голубь. А Император, не дожидаясь ответа, велел разгребать завал и долбить каменное ложе некогда грозной пирамиды.
На следующий день загремели сооруженные гномами тараны. Раздевшись до пояса, легионеры тянули веревки, раскачивали подвешенные между треногами бревна, и те падали, всей своей тяжестью раз за разом ударяя окованными остриями в неподатливый коричневый камень.
И Сежес, и Сеамни попытались определить, нет ли где пустот поближе к внешней стене, однако не преуспели, развалины пирамиды успешно отразили их натиск. Помощники чародейки попытались сложить стеноломное заклинание, однако, пустив его в ход, уползли еле живые – чары отразились от руин, едва не разорвав на куски незадачливых волшебников.
Тараны оказались успешнее, правда, и они едва вгрызались в древний камень. Нутряные слои стойко сопротивлялись осаде.
Правитель Мельина, чей домен сжался сейчас до размеров лагеря его небольшого войска, терял терпение. Тараны гномов исправно и неутомимо долбили упрямые развалины, однако работа продвигалась медленно. Недопустимо медленно.
…А мятежные бароны тем временем без боя заняли Мельин, вновь и вновь повторял себе Император. Справится ли Клавдий, сумеет ли пройти по волосяному мосту, сохранить столицу, легионы и остатки имперской казны? Брагга наверняка пришёл в бешенство, узрев почти совершенно пустую сокровищницу.
Правитель Мельина не находил себе места. Это было не его сражение, он требовался там, на востоке, ему, а не прямодушному Клавдию, следовало вести переговоры с заносчивыми баронами, уже возомнившими себя победителями. От проконсула сейчас требовалось только одно – сохранить армию и её запасы, заставить мятежников уверовать в то, что Они и в самом деле взяли верх…
Перед шатром горел небольшой костёр, Император невидяще смотрел на огонь.
И лишь когда ему на плечо, на железные сочленения панциря – с ним правитель Мельина расставался только ночью – легла тонкая ладошка Сеамни, Император вышел из транса.
Солнце стояло в зените, невдалеке ритмично бухали тараны. После сражения со стражами пирамиды легион Серебряных Лат и гномы заскучали – вокруг мёртвая пустыня, даже охоты не стало.
Центурионы, конечно же, мечтать не давали. Легионер или марширует, или строит лагерь, или сражается, или спит. А если он не занят ни тем ни другим, следует устраивать учения. С утра до вечера.
– Гвин.
– Тайде, всё пошло не так, – Император накрыл её ладонь своею. – Я ждал боя. Взял лучших из лучших. А сражаться не с кем! Не знаю, что мы найдём в этой пирамиде, если пробьёмся…
– Пробьёмся, – с неколебимой уверенностью сказала Сеамни. Села рядом, отбросила чёрные волосы с лица. – Мы пробьёмся, Гвин, я чувствую. На камни этих стен наложены заклятья, но они слишком стары и ослабли со временем. Тараны справятся с ними быстрее, чем я и Сежес, даже удайся нам расшифровать защитные чары.
– Я не только о пирамиде.
– Магия крови, которую пустила в ход Радуга? А чего ж ещё ожидать от мятежного Семицветья? Они останавливают вторжение, как могут.
– А что, если остановят? – шёпотом проговорил Император, не отводя взгляда от пляшущих языков пламени. – Что, если они спасут Мельин?..
– О-о-о… – Сеамни озабоченно взглянула в лицо любимому. – Вот оно что. Так я и знала. «Если Радуга спасёт мою Империю, достоин ли я по-прежнему бороться за её трон?» Сидишь и думаешь, что придётся уйти в добровольное изгнание, потому что править Мельином должны те, кому удалось его защитить? И по-прежнему считаешь, что наш с Сежес совет первыми прибегнуть к человеческим жертвам был нехорош?..
– Я, наверное, плохой правитель, Тайде. Раньше мне казалось, что я пойду на всё, чтобы стереть Радугу с лица земли и отстоять мою Империю. А теперь оказалось, что готов, но не на всё. Я жертвовал легионерами, посылая их в самоубийственные атаки, я выжимал налоги с разорённых пахарей, я убивал чародеев… а оказалось, что последнего шага я сделать не могу. Слаб. Маги Радуги преспокойно резали детишек, и одержали победу, сделав то, чего не смогли мы, – остановили козлоногих. И теперь… я не знаю. Я в растерянности, Тайде. Впервые за всю эту войну. Я не колебался, бросая Империю и прыгая за тобой в Разлом, не колебался, когда мы сошлись лицом к лицу с той Белой Тенью. Не колебался на Свилле, на Ягодной гряде. И сейчас, возле Разлома, не колебался тоже. Однако… последний шаг… детей резать… – он на миг закрыл лицо руками. – Знаю, знаю, что ты сейчас скажешь. Что принцип меньшего зла требует спасения многих ценою жизни нескольких. Что, если не остановить козлоногих, погибнут вообще все дети нашего мира. Я отлично все это знаю. У меня даже, – он усмехнулся, криво и бледно, – у меня даже есть собственный опыт в детоубийстве. Давний, конечно, но такое не забывается. Но – не могу. Ни сам, ни отдать приказ. Легче вновь броситься в тот же Разлом.
Сеамни молча покачала головой.
– Я тоже убивала детей, Гвин. Пытала и мучила невинных. Троша… что я с ним сделала… – она вздрогнула.
– Это не ты, это Иммельсторн…
– Да. Но не только. Я ненавидела вас, людей, ненавидела вашу расу. Мечтала, чтобы она сгинула вся, без остатка, чтобы повторился Берег Черепов, только уже с другим исходом. Без этого, наверное, Царь-Древо не выбрало бы меня.
– Царь-Древо отдавало Иммельсторн в руки Дану, любого Дану, разве не так?
– Так, да не так. Любого, но готового нести с его помощью смерть врагам Деревянного Меча, тем, кого ненавидели его создатели. Так что не поливай себя грязью, Гвин, милый мой. Ты побеждал во всяком бою. Даже козлоногие не смогли взять верх над твоим войском. Поэтому…
– Ты не понимаешь, Тайде, – горько проронил Император. – Если Радуга действительно одержит верх над тварями Разлома, если маги остановят вторжение, пусть даже ценою кровавых жертв, мои же легионеры отвернутся от меня. И правильно сделают – они служат не только Императору, но и Империи. Зачем им правитель, ввергнувший их родину в хаос жуткой войны, зачем им сражаться против магов, если чародеи спасают их, легионеров, чад и домочадцев? Ты думаешь, что те же Серебряные Латы…
– Серебряные Латы пойдут за тобой и в Разлом, если ты прикажешь, – строго сказала Сеамни. – Нет, Гвин, народ от тебя не отвернётся. Почему ты о нём так плохо думаешь? Неужто у народа такая короткая память и все дружно забыли, чем была Радуга до войны? Как маги жгли всех, кто мог посягнуть на их чародейские монополии, как истребляли детишек из простонародья, в ком замечена была хоть малая искра магии? Не скоро забудут люди и Шаверскую резню.
Одно благодеяние не перевесит. Волшебники ведь спасают не только других, но и себя – в первую очередь. Отбрось сомнения, Гвин, ты побеждал, пока был уверен в себе и своей правоте. Ничего не изменилось, поверь. Нам просто надлежит чуточку поторопиться. – Дану легко вспорхнула с места. – Пойду, попрошу легионеров постараться.
Однако Сеамни не успела сделать и пары шагов – навстречу ей, чуть ли не расталкивая молчаливую стражу Вольных, выкатился Баламут, весь перемазанный коричневатой каменной пылью.
Запыхавшийся от быстрого бега гном, глядя прямо в глаза Императору, выдохнул только одно слово:
– Пробились!
Правитель Мельина поднялся.
– Пробились, мой Император, пробились! – Гном Баламут аж подпрыгивал от нетерпения. – Ка-ак раскачали таран, да ка-ак вдарили! Кирпичи до неба полетели!
– И что там? Что, Баламут?
– Там? Дыра, мой Император! – бодро отрапортовал гном. – Мы сразу же стражу поставили, а я побежал к твоей милости.
– Ну, пора, – повелитель Мельина встал, повёл плечами. Привычная тяжесть кованого доспеха уже почти и не тяготила.
– Я с тобой, – тотчас вскочила и Сеамни. Император только покачал головой. – Я с тобой, – с напором повторила Дану.
– Нет. Я пойду с Сежес. Больше – никого. Это главная пирамида, Тайде, тут, под ней, прости за высокий слог, скрыто главное зло. Может, оно нас и сожрёт, но я надеюсь, что при этом подавится. – Император откинул полог шатра. Пропустив вперед Сеамни, шагнул вперед.
– Гвин…
– Нет, Тайде, нет. Я стану думать о тебе, а не о деле. Если же придётся жертвовать собой, то…
– То ради дела, а не для того, чтобы меня спасать?
– Не обижайся. – Император осторожно коснулся её волос цвета воронова крыла. – Я должен отдать жизнь так, чтобы избыть Разлом и его тварей. Хотя, конечно, никто заранее ничего отдавать не собирается, это я только для красного словца… Впрочем… – Император тряхнул головой и через силу улыбнулся, – мы ещё посмотрим.
Сеамни гордо выпрямилась, вытерла слёзы.
– Другая на моём месте вцепилась бы в тебя зубами и ногтями – за то, что ты, подлый мужичонка, ставишь свою мужчинскую Империю выше меня, – она ещё пыталась шутить. – Но я тебя знаю. Империя и в самом деле значит… – она не договорила: «больше меня», изо всех сил пытаясь скрыть тревогу за любимого.
– Тайде. Вы с ней стоите рядом, Империя и ты. Но я уже один раз отрёкся от державы – ради тебя. И не хочу лишиться тебя вторично. Мы отправимся вместе с Сежес. На разведку. Вдруг нам повезёт? Должен же хоть раз выпасть наш расклад!
– В игре с Разломом, Гвин, не выпадет.
– Значит, перевернём стол, а карты выбросим, – ухмыльнулся Император.
– Я буду ждать, – негромко произнесла Сеамни, отворачиваясь. – Нет-нет, не целуй меня и не обнимай. Это получится как бы прощание, а я прощаться с тобой не желаю. Предпочту вообразить, что ты изменяешь мне с… с младой… гм… младой землёпашкой на стоге свежескошенного сена.
– Я – и тебе изменяю?! – с шутливой искренностью возмутился Император. – С землёпашкой? Откуда ты только таких слов-то набралась?
Сеамни улыбнулась, приложив ладошку к его губам.
– Я знаю, родной. Не надо ничего говорить. Просто иди – и возвращайся. Поскорее. Очень тебя прошу. Ты вернёшься, ты отдохнёшь… а потом я покажу тебе, что все землепашки нам, Дану, и в подмётки не годятся. Иди, – и она слегка подтолкнула его в спину.
Лагерь императорского войска гудел, прослышав об успехе стенобойной команды. Легионеры помоложе и не столь опытные, наверное, только и делали бы, что строили предположения – что же может ждать их внутри, но Серебряные Латы просто готовились к новому бою. Точильные камни лишний раз проходились по лезвиям гладиусов и остриям пилумов; подтягивались шлемные ремни и завязки доспехов, проверялись щиты, поручни и поножи. Легкораненые костерили лекарей и требовали, чтобы их вернули в строй.
Сборы Императора были недолги: побольше факелов и воды. И вот уже отданы распоряжения Сулле и прочим – ждать их с Сежес до следующего дня, если не вернутся – попытаться пройти по следу, если дорожка оборвётся и поиски потайной ловушки ни к чему не приведут – уходить к Клавдию.
…Он должен был отдать этот приказ, хотя прекрасно понимал – «уход к Клавдию» всего лишь ненадолго отсрочит полную и всеобщую гибель.
Сежес, в кожаных штанах и короткой кожаной куртке, с широким ножом у пояса, сейчас больше напоминала заправского пирата с южного взморья, чем чинную и добропорядочную чародейку из почтенного и уважаемого магического ордена. Рядом с волшебницей зачем-то топтался Баламут, какой-то до странного тихий и потерянный. В руках гном мял объёмистую деревянную флягу.
– Благодарю моего Императора за доверие, – поклонилась Сежес. – Я слышала, что мы идём вдвоём?
Правитель Мельина молча кивнул. Сежес улыбнулась.
– Я рада, – серьёзно сказала она. – Очень рада… что в конце концов мы теперь – не два вцепившихся друг другу в горло врага.
Глаза Императора чуть заметно сузились. Да, он помнил всё. Жгучее желание мести, жгучая нутряная ненависть, от которой нет спасения.
– Сейчас не время для подобных разговоров, Сежес, честное слово, – холодно прервал волшебницу Император. – Что было, то было, и нет смысла повторять. Многое изменилось, очень многое. Нас по-прежнему разделяет прошлое, но ворошить его бессмысленно. Когда-то я черпал в ненависти силы. Сейчас они приходят сами. И я больше не жажду мщения.
– Я… я счастлива слышать это, – неожиданно смутилась волшебница. – Пролилось много крови, повелитель, большей частью – невинной, но Радуга должна принять на себя ответственность. Мы растили послушного волкодава и не заметили, что получился вольный волк, ненавидящий клетки, даже если они позолоченные, в миске – самая лучшая еда, а для случки регулярно приводят самых лучших самок… – Щёки Сежес запылали румянцем, она покачала головой. – Мы возомнили себя истинными хозяевами людских судеб. Но хозяева не живут в таком страхе. А мы жили, хотя и боялись себе в этом признаться. А потом это кончилось тем, чем и должно было – огнём в Чёрном Городе, и магичками, изнасилованными разъярённой толпой.
Пальцы чародейки судорожно тискали наборную рукоять ножа.
Император не прерывал. Сежес требовалось выговориться – они оба понимали, что эта вылазка, как ни обманывай себя и как ни подавляй «высокие слова», на самом деле может оказаться для них последней.
– Отдал ли мой Император все необходимые распоряжения? – кашлянув, осторожно осведомилась Сежес.
– Да, конечно, – спокойно кивнул тот. – Всё как обычно. Империя не останется без престолоблюстителя – пусть Брагга сколь угодно коронует себя в Мельине и именуется властителем.
– Повелитель оставил в Мельине императорские регалии, – напомнила волшебница. – Для многих простолюдинов это кое-что будет значить. На ком подлинная корона – тот и подлинный император.
– Мы всё равно ничего отсюда не изменим. Я верю Клавдию. Он не предаст. И знаешь, почему, Сежес? Потому что он верен не мне, а Империи. Её благу.
– Высокие материи, – вздохнула волшебница. – Выкурить Браггу из Мельина будет непросто. Тем более если они и впрямь пустят в ход магию крови и смогут задержать козлоногих. Те, у кого не тронули детей, станут петь им осанну. «Ведь не у меня же беда, у других». Да и вообще, детей-то настругать – долгое ль дело?
– Высокие материи, как ты сама их назвала, – усмехнулся Император. – Ну, идём, достопочтенная. Надеюсь, твои дела тоже все улажены.
– Кроме замужества дочери, – бледно улыбнулась Сежес. – Не побыть мне императорской тёщей, эх, не побыть…
– Не вы ли с Сеамни Оэктаканн в два голоса советовали мне жениться на доченьке барона Брагги?
– Советовали, – вздохнула чародейка. – Потому что того требовало благо Империи, как мы его понимали. И то, что человек и Дану пришли к одним и тем же выводам…
– Всё равно ничего для меня не значит, – перебил правитель Мельина. – Я уже говорил это Сеамни, повторю и тебе, Сежес: есть компромиссы, на которые я не пойду. Даже если за это придётся заплатить властью над целой Империей.
– Я знаю, – грустно откликнулась волшебница. – Идёмте, мой повелитель. Стоя на месте, Разлом не закроешь.
– Очень точное замечание, – хмыкнул Император и проверил, легко ли меч выходит из ножен. – Идём, Сежес. Я – первым, твоё дело отыскать и обезвредить магические ловушки.
– Тогда уж позвольте мне войти впереди вас, мой Император.
– Нет, – отрезал тот. – Капканы надо искать до того, как в них попадёшься, а простые пружинные мышеловки срабатывают порой не хуже самых сложных чародейских. Их ты находить не умеешь. В отличие от меня.
– Как будет угодно повелителю. – Сежес покорно склонила голову.
– Стойте, стойте! – засуетился вдруг Баламут. – Ты, госпожа чародейка, того… фляжку-то не взяла. Обещала взять и не взяла. А?
Сежес метнула на Императора быстрый и смущённый взгляд.
– Обещала, Баламут, обещала, – вроде как раздражённо оборвала она гнома. – От тебя не скроешься. Давай сюда свою отраву. Торжественно обещаю влить её в глотку самому отвратительному монстру, что нам попадётся. Ручаюсь, он тут же испустит дух.
– Испустит, сударыня моя Сежес, всенепременно испустит! – с уморительной серьёзностью закивал Баламут. – Наш гномояд – он такой, он только для чистых духом пользителен, а чудилы всякие от него мрут, что мухи осенью. У нас в пещерах, бывало, каменных крыс им травили – потом по году ни одной не появлялось!
– Рада за народ гномов, – поджала губы чародейка, однако следующие её слова совсем не вязались с отстранённо-раздражённым видом. – Ты, Баламут, тут тоже… не геройствуй сверх меры. Меня дождись, ладно?
– Дождусь! – радостно завопил гном. – Всенепременно дождусь! И бочонок… нет, два бочонка гномояда выкачу! Такой пир устроим!..
– Только чтобы наутро никто б меня холодной водой обливать не вздумал!
– Ни-ни, государыня, как можно! Ну, да пребудут с вами силы подземные, да будут они милостивы, да… – гном отвернулся, по-прежнему бормоча под нос какие-то благословения. – Да, и ещё одно, милостивая госпожа Сежес. Вот это тоже возьмите. Берёг для себя, на крайний случай… ан нет, чую, она мне руку жечь станет, коль у себя оставлю. Возьмите, государыня, не пожалеете.
На раскрывшейся ладони гнома, тёмной и заскорузлой, пересечённой жёсткими, словно камень, буграми мозолей, лежал небольшой медальон – розовый, похожий на турмалин камень, в немудрёной серебряной оправе. Император было нахмурился, но Сежес только покраснела ещё пуще и мало что не закрылась платком, словно мельинская жеманница на выданье.
– Ты отдаешь мне гномью удачу?
– Отдаю, отдаю, госпожа, от чистого сердца отдаю. Наденьте, Царь-горой умоляю. Он, может, и неказист, ни золота, ни истинного серебра, ни бриллиантов…
– Зато камешек в нём – всем бриллиантам под стать, – закончила чародейка. – Царский подарок, Баламут. Спасибо тебе. Я не забуду.
– Да чего уж там…
– И я говорю – спасибо тебе, Баламут. Я на тебя надеюсь, – Император положил руку на плечо низкорослого воителя.
– Не сомневайтесь, повелитель. Хирд костью ляжет, но не отступит.
– Я и не сомневаюсь. Иначе тебя и твоих здесь бы не было.
…Ко вскрытому таранами ходу они шли сквозь молчаливый строй войска. Гномы и люди, легион и хирд – провожали их до самого пролома. И лишь когда Император поставил ногу на край, сотни мечей вновь разом ударили в щиты.
– Слава! – рявкнули Серебряные Латы. – Слава, слава, слава!..
– Я вернусь! – крикнул в ответ Император. По сухим глазам прошла внезапная и короткая резь. – Что вы меня славите-то, точно покойника?! Отставить, я приказываю!
Это было, конечно, не так. Умершему Императору, когда погребальный возок двигался мельинскимй улицами, положено было кричать «да упокоит!», но слышать эту «славу» сейчас оказалось выше сил правителя Мельина. Крики стихали, дисциплина брала верх.
Не оборачиваясь больше, Император нырнул в чёрный зев пролома. За спиной правителя была приторочена внушительная связка факелов. Такую же, только поменьше, взгромоздила себе на плечи волшебница.
Сежес тяжело вздохнула, зачем-то помахала легионерам и в свою очередь тоже скрылась в темноте.
Сеамни Оэктаканн осталась стоять, закрыв лицо ладонями. И стояла так, застыв неподвижной статуей, до самых сумерек, пока её не увели Вольные во главе с КерТинором. Император и Сежес сгинули безвестно.
Легат Сулла, мрачнее ночи, сидел у костра, завернувшись в плащ, словно рядовой легионер, и ждал утра – когда, согласно приказу повелителя, когорты должны двинуться на выручку.
…Свет сочился сквозь рваную рану в своде того, что осталось от грозной пирамиды, и тотчас же умирал, словно проглоченный вековой пылью, поднятой ногами Императора и его спутницы. Затасканное выражение «пахнет смертью» подходило тут как нельзя лучше. По насыпи, образованной обломками свода, Император и волшебница спустились в широкую галерею. С одной стороны виднелся близкий тупик, другой конец уходил во тьму.
– Что это за штуковину всучил тебе Баламут, чародейка? За что ты его так благодарила?
Сежес вздохнула.
– Ах, эти гномьи предрассудки, повелитель… Это талисман. Якобы с частицей самого Каменного Престола. По легенде, отводит подземное зло, приносит удачу, вплоть до того, что выпущенная в упор стрела сломается в полёте. Хорошо бы, да только ерунда всё это. Сколько раз мы захватывали эти игрушки… хоть бы в одной на единый грош магии. Взяла я это, в общем, чтобы беднягу не обижать. Пришлось изобразить большое душевное волнение. Надеюсь, мой повелитель простит своей верной слуге эту небольшую инсценировку.
– Прощу. Но тебе придётся распить с ними гномояду, Сежес, как только мы вернёмся.
– Повелитель! – возопила чародейка.
– Гномы – наши союзники. Радугу они ненавидели… гм, не меньше многих людей. Если у тебя получится дружба с Баламутом…
– Да-да, я понимаю, – отвернулась Сежес. – Политика, будь она неладна. Воля ваша, повелитель, прикажите – стану и с гномами пьянствовать. Надеюсь только, вы унизите меня не зря.
– Никто тебя не унизит, Сежес. Гномояда я с тобой сам выпью. Баламуту надо будет оказать честь.
– Ну и дела, – нервно рассмеялась волшебница. – Мы едва вошли в пирамиду, и десятка шагов не сделали, а рассуждаем, как станем пировать по возвращении!
– Тогда поговорим о чём-нибудь более соответствующем месту. Что-нибудь чувствуешь, Сежес?
– Нет, мой Император. Если тут и есть ловушки, спрятали их так, что я ничего не вижу.
Император считал шаги: выходило так, что их вывело почти к краю основания пирамиды. Здесь галерея резко свернула вправо под прямым углом. Она шла под основанием более несуществующей внешней стены, коричневые плиты покрывала причудливая иероглифическая вязь. Те же символы, что и в прошлой пирамиде, вскрытой там, у морского побережья.
Тихо. Пыльно, пусто – как в склепе. Но притом и постоянный давящий поток того, что Сежес поэтически называла «дыханием смерти».
Порой Император улавливал нечто знакомое – вот это памятно по колодцу, где разыгралась последняя битва с Белой Тенью, это он ощущал, схватившись с эльфкой-вампиром; ну и, конечно, всё вокруг постоянно и болезненно напоминало о белой перчатке – левая рука заныла, от кисти до самого плеча.
Да и сама перчатка – вот она, в тощем заплечном мешке. Страшный подарок козлоногих Император решил взять с собой. Здесь место их силы, её средоточие. Кто знает, не пригодится ли этот предательский дар?
Император был готов пустить перчатки в ход, даже если это отворит все до единой жилы в его теле. Он словно наяву видел заваливающуюся внутрь пирамиду, видел, как рушатся следом и все остальные, как начинают оплывать, осыпаться края Разлома, как сдвигается, сужается и стягивается чудовищная рана в теле Мельина. «За такое, да простятся мне высокопарные слова, и жизнь отдать не жаль», – думал Император.
Однако он шёл с мыслью «победить и вернуться», а вовсе не «победить и умереть». Что, наверное, и спасло от первой ловушки: самой простой поворотнрй плиты в полу, под которой пряталась яма с утыканным кольями дном.
– Славно поработали, – спокойно сказал Император, поддерживая под локоть слегка побледневшую Сежес, ойкнувшую при виде раскрывшегося провала и белеющих на дне костей – явно нечеловеческих: рогатый череп, широкий и приплюснутый, имел три глазницы. Неведомому грабителю не повезло.
При свете факела осторожно перебрались на другую сторону. Проход резко отворачивал от внешней стены в глубь пирамиды, идти стало гораздо труднее: весь пол покрывали подозрительные выступы, выглядевшие ну донельзя похоже на верхушки рычагов, приводящих в движение спусковые устройства.
Огонь обгладывал древки факелов, Сежес послушно меняла их один за другим, а продвигались они с Императором медленно. Пирамида оказалась нашпигована сюрпризами. Один раз повелителя Мельина спасли лишь кованные гномами доспехи – он, наверное, не заметил очередную нажимную пластинку, в стене что-то звонко щёлкнуло, и железный дротик со звоном отлетел от стального нагрудника. Сежес испуганно охнула, но не растерялась, успев поддержать едва не опрокинувшегося на спину Императора.
– Спасибо, – перевёл дух правитель Мельина. – Странно, ни одной магической западни. Словно строители вообще не знали никакого чародейства.
Он осторожно опустился на пол, на чистое место. Волшебница села рядом.
– Да, ловушки как ловушки, – кивнула Сежес. – Защита от могильных грабителей, не от волшебников.
– Может, эту пирамиду изначально возвели в мире, где не знают чародейства?
– Если верить Муроно, это не так, – заметила волшебница.
– Строители пирамид, эти змееголовые умеют перебрасывать их из одного мира в другой. И что-то мне подсказывает, что так называемая Великая Пирамида видела куда больше двух солнц.
– Интересно, – Сежес вытерла со лба пот и гарь от факела. – То есть сперва появляется эта самая «великая пирамида», а потом уж начинают разворачиваться все остальные?
– Не могу сейчас это доказать, но вспомни – Муроно говорила, что зловредная пирамида «стоит на берегу», но не была построена там. Конечно, довод не ахти какой, слабенький, чего уж там, я понимаю. Но косвенно…
– Косвенно, это конечно, – кивнула волшебница. – Не знаю только, как это нам может помочь.
– Ты права, сейчас – никак. Это так, на будущее…
– На будущее – искать мир без магии? Но Муроно же назвала нам то место, откуда к данкобарам явились созидатели пирамид, – Эвиал?
– Мне это название знакомо, – спокойно сказал Император. – Я был там, Сежес, помнишь?
Волшебница кивнула.
– Конечно, помню, повелитель. Невероятное совпадение, что и говорить.
– Я не верю в такие совпадения. Я как раз и должен был туда попасть. Разлом соединил наши миры не случайно, и не случайно появились тут эти пирамиды.
– Очень хорошо, – мягко проговорила чародейка. – Но как это поможет нам сейчас, повелитель? Думает ли мой Император, что мы с ним вот так просто доберёмся до того самого «огненно-красного камня цвета горящей крови», о котором говорила Муроно, и… разобьём его?
– Разумеется, нет. Волшебница данкобаров говорила также, что стены «больших» пирамид не поддадутся никаким осадным машинам, однако сюда мы пробились самыми обычными таранами.
– Значит, и эта пирамида тоже… не та? – вздрогнула Сежес.
– Не знаю. Мы прошли десятки этих строений, но что у этой надо остановиться, все почувствовали тотчас…
– Не признак ли это западни? Превеликие силы, почему я об этом раньше не подумала… – Сежес схватилась за голову..
– Так или иначе, эту нам надо пройти до конца, – Император поднялся, – На месте сидючи… ну, понятно.
Узкий коридор преломлялся под прямыми углами, повторяя очертания некогда возвышавшихся внешних стен, свиваясь в квадратную спираль. От Императора и Сежес требовались поистине неимоверные усилия, чтобы не наступить, не потянуть, не передвинуть – чтобы не привести в действие одну из бесчисленных ловушек.
– Кого они тут ожидали? – сквозь зубы шипела Сежес, потерпев очередную неудачу в попытках обнаружить настороженные капканы магическим способом.
– Армию гробокопателей, не иначе, – в тон ей откликнулся Император. – Может, в том мире профессия грабителя могил распространена куда больше, чем в нашем? – Легионеры бы здесь далеко не прошли…
– Ну, отчего же. Прошли бы. Я пока насчитал тридцать одну ловушку. Это меньше, чем полманипулы. Любой полководец скажет, что на подобные жертвы командир идти просто обязан.
Сежес вздохнула и ничего не сказала. Наверное, недоумевала про себя, почему же ее Император не отдал такого очевидного для него самого приказа.
Сам же правитель Мельина вскоре почти уверился к том, что они только зря теряют время. «Дыхание смерти» дыханием смерти – для Императора это означало, что где-то рядом скрываются голодные бестелесные сущности, возможно, сородичи приснопамятной Белой Тени. Скрываются, но не нападают – почему?
…Мало-помалу они потеряли счет времени. Менялись факелы – хорошо, что они захватили с собой изрядный запас. Ловушки закончились, теперь Император и Сежес продвигались быстрее, но тёмный коридор упрямо не желал кончаться.
– Он не становится короче, – вдруг остановилась чародейка.
– Ты заметила? Я тоже. Вот уже четыре полных круга от угла до угла ровно тридцать два шага. И не убывает.
– Нас кружит, – на сей раз Сежес побледнела уже понастоящему.
– Кружит. А ты по-прежнему не чувствуешь никакой магии?
– Нет. Ничего.
– Тогда идём дальше, – решил Император.
…Поворот, поворот, ещё один и ещё. Тридцать два шага от угла до угла – и в трепещущем свете факела открывается всё тот же коридор, как две капли воды похожий на уже пройденный. Правитель Мельина нацарапал было на стене большой крест – ожидая, что они каким-то образом ходят по кругу – но нет, метка им больше так и не попалась.
– Нет смысла идти дальше, повелитель, – не выдержала наконец Сежес. – Где-то была ошибка. Или мы таки угодили в их ловушку.
Император молча сжимал кулаки. Они угодили-таки в ловушку, волшебница совершенно права. Бессмысленно даже думать, где и как это случилось. И всё-таки, всё-таки… именно на это ведь и рассчитывали неведомые строители. Что угодившая в их лабиринт жертва остановится, повернёт назад… и, ясное дело, останется здесь навсегда.
– То-то мне подозрительным показалось, когда сошли на нет все эти проклятые штуковины. Сколько их всего было, повелитель? Тридцать одна, вы говорили?
– Тридцать две. После того разговора мы натолкнулись только на один-единственный капкан.
– Тридцать две ловушки… тридцать два шага… – забормотала Сежес. – Ну конечно! – Она вдруг хлопнула себя по лбу. – Это всё для отвода глаз. Мы идём вниз, мой Император.
– Вни-из? Я не чувствую никакого уклона, – удивился Император. – А ну-ка… У тебя найдётся монетка, Сежес?
Волшебница кивнула.
Имперский монетный двор всегда славился не только чеканкой, но и почти идеально правильной формой золотых кругляшей. Правитель Мельина поставил золотую марку на ребро – но та и не думала никуда катиться.
– Ничего не понимаю. Если ход уводит вниз, то…
– А в этом и состоит их магия… самая простая… какую и засечь труднее всего… ой!
Впереди что-то с грохотом рухнуло.
Они завернули за угол и упёрлись в тупик. Опустившаяся плита закрыла дорогу дальше. Правитель Мельина обернулся – и вторая такая же плита рухнула в дальнем конце коридора, окончательно заперев их.
– Вот так, – после некоторого молчания проговорила волшебница. – Никаких тебе нажимных пружин и прочего вздора. Пирамида сама знала, когда приводить ловушки в действие.
– Ты можешь что-нибудь сделать, Сежес?
– Вы ведь для этого меня и брали, повелитель? Ясное дело, могу. Ваша очередь светить мне, мой Император.
…Чародейка возилась очень долго, так долго, что их запас факелов съёжился до последней пятёрки. Произносила какие-то заклинания, чертила углём какие-то фигуры перед опустившимися плитами – всё напрасно.
– Я… я бессильна, повелитель, – наконец выдохнула она и отвернулась, закрыв лицо руками.
– Не шибко хорошо выходит, – хладнокровно произнёс Император, железной рукой давя в себе зашевелившийся животный ужас.
– Убьёте меня, когда станет совсем невмоготу? – подняла на него глаза Сежес. – Только… не больно чтоб. Быстро. Ужасно боюсь боли…
– Ерунда, – отрезал Император. – Никто никого убивать не будет. Ты уверена, что…
– Да, уверена, – обессиленно выдохнула чародейка. – Иначе не говорила б такое. Эти плиты охраняет магия, по сравнению с которой моя – детские забавы. И волшебство пирамиды тщательно скрыто, так хорошо, что даже в упор не разглядишь.
– Большое видится на расстоянье… – процедил сквозь зубы Император. – Твои соображения, волшебница?
– Сулла должен отправиться на поиски…
– Три десятка Серебряных Лат умрут, прежде чем доберутся до внешней плиты.
Сежес совсем низко опустила голову.
– Мне стыдно, повелитель. Но… в недавнем сражении со стражами этой пирамиды погибла почти сотня людей. В чём разница, мой Император?..
– Много раз говорил – в бою у легионера есть шанс остаться в живых. Шансов здесь у той тридцатки, что пойдёт первой, уже не будет.
Волшебница покачала головой.
– Но справиться с вторжением и возродить Империю может только мой повелитель. Без него всё прочее просто теряет смысл.
– Не всё меряется смыслом, волшебница. Некоторых вещей ты не делаешь просто потому, что не имеешь права их делать, какие бы доводы ни приводил твой трепещущий от страха смерти рассудок.
– Это не рассудок, мой Император. Это долг, а он выше рассудка. Повелитель не имеет права умирать и имеет право требовать, чтобы за него умирали другие.
Правитель Мельйна только покачал головой.
– Я знаю, что Сулла не отступит. Я не могу запретить ему… отсюда. Он пойдёт по телам, как привык. Быть может, полезет первым и первым же погибнет. Будем ждать, Сежес, покуда хватит воды. Мы продержимся самое меньшее семь дней. Садись. Здесь прохладно, а нам надо экономить силы и воду. Плащ возьми, накройся.
Потянулось томительное и тягучее время. Император аккуратно загасил факел, лишний раз проверив, на месте ли огненная снасть. Сежес едва не оскорбилась – мол, не считает же повелитель её неспособной зажечь огонь?..
– Ты спокойна, волшебница? – Император нарушил становящееся тягостным молчание.
– Пытаюсь, повелитель.
– Сейчас как раз подходящее время поговорить. О былых делах.
Невидимая Сежес усмехнулась.
– О да, мой Император. Самое что ни на есть.
– Былые дела, знаешь ли, подчас не дают покоя. Ты помнишь, с чего всё начиналось? Два покушения на меня? Тот бродяга на улице, обернувшийся чудовищем, и потом – мастер Н'Дар, отправивший меня в руки Дану?
– Мастер Н'Дар? – удивилась чародейка. – Мой Император не доверил этого секрета своим верным слугам.
– Сейчас уже всё не так, как в те дни, так что, наверное, ты сможешь признаться. Покушения – они ведь случились не без участия Радуги, верно? Наверняка же кто-то у вас слал «на самый верх» доклады, что Император Мельина – болезненно горд, своеволен, и вообще «что-то замышляет»?
Сежес не отвечала, Император слышал только её дыха ние.
– Сперва я заподозрил в покушении именно Семицветье. Потом пришёл к выводу, что это – дело рук Дану. Но потом… потом, когда возвращался мыслями к самому началу всего, подумал, что без помощи из Орденов Дану, стоявших на самом краю истребления, это никогда бы не удалось.
– Мой повелитель действительно хочет поворошить старое? – наконец отозвалась Сежес. – Вы же сами недавно говорили, что порой бывает лучше просто похоронить прошлое. Похоронить, может – вбить осиновый кол, что, по народным поверьям, так действенен против вампиров. Радуга в своё время наделала много всего, мой Император. Я – тоже. Я небезгрешна. Не могу сказать, что совесть моя чиста, а на руках нет невинной крови. Я отдавала приказы… всякие приказы. Человеческие жертвоприношения – втайне от всех. Контроль за нобилитетом – через их детей, которых мы забирали из семей…
– Но ведь не только благородное сословие способно к магии, верно?
– Ну, конечно же, – даже с некоторым раздражением отозвалась чародейка. – «Голубая кровь» магов – такая же выдумка, как и многое другое. Иначе откуда бы взялись многочисленные колдуны и чародейки, что называется, «из народа»?
– Так всё-таки, те покушения…
– Не знаю, мой Император. Могу лишь поклясться, что сама не отдавала такого приказа. За другие Ордена поручиться не могу. Погибший Арк вообще устроил потрясающую интригу, которая, в случае удачи, дала бы ему несказанную, невообразимую власть.
– Сеамни рассказывала. А что, неужто идея овладеть Деревянным Мечом доселе не приходила в голову никому из Семи Орденов?
– Мы мало что знали о нём тогда, – призналась Сежес. – Туманные пророчества Дану, больших любителей страшных и запутанных предсказаний, ничего больше.
– Как же узнал Арк?
– Клянусь, не ведаю, мой Император. Может, с помощью Нерга?
– А Драгнир? Алмазный Меч? Как он очутился у гномов? И почему это оказалось так замечательно совпавшим с налётом Дану?
– Я старалась не задавать себе этих вопросов, мой Император. Слишком многое требовало моего немедленного вмешательства после. А что же до покушений… Повелитель, я мечтала, что смогу примирить вас и Радугу. Что Семь Орденов станут другими, как и императорская власть…
– Семь Орденов станут другими, – жёстко отрезал Император. – По-другому и быть не может. Открытыми для всех, у кого есть способности, – во-первых. Подвластными правителю Империи – во-вторых…
– Мой повелитель, – мягко остановила его Сежес. – Быть может, строить подобные планы несколько, гм, преждевременно? Мы сидим в подземной каменной клетке, и…
– Мы выберемся отсюда, – последовал непреклонный ответ. – И одолеем козлоногих. И закроем Разлом. Если не верить в это, то и жить тогда не стоит.
– Завидую вере моего Императора.
– А ты всё-таки ушла от ответа, Сежес. От ответа на мой самый первый вопрос.
– Не надо ворошить прошлое, повелитель, – теперь и в голосе волшебницы прорезалась твёрдость.
Император усмехнулся.
– Значит, помогали… наверное, не ты сама и не твой Лив. Но – кто-то, где-то, как-то… Может, вы тогда бы и не допустили моей гибели, она вам на тот момент была не очень выгодна. Запугать, чтобы и головы не мог поднять, увести лучшие войска из столицы…
Чародейка молчала.
– Однако, – Император потянулся. Тщательно смазанные сочленения доспехов нигде не скрипнули, – пожалуй, пока лучше и впрямь помолчать. Чтобы горло зря не пересыхало.
…Но долгого молчания не выдержала уже Сежес. И принялась тихонько рассказывать о себе, о детстве в Орденском замке – её родители были магами Лива, как и она сама. О рано проснувшихся способностях, о том, чему она становилась свидетелем, как старшие, думая, что четырёхлетняя кроха ещё ничего не понимает, говорили о человеческих жертвах, о выведении новых чудовищ, о Смертном Ливне (хорошо, ибо помогает держать Империю в повиновении), о том, что простолюдины всё чаще и чаще обнаруживают способности к магии, а это недопустимо; что казни-аутодафе таких самозваных магов дают мощный выброс силы, чем пользуются все без исключения Ордена Семицветья…
– Так вот почему вам это было нужно… – проронил внимательно слушавший Император.
– Не «вам», повелитель. «Им». Я больше не часть той старой Радуги. Отреклась от неё, когда решила идти за моим Императором.
– А твои родители – они живы?
– Да, – последовал ответ, и правитель Мельина невольно удивился. Сежес оставалась неизменной всё время, сколько он себя помнил, – ослепительно красивой черноволосой женщиной, она словно не имела возраста, но казалась старой, чуть ли не древней. Хотя что ж тут удивительного – если Сежес могла отсрочить свою собственную старость, то почему это не могли её родители?
– У меня и дочь есть, притом – в брачном возрасте, – сварливо напомнила чародейка. – Уж не решил ли повелитель, что мне – лет полтораста?
Император усмехнулся.
– От магов всего можно ожидать. Где же сейчас твои отец и мать, Сежес, где твой муж?..
– Родители вместе с мятежниками, – неожиданно прямо ответила чародейка, – а муж… мужа у меня никогда не было, повелитель. Только отец моей дочери. Мы встретились и разошлись. Девочка осталась у меня.
– Где же она теперь?
– В Мельине. С Клавдием. Я не случайно упоминала её, когда говорила о свадьбе…
Беседы прерывались, Император откупоривал фляжку, позволяя женщине сделать глоток воды, которую следовало экономить.
Потом они забылись сном, кратким и не принёсшим облегчения. Вокруг по-прежнему царила мёртвая тишина, ни звука, ни стука и никаких признаков того, что Сулла пробивается им на помощь.
Доспехи Императора высасывали тепло, в подземелье царил мучительный холод.
– Не знаю, стоит ли ждать, – покачал головой правитель Мельина. Тьма давила, и он высек огня, засветив один из немногих оставшихся у них факелов.
– Но что мы можем сделать, повелитель? – Сежес лежала у стены, поджав коленки к груди и обхватив их руками.
– Многое, – спокойно ответил Император. И – полез в заплечный мешок.
– Повелитель… – только и смогла прошептать Сежес, когда увидела на руке правителя Мельина знакомую белую перчатку.
– Вот и пригодилась, – словно давней знакомой сказал Император костяной рукавице. – Не думал, что тебя надену… однако ж вот как сошлось.
– Повелитель… не надо…
– Предлагаешь и в самом деле умереть здесь, чародейка? Я не согласен. Возвращаться смысла нет, Сежес.
Вперёд и только вперёд! Жаль, что сил у меня хватит только на один… гм… одно заклинание.
Волшебница заметно дрожала, и видно было, что идея «только вперёд!» ей не слишком нравится.
– Мой повелитель… быть может, лучше всё-таки выбраться на поверхность? Начнём правильную осаду. Легионеры…
– Тут не справятся, – спокойно закончил за неё Император. – Не обманывай себя. Дороги назад нет и быть не может. За нами наблюдали. Следили. Поняли, кто мы. Разобьём одну плиту – появится следующая. Вперёд нас, может, ещё и пропустят – по вечному пренебрежению бестелесных к нам, смертным; а вот назад – ни за что. Не трусь, волшебница. Когда у тебя на плечах висят козлоногие, а весь Мельин грозит вот-вот провалиться в этот самый Разлом, – до страха ли тут за свою собственную шкуру? Ну, готова? Зажмурься, сейчас тут… станет ярко.
Сежес послушно закрыла глаза ладонями, словно маленькая девочка.
Император поднял левую руку, сжал кулак, нацелился им в преградившую путь плиту. Давно, давно он не испытывал этого чувства, давно роковая перчатка не касалась его плоти; сейчас Императору казалось, что он вновь обрёл давно отсечённую скальпелем медикуса кисть. По жилам волнами прокатывались жар пополам с болью. Император знал, какова окажется цена. Жаль, конечно, что, всё лечение Нерга, купленное столь дорого, пойдёт псу под хвост… ну да ничего, живы будем (хоть на краткое время) – посчитаемся и со всебесцветными.
Правитель Мельина постарался вспомнить, как это было, когда ему удавалось разбудить силу, прячущуюся под пластинами белой кости. Ворота в баронском замке, живые факелы на Ягодной гряде, пылающая башня Кутула… его собственная кровь, превращающаяся во всесокрушающий поток клубящегося пламени, рвущегося из вскрывшихся вен.
Сколько раз она приносила ему победы, эта перчатка. До того самого дня, когда потребовала возвращения долга.
Козлоногие знали, что ему подарить, знали даже слишком хорошо. Почему же всё-таки кипит эта война? С врагом, способным на такие дары, можно вести переговоры, можно попытаться склонить его к компромиссу…
Нет, Враг может оказаться умён, расчётлив, хитёр, он может тонко спланировать на много ходов вперёд, но при этом глубоко презирать тебя, до такой степени, что даже сама мысль о настоящих переговорах представляется ему глубоко кощунственной. Переговоры ведут с равными. Козлоногие людей равными не считали, в этом Император не сомневался.
Назад поворачивать смысла нет, пусть трясущаяся Сежес даже и не надеется. Но идти вперёд… уж слишком охотно подставился им этот проход с ловушками, обманул, усыпил бдительность, даже для верности (чтобы уж точно не свернули) – стрельнул настоящим арбалетным болтом. И они поверили, попались на крючок, с тем чтобы оказаться в тупике, запертыми в коротком коридоре, с обеих сторон закупоренном неподъёмным камнем.
Приведёт ли дорога именно туда, куда нужно? К тому самому «камню цвета кипящей крови», о котором так выразительно и многословно рассказывала замурованная в стене чародейка неведомого народа данкобаров?
Император опустил кулак. Привычная ярость вздымалась горячечной волной, жилы на левой руке вспухали, от плеча до кончиков пальцев под кожей словно катились цепочки шариков; над белой перчаткой стала подниматься дымка – испарялся обильно проступивший пот.
Каменная преграда манила, притягивала к себе взгляд Императора, словно сама напрашивалась на единственный разящий удар. Смети меня! Покажи свой гнев, сокруши все преграды, открой себе дорогу дальше, ещё дальше, до…
…до следующей такой же преграды.
Император не слышал собственного гневного рыка, не видел, как перепуганная Сежес упала на колени, пытаясь отползти и вжаться в угол; ослепительная вспышка боли, яростный жар, охвативший левую руку, – и Император Мельина, резко повернувшись, направил удар вовсе не в преграждавшую путь коричневую плиту.
…Подземелье озарилось неистовой вспышкой. Обезумевший свет смешался с загоревшейся вдруг, обращенной в нечто большее, чем просто пламя, человеческой кровью.
Кулак Императора грянул в пол предательского коридора, там, где в него упиралась преградившая путь плита, и камень взорвался облаком плавящихся на лету осколков. Плоть пирамиды текла и оплывала, сорвавшееся с белой перчатки пламя вскрыло целый лабиринт подземных ходов, озарённых сейчас свирепым рыжим огнём.
А Император увидел тот самый камень, о котором толковала Муроно. Глубоко-глубоко, в самом центре паутины, кристалл, висящий прямо в воздухе, самоцвет, алый, «точно горящая кровь».
Нет, ты ошиблась, медведица, чародейка данкобаров. Я вижу, как горит моя собственная кровь, и это пламя сейчас – снежно-белое. Я словно вонзаю огненный кинжал в плоть ненавистного врага, пусть даже он сумел вцепиться мне в горло. Это уже ничего не значит, мой клинок погружается всё глубже, он уже пробил доспехи и вот-вот дойдёт до вражеского сердца.

* * *

Легат Сулла, бессильно уронив руки, выслушивал доклады гонцов. Легион пробился в глубь катакомб. Старый вояка не ждал ничего хорошего, и потому Серебряные Латы шли, обвязавшись верёвками и прикрывшись здоровенными деревянными щитами, срубленными прямо тут, наспех, когда повелитель не вернулся к сроку. Несмотря на все предосторожности, почти два десятка легионеров или погибли, или получили ранения, но лучшие бойцы Императора только скрежетали зубами и упрямо лезли вперёд, несмотря на потери.
Потом ловушки кончились. Однообразный коридор, вырубленный в сплошном камне, ничего больше. Зачарованная спираль, уходящая всё глубже и глубже, ход без конца. Опасаясь волшебства, легионеры разматывали внушительной толщины канат, способный выдержать вес десятка человек в полном вооружении; канат кончился, но никто и не подумал останавливаться.
Спуск продолжился. Спираль под остатками пирамиды увела очень далеко, так что даже Баламут признал, что они теперь – «ниже самых глубинных горизонтов», где когда-либо стучали кирки Подгорного Племени. Ничего и никого. Император исчез бесследно.
Все эти часы Вольные не отходили от Дану по имени Сеамни Оэктаканн. Тайде не произнесла ни слова с того самого момента, как правитель Мельина скрылся в черноте пролома. Сперва стояла и просто смотрела на тёмную дыру, потом медленно вернулась в походный шатёр, села, сложила руки, закрыла глаза и погрузилась в транс. Вольные, куда лучше людей разбиравшиеся в подобных вещах, тотчас окружили её тройным кольцом. Сулла не перечил. Оставшиеся у него помощники Сежес ничего не смогли добиться. Надежда только на данку. Старый легат знал, на что она способна – Деревянный Меч впечатан в неё навечно, это скажет любой, кто был на поле битвы под Мельином.
Сеамни ничего не пила и не ела. Не шевелилась, и даже дыхание стало почти незаметным. Вольные, однако, исправно несли службу – к гайлат повелителя, того, кому они присягнули, не мог подступиться никто, и о каждом подрагивании её ресниц тотчас докладывалось Кер-Тинору.
Именно поэтому первые же произнесённые Дану слова, а именно: «Все прочь из-под земли!» донесли до легата Суллы незамедлительно. Сам же легат не стал выяснять, почему да отчего, а просто приказал – «всех наверх!»; и, наверное, именно поэтому никто не погиб, когда земля тяжко вздрогнула и на месте коричневых развалин взметнулся столб слепяще-белого пламени. Сеамни Оэктаканн резко открыла глаза и встала.
– Он здесь.

* * *

…Сежес и Императора окутывала сфера истончённого, почти прозрачного пламени. Срывавшийся с белой перчатки поток огня крушил одну за другой каменные преграды, однако Императору казалось, что это равномерно пульсирующий кристалл сам наплывает на него. Если бы правитель Мельииа смог в тот миг оглядеться по сторонам, то узрел бы себя словно в вершине исполинского перевёрнугого конуса, на страшной глубине – и бесконечные извивы спиральной дороги, поднимавшейся вверх, к безнадёжно далёкому свету. Император и Сежес плавали в пустоте, вокруг них всё взрывалось и горело, крепчайшая скала испарялась, словно вода на раскалённой сковородке, однако они до сих пор оставались живы. Волшебница взирала на повелителя с благоговейным ужасом – Император сейчас походил на древнего бога, занятого в своей кузнице, в дыму, пламени и крови рождающего новый мир…
Казалось, вокруг них корчится и стонет от нестерпимой боли сам Мельин.
А потом белое пламя столкнулось с мерцающими гранями кристалла, и всё вокруг встало дыбом.
Кристалл разлетелся миллионами мельчайших брызг, в свою очередь обернувшихся языками пламени, но уже совсем иного, тёмно-багрового.
Сила вырвалась на свободу, давно пленённая и заточённая в темницу дикая сила. Незримая, в отличие от огня, она пронзала всё и вся, проникая сквозь магическую защиту белой перчатки, сквозь стальную броню императора, сквозь, плоть и кровь, впечатываясь в кроветворную сердцевину костей, намертво вплавляя себя в самое человеческое естество, привнося в него такую мощь, что не сможет долго пребывать в подобном вместилище.
Правитель Мельина успел заметить выкатившиеся от боли глаза Сежес, её изломанный мукой рот, а потом небрежно надетый на шею волшебницы амулет Баламута взвился в воздух, цепочка натянулась и лопнула, камень засиял ослепительно белым, поток пламени устремился прямо в него, словно всасываясь во внезапно раскрывшуюся глубину. Сежес кричала – неслышимо в рёве и грохоте огненного урагана.
…Император даже не успел подумать о конце – их «пузырь» потащило вверх, он словно закачался на волнам тёмнопламенного моря, стремительно возносясь обратно к свету. Огонь затопил подземную пирамиду, его водовороты несли две жалкие фигурки всё выше и выше – до тех пор, пока не разъялась скала и Императора с Сежес не швырнуло под облачное небо, на самом краю великого Разлома.
Предохранявший их «пузырь» лопнул, и Император увидел: там, где недавно коричневели развалины, кипел водоворот, где тёмно-алое смешивалось с бледной живой плесенью, хлынувшей из ведущей в Эвиал бездны. Облака пара и жуткое зловоние – подземное пламя пожирало заливающую его мглу, но запасы Разлома казались неисчерпаемыми.
Сулле не требовалось отдавать команды – и Вольные, и легионеры сами, едва завидев Императора и Сежес на самом краю огненной бури, бросились на выручку.
Вдоль Разлома ползли новые трещины, из них вырывалось всё то же тёмное пламя. Две соседние пирамиды задрожали, их грани потрескались, из-под фундаментов протянулись к свету языки багрового огня; настоящая буря поднялась и в Разломе, мгла становилась все плотнее, обращаясь почти в жидкость и перехлёстывая через края пропасти. Не то туман, не то взвесь, не то распылённая в воздухе слизь волна за волной заливали огнистые трещины, точно пытаясь загасить пламя. Огонь слизывал эти волны, пар почти застлал всё происходящее, однако люди видели – две пирамиды разом рухнули, торжествующее пламя взвилось над обломками – и затухло, погребённое под настоящим девятым валом, прокатившимся от Разлома.
Живой туман побеждал. Пар ещё валил из трещин, но огненные языки исчезли. Две пирамиды лежали в руинах, но дальше дело не пошло: цепь зиккуратов осталась почти что в неприкосновенности.
Буря утихала. Пылавший в недрах огонь погас, кошмарное зловоние гнало людей прочь от Разлома; бесчувственную Сежес несли на руках Вольные, Император шагал сам, хоть и пошатываясь; левая рука повисла, ничего не чувствующая, и со сжатой в кулак латной перчатки быстро капала кровь, скатываясь по гладко-белой кости и не оставляя следов.
Тело выло от боли, рвущейся из самой глубины, из костной сердцевины. Император чувствовал себя бокалом, наполненным до самых краёв, и содержимое стремительно разъедало стеклянные стенки, оно не признавало никаких границ.
Кровь стремглав мчалась по жилам, сочилась из пор. Странно, но правитель Мельина не ощущал никакой слабости. Он умирал, он знал это, как знал и то, что долг исполнен и можно спокойно уйти.
…Нечто мохнатое, крылатое, размером с доброго медведя, глухо завывая, пронеслось над головами и с размаху рухнуло в Разлом, на лету окутываясь огненным облаком, – Император едва повернул голову. Завет волшебницы Муроно исполнен. Кристалл разрушен. Вторжение козлоногих будет остановлено.

Глава третья

– Что это, сестра? – простонала настоятельница. Она словно уже забыла, что нынешняя проводница совсем недавно была её узницей.
– Что это, государыня моя? – мрачно повторил старый вампир Эфраим. – Это, достопочтенная, есть Западная Тьма, сиречь Сущность. Глашатай Спасителя, Его провозвестник и предтеча. Так считает Ночной Народ и так считаю я.
– Сестра? Он прав? – Настоятельница потянула Мегану за рукав, словно маленькая девочка строгую мать. Хозяйка Волшебного Двора молчала.
Волшебница, вампир и «спасителева невеста» – более чем удивительная компания! – стояли на невысоком холме невдалеке от южных ворот Аркина. Внизу, у подножия, вилась дорога, тщательно ухоженная и замощённая, чуть дальше, за дорогой, начинались фермы, местность исчертили живые изгороди, виднелись черепичные крыши и белые стены казавшихся игрушечными домиков – здесь, вблизи Святого города, даже крестьянские жилища должны были выглядеть «прилично», дабы не оскорблять взоры аркинской Курии, когда почтенные прелаты отправлялись на юг. Северу такого внимания не уделялось, да и что там делать Его Святейшеству?
Однако и поля, и дорога – всё было совершенно пустынно, всё вымерло. И неудивительно – в море, что хорошо просматривалось с вершины, на внешнем рейде Аркина, чернели бесчисленные мачты боевых галер, и не требовалось особых познаний в военно-морском деле, чтобы определить, откуда корабли явились.
Но не галеры Империи Клешней притягивали сейчас взоры чародейки, Эфраима и настоятельницы. Они неотрывно смотрели на Аркин.
Святой город окутывала Тьма. Нет, не настоящая ночная темнота и, собственно говоря, даже не мрак, а какая-то пепельно-серая пелена, наподобие мелкой-мелкой паутины. Над престолом первосвященников Эвиала поднималась чудовищная призрачная сфера, и внутри этого «покрывала» творились какие-то совсем непонятные и очень неприятные вещи.
Мегана видела следы отпылавших пожаров: однако огонь не пожрал всё и вся на своём пути, дома остались обглоданными лишь до половины, а кое-где выгорела только крыша. Волшебница отлично знала, что остаётся после буйства пламени даже среди выстроенных из камня кварталов, – а тут его кто-то словно вовремя залил водой.
Внешний обвод аркйнскйх стен казался невредимым, но ворота были не просто широко распахнуты, а и вовсе сорваны с петель – это огромные, неподъёмные створки из кованой стали, гордость Святого города!
Серая завеса поднималась до самых облаков, терялась в них, но хозяйка Волшебного Двора чувствовала, что эта преграда тянется выше, много выше, может, до самых звёздных сфер, а быть может, и дальше.
Несмотря на то что они стояли на холме, поверх аркйнскйх стен им открывались лишь шпили соборов да несколько самых высоких крыш. Серая мгла застилала взоры, однако Метана, отличавшаяся остротой зрения, видела там какое-то шевеление – и это были явно не люди. Что-то сновало вверх и вниз, сбивалось в клубки и снова распадалось, и это «что-то» на самом деле было чернее тьмы.
– Эгест, – вслух подумала чародейка. Вампир Эфраим сперва недоумённо свёл брови, но затем энергично кивнул.
– Точно, государыня. Как в Эгесте. Ночной Народ тогда по всем щелям забился, решил, что идут те, кто нас сменит…
Настоятельница упала на колени и зарыдала в голос. Нет сомнений, она тоже знала о судьбе северного города, угодившего – по милости Разрушителя – под удар Тьмы.
Мегана нервно потёрла руки. Она понятия не имела, что делать, какими заклятьями тут можно воспользоваться и поможет ли вообще хоть что-нибудь.
Эфраим с неудовольствием взглянул на рыдающую монашенку и потёр подбородок.
– Подлечу-ка я поближе. Нет, нет, один. А вы, сударыни, оставайтесь тут и помыслите, что можно предпринять. Я мигом, честное слово, и моргнуть не успеете!
Утро выдалось пасмурным, и вампиру лететь было легко; огромный нетопырь взвился в воздух и помчался прямо к серому занавесу. Только тут Мегана поняла, что завеса, хоть и медленно, но движется, растекаясь во все стороны.
Тьма сочилась сквозь пробитую брешь. Чисто академического интереса ради можно было б задаться вопросом «кто пробил?», но тут у хозяйки Волшебного Двора сомнений уже не оставалось. Разрушитель был здесь. И похозяйничал вволю.
Эфраим заложил лихой вираж возле самой серой стены – за ним неспешно, словно по докучливой обязанности, потянулся язык пепельного тумана. Нетопырь проворнее забил крыльями, и Тьма отстала, точно поняв, что за этой добычей не угнаться; высунувшийся язык медленно и лениво втянулся обратно. Чёрные точки и росчерки на шпилях и крышах задёргались, засуетились куда проворнее, будто муравьи, если ткнуть в их кучу палкой.
Держась на почтительном расстоянии от серой преграды, Эфраим полетел к морю – взглянуть на флот Империи Клешней; вскоре летучая мышь совершенно скрылась из виду.
Настоятельница тем временем почти успокоилась, лишь время от времени слышались сдавленные всхлипывания.
– Вставай, – Мегана потянула монашку за плечо. – Тут дело ещё хуже, чем я думала.
– Куда уж хуже, – проныла бывшая настоятельница. – Тьма прорвалась. Пророчество исполнилось. Спаситель… нисходит с высей горних… судить и рядить, каждому по делам его…
Мегана едва не влепила ей пощёчину.
– Вставай! Надо понять, что это такое, что стало с Аркином!
– А чего тут понимать… Западная Тьма сюда пришла, и теперь уже не отступит, покуда Он её не изгонит… и не нашей человеческой рукой тут что-то изменить…
Волшебница не выдержала – вцепилась монашке в плечи теперь уже обеими руками, затрясла что есть силы.
– Это Аркин! Твой город! Магия Спасителя!.. Да вставай же, вставай!
– Ты говорила… мы пойдём останавливать Его… а теперь… меня трясёшь?!
Ничего не осталось от властной и гордой женщины, одним движением брови заставлявшей трепетать бедных послушниц.
– Да, говорила, – в ярости выпалила Мегана, хватая настоятельницу за подбородок и заставляя взглянуть себе прямо в глаза. – У нас – есть – Его – кровь. Могущественный артефакт, никогда раньше не оказывавшийся в руках магов Эвиала. Надо только распорядиться им как следует. Я рассчитывала на Аркин… но теперь…
– А теперь и вовсе рассчитывать не на что… – Настоятельница обвисла, не сопротивляясь и являя собой полную покорность судьбе. Бей её, убивай, режь на куски – ничего уже не поможет.
– Мне надо прорваться в Аркин. Туда, к центру Святой магии, в ваш кафедральный собор. Ты острее меня чувствуешь свой город, скажи мне, что там? – трясла Мегана монашку.
– Ничего там больше нет. Ни магии Спасителя, ничего. Там только мрак. Протяни руку рука отсохнет. Шагни за край – станешь её рабом. «Анналы Тьмы» предсказали всё правильно… Три пророчества исполнены. Больше Его ничто уже не сдерживает.
Мегана заскрежетала зубами. Когда власть великой Сущности ограничена некими независимыми от неё законами, кои она не может изменить по собственной воле, – это означает, что всегда есть шанс дать отпор, даже если эти «законы» и повернулись так, что воля надмирового создания кажется почти абсолютной и непобедимой. Почему исполнение пророчеств даёт Спасителю власть над Эвиалом? Что такого важного в Разрушителе или даже «прорыве Тьмы»? Как это связано с Его властью и силой?
Мегана надеялась найти ответы в Аркине, на алтаре кафедрального собора, соединить мощь чар Волшебного Двора и Крови гнева, но дорога в Святой город оказалась перекрыта. И неизвестно, где Ан. Где Анэто, жив ли вообще?
Захлопали крылья. Вернулся Эфраим, перекинулся обратно, старчески побрюзжал, что, мол, совсем не осталось сил днём летать, и как только он сюда дотянул?
Не приходилось удивляться неутешительным вестям. Флот Империи Клешней стоял на якорях, и команды, составленные из оживлённых мертвецов, тупо пялились на серую завесу, застыв, точно в молитвенном экстазе. Сама же завеса не оставалась неподвижной: медленно расползалась во все стороны, и всё, оказавшееся под ней, тотчас замирало. Переставали раскачиваться ветви деревьев, трава прилегала к земле, словно втоптанная в неё целым войском. Никого и ничего живого вокруг Святого города уже не осталось; звери, птицы, даже жуки и бабочки поспешили убраться подальше, и печально шумели лишь обречённые дубы. Они показались Метане последним отрядом, прикрывающим отступление разбитого войска; и о том лишь сожалели остающиеся, что их гибель ненамного задержит врага.
– Что это за твари внутри круга, Эфраим?
– Они не наши, – последовал ответ. – Как в Эгесте, я удостоверился. Такие же точно. Не отсюда, не эвиальские. Скапливаются, ползают туда-сюда… так и ищут, кого бы сожрать.
– И всё? А сама эта завеса, что она? Вампир сокрушённо развёл руками. – Она. Западная Тьма. Сгущается и расползается.
– Ты можешь проникнуть туда, в город?
Эфраим только покачал головой.
– Она враждебна не только людям. Ни вампиры, ни даже зомби тут не пройдут.
– А как же эти, которые внутри?
– Наверное, особая порода. А может, нам это только кажется, – философски заметил вампир.
Мегана бессильно уронила руки. Она вырвалась из заточения, она почти добралась до цели – только чтобы понять, что та недостижима.

* * *

Анэто пробудился от того, что кто-то осторожно коснулся его плеча. Еще не открывая глаз, понял, что лежит на мягком, почти неощутимом ложе высоко над землёй, где ветер скользит меж сплетённых ветвей в древесном домике нарнийских эльфов, искусно укрытом в кронах. Сколько же он проспал? Закатное солнце золотило листву, невдалеке лениво перекликалась птичья мелочь, словно никому не было дела ни до какого Спасителя, равно как и до Западной Тьмы, с маниакальной настойчивостью прорывающейся на восток Эвиала.
– Лежи, лежи, господин маг, – проговорил голос королевы Вейде. Анэто дёрнулся, накидывая плащ; властительница Вечного леса негромко рассмеялась.
– Люди… даже в самые последние дни вы не можете отбросить условности.
– Что происходит, милостивая королева? Что с заклятьем?
– Сегодня ночью, дорогой маг. Сегодня ночью.
– Пресветлая Вёйде встанет на моё место?
– Именно, – кивнула эльфийка. – Мы должны получить ответ насчёт четвёртого пророчества.
– Четвёртого? Я думал…
– Дорогой мой Анэто, неужто вам не видна ещё связь между Спасителем и Западной Тьмой? Они неразрывны и неразделимы. Я должна взглянуть Ей в глаза, это правда, должна понять, насколько крепки ограждающие Её заплоты и что случится с ними, если мы уничтожим хранящийся в Аркине Ключ. Бояться не стоит, потому что бездействие наше приведёт к куда более жутким последствиям. Собственно говоря, ничего испортить мы уже не в состоянии. Эвиал обречён, и дело лишь в сроках.
– Звучит не слишком обнадёживающе, – заметил Анэто, потянувшись к чаше с водой для умывания.
– И, надеюсь, мой дорогой милорд ректор не обижается на давешнее? – вкрадчиво осведомилась эльфийка. – На сонный эликсир, который я позволила себе добавить вам в питьё?.. Вы отдали все силы, дошли до полного истощения и нуждались во сне, настоящем, долгом, глубоком, безо всяких мыслей, тревог и кошмаров.
– Гм… спасибо, – не слишком уверенно отозвался милорд ректор. Откровенность Вейде пугала больше, чем её бесконечные тайны, увёртки и недомолвки.
– Вам сегодня придётся держать меня, – прежним безмятежным голосом продолжала хозяйка Вечного леса. – Держать, когда я стану в фокус, и… когда начну, в общем. Держать, чтобы меня не унесло слишком далеко и я не досталась бы Западной Тьме на закуску. От милорда ректора, главы Белого Совета, потребуется всё, на что он способен, и даже больше. Вам надо было отдохнуть, мой дорогой маг. Что же касается будущего… оно ещё не наступило. И пусть мои слова прозвучали «не слишком обнадеживающе», нам нельзя уступать страху. Сейчас у нас ещё есть шансы. Если упадём на колени, станем молиться и прочее – шансы эти пропадут совсем. Поэтому не обижайтесь на меня. Я надеюсь, вы восстановили силы, дорогой мой маг, потому что проспали, как говорится в сказках, «три дня и три ночи». Нет-нет-нет, – она выставила обе ладошки, – и слышать ничего не хочу. Милорд ректор, выжатый, как половая тряпка, мне сегодня не нужен. Мне нужен человек, муж в полном расцвете сил, способный – один из всех! – удержать меня на пороге бездны. Ни Айлин, ни Шоар, ни, да простится мне это злословие, бедняжка Соэльди на такое не способны, как и ни один из моих собственных подданных, эльфов Вечного леса. Вы, друг мой, – единственная надежда Эвиала. Да, звучит громко, но сейчас такое время, когда высоких слов бояться не следует. Они как нельзя лучше отражают реальность.
Она перевела дух, незаметно смахнула со лба выступивший пот, словно и не эльфийская королева, а обычная поселянка.
– Но у нас ещё есть время – до вечерней зари, мой любезный милорд ректор.
Анэто постарался, чтобы его слова прозвучали сухо и по-деловому:
– Пресветлая владычица. Признаюсь, что я потерял нить ваших рассуждений.
– Так спрашивайте, милорд, и я постараюсь ответить, – Вейде казалась самой любезностью.
– Вы встанете на моё место, Ваше величество. Взглянете в глаза Западной Тьме…
– Всё именно так, – с поистине королевским достоинством кивнула эльфийка.
– Что вы рассчитываете там увидеть, пресветлая?
– Я, по-моему, уже говорила, – с некоторым удивлением отозвалась Вейде. – Нам нужен Аркинский Ключ. Если он окажется в руках Разрушителя, всё пропало, Спасителя уже ничто не остановит.
– Но как этот ключ, – Анэто сделал неопределённый жест, – обрёл такую власть над Ним? Я вообще не слишком доверяю историям, где могущественная иномировая сущность оказывается в такой зависимости от вполне материального объекта, и…
– Нет, в самом деле, вы – истинный ректор, мой милый маг. Даже сейчас вы говорите со мной, словно стоя на кафедре. Точный ответ мне, увы, неведом. Но похоже, что дело тут в равновесии, в великом и всеобъемлющем законе, самом главном законе бытия. Чем могущественнее сила, тем в больших ограничениях она нуждается, чтобы, выражаясь по-простому, не наломать дров. Как возникают подобные ограничения – одна из величайших загадок мироустройства, любезный мой маг. Простите мне этот менторский тон, но я уже не один век ломаю над этим голову; если позволите, – она изящно поклонилась, – то, быть может, помог бы вот такой пример: по дороге едет закованный в броню воин, сильный, храбрый и прекрасно вооружённый. Навстречу ему вылетает орда мальчишек, кто-то швыряет камни; сами они не в состоянии серьёзно ранить рыцаря, но один из булыжников попадает коню под копыта, лошадь спотыкается, воин падает с её спины – и представим, что случилось всё это на мосту, рыцарь оказывается в воде и тонет. Можем мы представить этот камень великим, могущественным артефактом? Нет. Просто он оказался в нужном месте и в нужное время.
– Но, чтобы сбить рыцаря, сгодится любая каменюка, – возразил Анэто. – Его не для этого создавали, он просто может это сделать. А Аркинский Ключ? Едва ли это творение дикой природы.
Вейде с досадой поморщилась.
– Мой дорогой маг, в этом примере камень случайно оказался как раз тем, который подхватили. Аркинский Ключ случайно оказался связан со Спасителем. Требовалось нечто, наделённое достаточной силой – как в моём примере, сбить рыцаря мог только изрядно тяжёлый камень.
«Она уходит от ответа, нарочно всё запутывает, – подумал Анэто. – Наверное, раньше я бы запомнил это – и отступил, не стал настаивать, довольствуясь тем, что «разгадал» её комбинацию. Но сейчас я ни до чего не могу додуматься. И потому – пойдём напрямик».
– Кто сделал Аркинский Ключ, пресветлая?
– Спаситель, это же очевидно, – безмятежно пожала плечами эльфийка. – Во время своего Первого пришествия.
– Ваше величество была этому свидетелем?
– Конечно, нет. Зачем этот допрос, дорогой мой Анэто? Да, я видела Спасителя. Смотрела Ему в лицо, вот так же, как сейчас вам. Но дела Его всегда оставались тайной. Так что я всего лишь строю предположения. Но, кроме Спасителя, создать такой артефакт некому. Полагаю, магам Ордоса, не говоря уж о Волшебном Дворе, такое не под силу, ведь верно?
Анэто нехотя кивнул.
– Да и архипрелаты Аркина далеко не сразу достигли высот в Святой магии, – продолжала Вейде. – А преграда на пути Западной Тьмы уже стояла. Следовательно, к ней имелся и Ключ.
– Замок на дверь можно повесить и после, – заметил Анэто.
– Ну, мой дорогой маг, нельзя же проводить настолько прямые аналогии. Барьер вокруг Западной Тьмы можно было сотворить только вместе с Ключом, одновременно, никак не после.
– Почему?
– Потому что такова его природа, – снисходительность сменилась несколько наигранным раздражением. – Зачем вы задаёте детские вопросы, мой дорогой маг?
– Потому что ответ «такова его природа» давно перестал, меня удовлетворять. У нас совсем не осталось времени, мы вынуждены идти вслепую…
– Нет, – перебила Вейде. – Мы не идём вслепую. Вслепую пойдёте вы, есди решите в обычной человеческой гордыне, что можете справиться здесь сами, без меня. Анэто, я отдала этому полторы тысячи лет. Я ждала Второго Пришествия, я…
– И пресветлая королева Вейде не знает, как поступить, не знает, выдержит ли барьер вокруг Западной Тьмы, рискуя всем и вся, творит невероятные заклинания…
– Да! – яростно прошипела эльфийка, разом забыв о «милом друге» и «дорогом маге». – Я готовилась, чтобы спасти ваш паршивый мир, где вы только и можете, что резать друг друга. Я предавала и продавала, чтобы только сохранить нас, эльфов, за чьи спины вам, людям, сейчас придётся прятаться!
– Ваше величество, – с каменным спокойствием поклонился Анэто, – я отдаю дань вашим актёрским способностям. Впрочем, неудивительно – вы ведь шлифовали их полторы тысячи лет. Сейчас вот вы разыграли ярость и всегдашнюю, ожидаемую людьми неприязнь к ним эльфов. Не знаю, зачем вам это надо, дорогая королева. Но догадываюсь. Ваши заклятья имеют несколько слоев; я всего лишь человек, маг, я не прожил пятнадцать веков, готовясь к этому дню, но эти слои – почувствовал. Вы задумали что-то ещё, светлая владычица. Вы подъяли мёртвых, подъяли их столько, что все ужасные деяния Салладорца или некроманта Неясыти по сравнению с этим – детские забавы. Зачем вы это сделали, королева? Я видел – павшие эльфы поднялись и растаяли, а остальные, мёртвые других рас, отдавали вам свою силу. Заклятие прервалось, когда вся эта мощь вливалась в вас, пресветлая. Что дальше, Вейде? И что случится со всеми, кого это заклинание вырвало из могильного покоя?
Вейде выслушала гневную тираду мага молча, не двигаясь и не перебивая, только сверкали огромные дивные глаза.
– Вот так. Мой дорогой маг, получается, разоблачил коварные замыслы предательской эльфийки, смело бросил ей в лицо слова обвинения…
– Нет! – резко оборвал её Анэто, надвинувшись, так что Вейде от неожиданности осеклась. – Не потому, что замыслы «предательские». Не верю, что светлая королева Вечного леса может сейчас кого-то предавать. Нет, Ваше величество. Вы просто используете нас, не говорите нам всей правды; но предавать – не предаёте. Нам действительно надо встать спина к спине, если есть ещё хоть какой-то шанс пройти по волосяному мосту между Спасите лем и Западной Тьмой. Я по-прежнему готов сделать всё, что от меня потребуется. Но я бы предпочёл, чтобы королева Вейде высказывалась о своих планах более откровенно.
– Хорошо, – помедлив, уже мягче отозвалась эльфийка. – Я действительно поднимала мёртвых, но совсем не так, как обычные некроманты. Подъятые делились со мною той силой, что владели при жизни, неважно, простые пахари или могущественные маги. Я потревожила прах Ночного Народа, вскрыла их тайные погосты, проникла в скальные гробницы властителей Синь-И, обобрала весь мир, Анэто. Я боюсь, что мои нарнийские братья не одобрили бы такого.
– Как это «не одобрили»? Весь Эвиал готов рухнуть; а они бы «не одобрили»?
– Надо знать Тёмных эльфов так же хорошо, как их знаю я, чтобы понять, Анэто.
– Мне они не показались настолько уж непознаваемыми, моя королева.
– Очень хочется ответить: а вы поживите с моё, любезный милорд ректор. Нарнийцы помешаны на чести, Анэто, на своём собственном кодексе, зачастую не слишком совпадающем с нашим или же человеческим. Они со вершенно спокойно откажут в помощи преследуемому, если сочтут, что это поставит Нарн под угрозу. И они совершенно спокойно совершат общее самоубийство, если решат, что иного пути для защиты чести не осталось.
Анэто промолчал.
– Побеспокоить мёртвых – с их точки зрения, величайшее преступление. За него карают изгнанием. Ни один эльф никогда не перемолвится с изгнанником и единым словом. Вы – человек, вам… действительно не понять, что это значит для моего народа. Мы… говорим не только словами.
– Покарать изгнанием – одно, а приговорить весь мир – несколько иное, не согласны?
– Беда в том, – вздохнула Вейде, – что, с точки зрения обитателей Нарна, спасти мир такой ценой – значит обречь его на куда более страшную участь.
– Принцип меньшего зла?
– Совершенно точно, – оживилась эльфийка. – Вот поэтому я и… гм… сочла возможным не ставить их в известность обо всех деталях моего плана. А мне нужна сила, любезный милорд ректор, очень много силы, куда больше, чем может дать даже эта фигура, которую я рассчитывала и планировала последние лет триста, и то еле успела.
– И что вы хотите сделать с этой силой, королева? Что она может? Отбросить Спасителя? Залить светом Западную Тьму? Что?
Вейде усмехнулась.
– Нет, мой дорогой маг. Такие… создания вообще непобедимы посредством чистой мощи, они сами по себе – такая мощь. Если вода прорывает плотину, то единственное средство – открыть для неё каналы. Она их заполнит и успокоится; а срочное возведение на её пути ещё одной преграды кончится лишь большею бедой.
– Как вы хорошо рассуждаете, пресветлая королева, – покачал головой Анэто. – Всё просто, понятно и ясно, что делать дальше. Вам ясно. А вот мне – нет. Иносказания, образы… а что делать, я по-прежнему не знаю.
– Хорошо, – казалось, Вейде с трудом сдерживается. – Я высоко ценю вас, мой дорогой маг, и потому откажусь от некоторых своих привычек, как то: никогда ничего не повторять.
Первое, – она принялась напоказ загибать пальцы. – Мы должны овладеть Аркинским Ключом. Любой ценой, и я имею в виду именно это: «любой», за исключением только одного – я сама погибать не имею права. Просто потому, что меня никто не сможет заменить, даже вы, не в обиду будь сказано, дорогой мой Анэто…
– Я не обижаюсь, – спокойно ответил Анэто. – Я сознаю ограниченность своих сил и познаний.
– Замечательно, – проворчала эльфийка. – Второе. Как только Ключ окажется в наших руках, мы уничтожаем его. Каким именно образом – будет ясно после того, как я взгляну в лицо Западной Тьме. Ну… или не уничтожаем, но «упокаиваем», да простится мне жаргон некромантов. Всё упирается в Ключ, Анэто. Это последнее, что сдерживает Спасителя. Уже устала повторять, да ещё и вашими человечьими словами!.. – не сдержалась она напоследок. – Язык от них ноет.
– Сочувствую, моя королева, – съязвил Анэто. – И как же нам завладеть сиим артефактом?.
– На этот вопрос тоже ответит наше сегодняшнее заклятье, мой дорогой маг.
– Хорошо. А как быть с другими бедами, прорывом Тьмы, например? Белый Совет всегда держал множество наблюдателей в самых разных местах Старого Света. Их делом было именно следить за возможным прорывом Тьмы. Конечно, некоторое время я, м-м-м, не получал от них сообщений, но…
– Тьма прорвалась. Пока не знаю где, – покачала головой Вейде, не обращая внимания на злую иронию мага. – Но надеюсь сегодня узнать и это.
– Хорошо бы. Но, пресветлая, после этого – нам ведь всё равно придётся идти на Аркин?
– Да. И брать его штурмом.

* * *

Мегане, Эфраиму и настоятельнице ничего не оставалось делать, как медленно отступать от оказавшегося не досягаемым Святого города. Тьма расползалась, и земля застывала, умирали ветра и воды, всё погружалось в оцепенение.
– Вечная осень, – прошептала настоятельница, с трудом отводя взгляд от облетевшей рощицы, затопленной серыми сумерками.
– Осень, но зима её уже не сменит, – неожиданно поэтически заметил вампир. – Последний сон, и уже всё – больше не проснёшься.
Мегана ничего не ответила. Она брела, сцепив зубы и сжав кулаки, поминутно оглядываясь на сгущающуюся серую завесу у них за плечами.
– Государыня, – осторожно проговорил Эфраим. – Дозволено ли будет осведомиться, куда мы теперь направляемся?
Чародейка тяжело вздохнула. Вампир прав – куда им теперь уйти? Образа Спасителя плачут кровавыми слезами; и как можно этому противустать? Аркин закрыт; где Курия, где Святая Инквизиция?
Всё мёртво вокруг. Брошены поля, пусты фермы и деревеньки, пусты загородные резиденции высокопоставленных прелатов – на Святую Область словно обрушился мор.
Трое путников не шли, не тащились – почти пятились на север, не в силах отвести взглядов от неспешно растекающейся, победительной тьмы. Вернее, чего-то, очень на неё смахивающего.
Вампир взял на себя заботы о пропитании – летал, шурша кожистыми крыльями, гоняясь за кем-то по кустам, но вернулся ни с чем и только скрежетал зубами. Зверьё ушло, бежало прочь, как от лесного пожара.
Вечером Мегана остановилась. Куда идти дальше, да и зачем? Что остаётся делать?..
Не хочется уходить, так и не увидев Ана, не услыхав его голоса, не посмотрев в его глаза – и пусть всё остальное провалится в тартарары. Где там сейчас Этлау, где Инквизиция – до неё ли им, когда образа Спасителя плачут кровью?
Позади, по шпилям Аркина всё оживлённее снуют тёмные существа; и она, Мегана, дальше не побежит. Во всяком случае, пока не услышит Анэто.
Подобно тому, как уходила весть магам Ордоса и Волшебного Двора, когда они собирали подмогу против Этлау, Мегана звала и сейчас. Только на сей раз она не прятала чувства под черепашьи панцири тайнописи.
Где ты, отзовись. Где ты, я вырвалась из заточения, я вернулась, я тут. Отзовись, нам осталось совсем немного времени, ну откликнись же!..
Тишина и молчание. А темнота за спиной всё расползается. И чёрные твари, слезая со шпилей, собираются у самой черты. Кажется, они всей массой давят, на серую преграду, собой проталкивая её всё дальше и дальше. Эфраим только цокал языком. Делать было нечего, и трое спутников отступали по главному тракту, связывавшему Аркин и Эгест (ещё одно напоминание!).
Смеркалось, они не решились остановиться. Позади сиротливыми призраками застыли опустевшие деревни, настоятельница упросила их зайти в покинутую церковь – образа Спасителя сплошь покрывала алая кровь. Монахиня взвизгнула и бросилась прочь.
…В сумерках за их спинами шпили Аркина неожиданно засветились – гнилостным зеленоватым светом.
– Началось, – вдруг выдохнула настоятельница, останавливаясь и падая на колени. – Спаситель, отец наш, заступник и опора, спаси и сохрани от всякого зла, предаю душу свою в лоно твоё…
В одном месте серый занавес лопнул, и Мегана увидела, как в призрачном свете поток чёрных теней вприпрыжку устремился по дороге. Мгла, казалось, погналась за ними, и вскоре над дорогой повисли многоголосый вой, рычание, рёв, скрежет, в которых хозяйке Волшебного Двора слышалось злобное разочарование.
Зелёное свечение становилось всё сильнее, затмевая звёзды; стало светло, словно в ночь самого яркого полнолуния. Выше на холме показалось ещё одно селение, на сей раз – обитаемое; горели огни, перекликались голоса. Эфраим выразительно взглянул на Мегану.
– Конечно, – кивнула она. – Оставайся здесь, я поговорю…
– О чём?! – заверещала настоятельница, вцепляясь в плащ чародейки скрюченными пальцами. – Всё, кончились разговоры наши! Молитесь, вы, все!! И ты, вампир, тоже молись, раз живой, значит, и душа в тебе живая есть, молись, молись, тебе говорю!.. – Дальнейшее потонуло в утробном вое. Эфраим и Мегана переглянулись.

* * *

Вейде ушла, скользнула гибкой зелёной тенью по висячей дорожке, проброшенной между деревьями Нарна. «Брать штурмом…» Анэто устало опустился на узкую лежанку-гамак. Действительно ли пресветлая этого хочет?
Если да, то поднимать полки на приступ все равно придется ему, а не кому-то другому. Люди за эльфийкой не пойдут, будь она хоть трижды королевой. Чародей с досадой подумал, что совсем не появляется в лагере собственного войска, устроенном на границе Нарна. Тёмные эльфы допустили в глубь своих владений одного милорда ректора, не сделав исключений ни для кого.
Сумеречное небо озарилось, огненная черта рассекла горизонт; донёсся отдалённый и глухой грохот. Ещё одно чудо, упавшее с неба. Последние дни их становилось всё больше и больше. Небось и это не последнее, их теперь видно даже на ярком свету.
Да, вот и второй. Ближе; наверное, на самой окраине Эгеста. Интересно, что скажет по их поводу Вейде; занялся бы сам, но, проклятие, как же он устал, сил совсем не осталось, а надо вставать и идти.
«Сегодня ночью, – стучало в голове. – Сегодня. Вейде встанет в фокус исполинской звезды и… – и что тогда?» Многоопытный чародей, глава Белого Совета терялся в догадках. Ответы королевы Вечного леса убедили его только в одном – эльфийка ведёт свою игру, и она, эта игра, не имеет почти ничего общего с её словами. Помешанные на чести нарнийцы могут этого и не заметить, но он-то, он!..
Анэто считал себя прожжённым интриганом, умеющим видеть всё самое низкое и подлое, ведь иначе, полагал чародей, ему никогда бы не продержаться столько времени на самом верху пирамиды, умело лавируя между властями предержащими Старого Света. Ордос ни с кем не воевал в открытую. Столкновение с Инквизицией после штурма Чёрной башни стало первым.
План у Вейде явно с двойным дном. И это значит, что ему, Анэто, сегодня нельзя просто «держать» эльфийскую чародейку.
Ректор ордосской Академии расправил плечи, глубоко вдохнул. Да, в небесах творится Спаситель ведает что, подобного нет ни в одной хронике, но сегодня надо забыть об этом.
Забыть обо всём, кроме одного – во что бы то ни стало прочесть творимое владычицей Вечного леса заклинание.
Чародей потянулся к посоху, когда привычно захолодило голову и знакомый голос тихонько прошептал «Ан!..»
У волшебника подкосились ноги. Раньше он считал, что подобное случается только с героями слезливых баллад, распеваемых миннезингерами.
«Мег?! Мегана, где ты?!»
«Ан… Ан, ты жив…» – выдохнули там, в дальней дали.
«Где ты? Мегана?»
«Возле Аркина. Со мной всё в порядке. А ты, ты?..»
«Со мной тоже. Мы в Нарне, с эльфами и Вейде. А ты… возле Аркйна? Послушай, но как?..»
«Потом расскажу, Ан. Аркина больше нет, понимаешь? Вместо него – только Тьма. И ещё что-то, куда хуже и страшнее. И… образа плачут кровавыми слезами, Ан. Конец близок. Совсем близок».
«Мег! Мег, выходи на тонкий путь. Что тебе там делать?! Выходи, слышишь, я удержу…» Волшебница грустно усмехнулась.
«Ан, ты не знаешь, что тут творится. Помнишь Эгест после визита некроманта? Так вот, здесь это намного хуже. Намного. Твари… бестии… не описать словами… Тонкие пути дрожат и содрогаются. Боюсь, они меня уже не удержат».
Эгест. Ну да, конечно. Они побывали там вместе с Мег и Кларой Хюммель, вскоре после визита некроманта Неясыти.
«Что, снова? То же самое?»
«Гораздо хуже, Ан, Гораздо!..»
«И что происходит?»
«Твари напирают на тёмный барьер. Кажется, он их сдерживает… а они воют, рычат, рвутся наружу… Кое-где прорываются».
«Мег, уходи оттуда. Слышишь? Уходи немедленно!»
«Здесь люди, Ан. Мы уже достаточно далеко от Святого города, здесь было спокойно, люди оставались, бежане задерживались…»
«Мег! Ты им уже ничем не поможешь. Только погибнешь зря. А вместе мы, быть может…»
«Ан, – сердце у неё заходилось, словно от долгого бега. – О чём ты? Образа заплакали кровью, и…»
«Вот именно! – зло перебил он. – Образа заплакали кровью, Ему осталось совсем немного, и тогда всё вообще станет неважным. Не задерживайся ни на минуту, слышишь? Ни на миг, выходи на тонкий путь, я дам маяк, я помогу удержать тропу, ты окажешься прямо тут, в Нарне, Мег, слышишь? Мег… – он запнулся, – Мег, любимая. Прошу тебя. Умоляю. Проклятие, у меня никогда не хватало слов для таких случаев…»
Мегана улыбнулась. Внутри стало тепло-тепло, словно в лютую стужу она глотнула обжигающе-горячего вина с пряностями.
Глупые мужчины. Они думают, что достаточно произнести одно-единственное слово, и женщина немедля забудет обо всём, бросится следом, чтобы только припасть к груди и спрятаться у них за спиной?
«Ан. Спаситель – ещё там, а чудища – у меня за плечами. Обещаю, как только отражу приступ и выведу людей из-под удара, не промедлю и мгновения. Хорошо? Не сердись, милый, – подсластила она пилюлю напоследок. – Всё хорошо. Мы свободны и живы. Мы можем говорить друг с другом. Что ещё надо?»
«Дом на тёплом берегу, старый сад и пятерых детишек, – вдруг ответил Анэто, и в его мыслях уже не чувствовалось прежней горечи и злобы. – Сделай, как считаешь нужным, Мег. Тебя не переубедишь, как и меня. Сделай, что должна, и позови меня, хорошо? Обещаешь?»
«Обещаю, милый мой. Обещаю», – послала горячую мысль Мегана.
«А ты уверена, что чудовища нападут?» – вдруг забеспокоился милорд ректор.
«Уверена, Ан. Я чувствую их жажду. И преграда, что сдерживает их, уже истончилась до предела…»
«Всюду одно и то же, – с непонятной тоской отозвался маг. – Откуда они только берутся и что жрут, если на зуб не попадается ни одного человека?»
«Мы обсудим это, как только я вернусь, обещаю, – послала Мегана. – Если только не найдём занятия поинтереснее».
Она не стала говорить, что уходить им, собственно говоря, уже некуда.

* * *

…Анэто почти без сил рухнул на свой гамак. Мегана. Живая. И конечно же, ввязавшаяся в какую-то бессмысленную драку. Чудовища, серая завеса, Тьма, овладевшая Аркином; интересно, что по этому поводу думает Вейде?
Ректор Академии Высокого Волшебства больше не мог сидеть на месте: спустился на землю по тонкой, но очень крепкой лесенке из лианы, в которую гостеприимные хозяева вплели сучки-ступеньки. Двое нарнийцев, оставленных при нём не то в качестве охраны, не то – почётной стражи, вскочили на ноги и с достоинством поклонились.
– Мне надо разыскать владычицу Вейде, – не стал терять времени Анэто. Старший из эльфов неспешно кивнул.
– Мы пошлём весть.
– Прошу поторопиться, – волшебник еле сдерживался. – Новости очень важные, о достойные стражи Нарна. Очень важные.
– Мы понимаем, милорд, – вежливо отозвался кивнувший ему нарниец. – Не беспокойтесь. Владычице всё будет передано, как только она отзовётся.
Анэто молча и отрывисто кивнул. Отвернулся, вонзив посох в землю и до боли сцепив пальцы на блистающем камне в оголовке. Мегана, Мегана, Мегана – стучало в висках. Что она задумала? Зачем эта бессмысленная бравада, этот бой – что она хочет доказать? Свою храбрость?..
«Очень скоро нам понадобится вся наша храбрость, – мрачно подумал он. – Когда придёт время взглянуть в лицо Спасителю».

* * *

– Пресветлая госпожа чародейка… пресветлая госпожа…
Кто-то настойчиво тянул Мегану за полу длинного плаща.
Девчонка лет семи, держит за руку двухгодовалого карапуза, от смущения прикрывающего глазёнки чумазой ладошкой.
– Пресветлая госпожа… скажите, вы ведь их прогоните, верно? Правда прогоните? А то мама сказала…
Мегана всегда считала себя начисто лишённой сентиментальности, детей чародейка не имела и не любила – но сейчас по сердцу словно провели когтистой лапой.
– Мама, конечно, знает, что говорит. Но мы их прогоним. Это я тебе обещаю. Не сойти мне с этого места.
– Ой, спасибо, пресветлая госпожа! – заулыбалась девочка. – Так всех и повещу: мол, мне сама госпожа Мегана сказала!
– Повести, повести, – волшебница осторожно погладила её по голове. – Повести обязательно.
Девочка церемонно поклонилась, как принято было кланяться священнику, и, таща за собой спотыкающегося малыша, мелкой рыбёшкой скользнула через толпу – только и мелькнула пара длинных косичек.
«Мы их прогоним, – повторила про себя чародейка. – А если нет – обещаю тебе и твоему братику: вы ничего не почувствуете и ничего не увидите. Вы просто заснёте, крепко-крепко, и последний сон будет чист и прекрасен, как весенняя заря. Живыми вы им не достанетесь. Как и я».
…Селение под названием Левые Зыбуны кишмя кишело народом. Большинство – бежавшие из Аркина и его окрестностей, иные пришли из Эгеста, его южных областей, когда через них проходила маршем мёртвая армия некроманта Неясыти. Множество людей сбились возле церкви, храм переполнился, и народ молился, упав на колени где придётся. Вдруг песнопения пресеклись чьими-то отчаянными вскриками и рыданиями: серая завеса, дотоле приближавшаяся со скоростью размеренно шагающего пешехода, рванулась вперёд двумя рукавами, в несколько мгновений замкнув кольцо вокруг селения.
Собственно, после этого в деревне и началось почти что форменное светопреставление. Только что ожесточенно швырявшие пожитки на телеги люди замирали, остановившимися взглядами упираясь в окружившую их дома мглистую стену, за которой корчилось, извивалось, шелестело, клацало многоногое, многожвальное воинство. Мегана видела, как твари со всего размаха бросались на серый занавес, бились, словно рыбы в сети, тщась разорвать отгородившую их от людей завесу; и преграда мало-помалу поддавалась, истончалась, становясь почти прозрачной. То одна, то другая бестия с размаху бросались вперед, впечатывая уродливые морды в серое нечто, отпрыгивали с воем, словно от боли, но попыток не оставляли.
Люди в Левых Зыбунах молились, громко призывая Спасителя. Кто-то выл, не хуже чудовищ за серой мглой, кто-то прилюдно каялся в грехах, кто-то, несмотря ни на что, тащил за волосы визжащую женщину – прилюдно кающийся только что признался, что имел с нею «грех».
Настоятельница, надо отдать ей должное, сумела взять себя в руки – ходила среди молящихся, присаживалась рядом, обнимала за плечи, что-то шептала, поминутно осеняя себя знаком Спасителя и многозначительно указывавая пальцем, в такие бестревожные и мирные небеса.
Эфраим угрюмо стоял рядом с Меганой, завернувшись в плащ и накинув капюшон. «Да, тебе-то ничего, – невольно подумала волшебница, – взлетел – и всё, свободен…»
Стены серой хмари поднимались высоко в небо, но всё-таки не до самого звёздного купола, крылатое существо могло спастись. Чародейка поискала глазами в толпе давешнюю девочку – вон она, вместе с братцем, послушно стоит на коленях рядом с истово молящейся матерью.
Наверное, Эфраим смог бы вынести их отсюда, пришла мысль. Пусть не всех, но хотя бы детей… перелететь с ними через завесу. Смог, если бы для этих селян вампир – не был едва ли не хуже самой Западной Тьмы. Здешние пахари скорее отдадут детишек скапливающимся за чертою бестиям, чем позволят «кровососу» улететь вместе с ними.
Серая мгла удерживала тварей Тьмы в клетке, пусть не очень надёжной, но всё же удерживала. До срока, и – чувствовала Мегана – этот срок стремительно истекал.
Ну что, хозяйка Волшебного Двора, помнящая ещё времена «передачи посохов»[См. повесть «Вернуть посох» в сборнике «Дочь некроманта»], пришёл твой черёд? Дать бой, несмотря ни на что. Быть может, бесполезный – Анэто прав, если Он явится сюда, не останется ни людей, ни пожирающих их чудовищ – но я намерена его выиграть. Каждый прожитый миг – уже победа. Победа над всеми этими «иномировыми сущностями», самыми настоящими вампирами, по сравнению с которыми старый Эфраим – сущий агнец, образец смирения и добродетели.
Вокруг чародейки образовалось пустое пространство – на неё почти не обращали внимания, люди готовились к «последнему суду», как гласило священное предание.
Едва державшийся на ногах священник показался из церковных дверей, трясущейся рукой раздавая благословения рванувшимся к нему. Мегана вздохнула – ещё совсем недавно она тоже принадлежала к «чадам Спасителя», внимала проповедям, старательно читала писание… в другой жизни, совсем другой.
Замкнувшаяся вокруг деревни серая завеса, однако, совсем перестала приближаться. Чёрные твари бесились извне, давили и рвались, но преграда держалась и держалась.
Священник обходил коленопреклоненные ряды, осеняя паству знаком Спасителя. Когда, описав круг, настоятель оказался совсем рядом с Меганой, чародейка, чтобы не навлечь на себя гнева толпы, тоже склонила голову.
Склонила, и потому пропустила момент, когда, словно повинуясь набравшему силу молитвослову, серая завеса прогнулась под отчаянным натиском – на неё разом бросился целый сонм чёрных тел – и лопнула.
Мегане почудился пронёсшийся едва слышный стон, словно женщины в родовых муках.
Чёрный поток ринулся вверх по склону, топча живые изгороди и опрокидывая плетни. Песнопение пресеклось, сменившись воплями ужаса, однако священник только взмахнул руками, сам заведя канон в полный голос – и оцепеневшие люди подхватили.
Эфраим выразительно взглянул на чародейку. Мол, если ты решила драться, сейчас самый для этого подходящий момент. Или же пора, гм, как бы это помягче выразиться – пора уносить ноги.
Мегана только улыбнулась. Лёгкая теплота из души так и не уходила, слова Анэто катались внутри, точно мягкие шарики, и очень хотелось взлететь. Вот просто взять – и воспарить над этой землёй, неважно, духом, призраком или крылатым существом. Сейчас она казалась себе всемогущей. Твари? Бестии? Монстры Тьмы? Что ж, чем больше, тем лучше! Настало время хозяйке Волшебного Двора показать себя во всей красе.
Ничего особенного. Это просто прорыв Тьмы. Тот самый, которого так боялся Белый Совет, распихав наблюдателей по всему Старому Свету, за исключением лишь Империи Клешней – чтобы, упаси Спаситель, не пропустить.
Чего тут бояться? Ведь это просто смерть. Самое банальное и обычное, что только случается в жизни.
Бегите, бегите быстрее. Вы просто морок, обрывок ночного тумана, случайно занесённый в дневные пажити. Вы истаиваете на свету, несмотря на все устрашающие атрибуты, а может, именно благодаря им.
Идите ко мне, ведь вы устали от собственной злобы. Она распирает вас, это единственное, что вам оставил неведомый создатель. Отними у вас злобу – и не останется вообще ничего.
– Государыня… – едва шевеля губами, проскрипел рядом Эфраим. Вампиру, похоже, очень не хотелось расставаться даже с его нынешней не-смертыо и не-жизнью.
– Не бойся, – безмятежно проговорила волшебница, не сводя взгляда с катящейся лавины, – Ничего не случится. Совсем-совсем ничего.
Кажется, вампир решил, что она лишилась рассудка, если судить по брошенному на неё взгляду; Эфраим повёл плечами, словно проверяя, легко ли сбрасывается плащ и не запутается ли он в нём, когда придётся перекидываться в летучую мышь.
– Не медли, чародейка.
Ого. А это уже настоятельница. Я и не заметила, как она оказалась рядом.
Не бойся, тут нечего бояться, слышишь? Сейчас я всё сделаю, только не шевелись и не мешай мне… Что? Ты меня не слышишь? Или это я забыла, что слова надо произносить вслух?..
Ну, давай, Мегана. Ты чувствуешь, как по жилам струится уже не кровь, а чистая сила? Ощущаешь, как земля уходит из-под ног, исчезает вечная её тяга, загибается горизонт и ты оказываешься словно на дне исполинской чаши? Видишь, как вскакивают, пытаются бежать и снова падают только что истово молившиеся люди? слышишь их крики? – нет? Ах, да, ведь для тебя сейчас ничего не существует, только ты, набегающие монстры да ещё Ан – там, глубоко внутри тебя, его второе «я», которое всегда с тобой; и ты, Мегана, ты вскидываешь и резко роняешь руки, не потому, что твоё заклинание требует каких-то жестов: просто тебе невыразимо хочется, словно мужчине-воину, ощутить движение, ломающее врагу горло и опрокидывающее его на истоптанную землю.
Мегана не чертила магических фигур – свободнотекущей силы хватало и так. Старые формулы неотменимого уничтожения, распада и рассеяния сами оживали в памяти – чародейка зазубрила их ещё в далёкой юности, но с тех пор никогда не пользовалась.
Разрушение не с помощью «стихийного посредника» огня, молнии или рушащихся валунов, нет – разъятие тех незримых скреп, что есть в любом магическом создании Высший уровень мастерства для любого эвиальского ча родея.
В Мегане не клокотала сейчас ярость, не бушевал гнев нет, она оставалась каменно-спокойной и чуть ли не погружённой в безмятежное созерцание. Гнев и ярость делают тебя уязвимой, учили древние трактаты из Синь-И, чьей мудростью не пренебрегал Волшебный Двор. Сейчас. Пусть… пусть подойдут поближе.
Это, оказывается, тоже наслаждение, и притом из самых острых – балансировать на самом краю, на последней грани, ощущая своё могущество, упиваясь им и зная, что ты – господин в жизни и смерти таких страшных и непобедимых на вид тварей.
Сейчас, Мегана. Один удар – и всё. Люди спасены, они в безопасности. Пусть на время, но сейчас важен каждый выигранный день, каждый час. Эти несчастные не должны призывать Спасителя. Я должна показать им, что есть и другие силы, что есть другая надежда. Что за наш мир ещё можно драться и побеждать. Я должна…
– А-а-а-а!!! – раздалось прямо у неё за спиной. Настоятельница. Несчастная обезумевшая монахиня, которую она, Мегана, за волосы вырвала из рушащегося монастыря только лишь затем, чтобы привести в новую ловушку.
– Стой! – завопила чародейка, решив, что бедняга окончательно лишилась рассудка и намеревается покончить с опостылевшим существованием. Ведь я же говорила ей… или нет?!
Настоятельница не обернулась, просто раскинула на бегу руки и что-то прокричала – Мегане послышались начальные строчки общей молитвы Спасителю, но дальше последовало нечто совершенно непонятное.
С растрепавшихся волос бегущей одна за другой посыпались белые искры. Их становилось всё больше, они сливались в сплошной поток, и вот уже за настоятельницей поплыл настоящий призрачный плащ, сотканный из кристально чистого снежного пламени, девственного, словно горные вершины под ярким летним небосводом. Магия Спасителя. Незамутнённая, в своём первозданном виде. Мегана оторопела – она никогда ещё не сталкивалась с такой мощью. Волшебный Двор, несмотря на веру своей собственной хозяйки, держался подальше от ЕГО СЛУГ И СЛОВ.
Не останавливаясь, бегущая ворвалась прямо в гущу крысолюдов и прочей нечисти.
Мегана почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Что она наделала, эта глупая монахиня? Для чего всё это?.. Миг спустя волшебница поняла, для чего. Когда чёрные жвалы, челюсти, щупальца и клинки в лапах крысолюдов разом обрушились на облачённую в белое фигуру, неподвижно застывшую в самой середине их катящейся лавины.
«Всё тебе!» – прозвучало в сознании Меганы за миг до того, как белое сияние исчезло, погребённое под темной шевелящейся массой.
Монахиня не вскрикнула, с её губ не сорвалось ни единого стона; но Мегана едва устояла на ногах, когда на неё обрушился поток небывалой, невероятной мощи.
Зачем, сестра, зачем?! – хотелось ей закричать. Я справилась бы с тварями и так… или тебя обмануло моё кажущееся бездействие?
Но теперь Мегана смогла бы справиться с несущейся ордой, что называется одним мановением руки. Сейчас!.. Стон-выдох, режущая боль в груди, словно отданная погибшей настоятельницей сила не желала покидать своё новое обиталище. И – ощущение лопнувшей струны, рухнувшей преграды, обвалившейся плотины, и потока, устремившегося в открывшийся пролом.
Хозяйка Волшебного Двора нанесла свой удар. Запоздавший, но сделавшийся куда более убийственным. Он накрыл всех тварей без исключения – и Мегана поняла наконец, что переоценила себя. Без отданного монахиней она достала бы самое большее четверть той дикой стаи, что рвалась сейчас к вожделенной живой добыче.
…Когда скрепы рвутся, наполнявшая их сила ищет выход. И находит – в бешенстве, принимающем форму буйства стихий.
Ряды мчащихся монстров мгновенно испятнали вспухшие там и тут огненные шары, лопавшиеся с оглушительным треском. Магическое пламя тотчас перекидывалось на соседние создания; они успевали пробежать ещё сколько-то шагов, прежде чем рухнуть наземь дурно пахнущей грудой обугленных костей.
Мохнатые спруты, громадные скорпионы, словно состоящие из одних только жал и жвал, крысолюди, чёрные волки ростом с доброго быка, громадные черви с дырами зубастых пастей, и так далее и тому подобное. Излюбленное оружие смерти. Именно смерти, не Тьмы – всё это сейчас горело. Созданное для уничтожения – уничтожалось само. Мегана не ведала пощады.
…Но запас сил истаивал стремительно, даже с учётом пожертвованного настоятельницей, чьего настоящего имени чародейка так и не узнала. Мегана отдала всё заёмное и сейчас щедро расставалась со своим собственным.
Она знала, что переступает границы, что откат обрушится на неё такой болью, что сподоби силы небесные выдержать, но остановиться уже не могла. Заклятье поддерживало само себя, высасывая из Меганы жизнь, и это истечение казалось небывалым блаженством, прекраснее всего, что у неё было, сильнее даже любви к Анэто.
Взрывы покрыли весь склон, немногочисленные крысолюди, оказавшиеся самыми сообразительными, удирали со всех ног, не зная, что для сотворенных Меганой чар не существует наступающих или убегающих и что они не пощадят никого, даже сдающихся и бросивших оружие.
…Мегана не видела себя со стороны, не чувствовала излома тела, запрокинувшейся головы, незряче расширившихся глаз. Её подхватил Эфраим, затормошил, затряс – на изглоданном пламенем склоне уже не осталось ни одной твари, но заклятье не прерывалось, и вот уже вспыхнула сама земля, ещё сохранившая следы уничтоженных монстров, огненные языки потянулись ещё дальше, к колышущейся серой завесе, что, похоже, изо всех сил пыталась затянуть прореху. В отчаянии Эфраим размахнулся и влепил Мегане пощёчину – его отшвырнуло, ладони задымились. Вампир взвыл, сорвал плащ, уже ни на что не обращая внимания, перекинулся и, вцепившись когтями в плечи волшебницы, рванулся с места прямо в небо.
Ничего больше ему не оставалось – только тащить Мегану подальше от проклятого места и над серой завесой, надеясь, что она, эта завеса Тьмы, сможет разорвать гибельную связь между стремительно умирающей чародейкой и по-прежнему бушующим её заклинанием.
Люди замерли.
– Услышал Спаситель молитвы наши… – торжественно начал было священник, но его внезапно перебил новый голос:
– Так ведь то Тьмы засланцы были! Иль не видели, люди добрые, как Чаровницу вампер утащил?! Небось ещё горшую участь нам наколдовали, проклятые, чтоб им ни дна, ни покрышки, ни гроба честнбго, ни пути прямого!..
– Счастье, что ты этого не слышишь, государыня, – пробормотал про себя вампир, изо всех сил работая крыльями. – Иначе бы и спасать их не стала.
Мегана молчала. Заклятье работало, высасывая последние остатки жизненной силы; вампир заскрежетал зубами – он чувствовал эту жизнь, стремительно покидающую тело волшебницы, и ему оставалось доступно только одно средство, потому что связи не разрывались и даже скрывшая землю внизу завеса мрака ничем не помогла. Гигантская летучая мышь изогнулась, острые зубы впились в шею чародейки, и хозяйка Волшебного Двора закричала.
…Старый вампир Эфраим летел медленно-медленно, едва взмахивая уставшими крыльями – он, способный, если нужно, покрывать множество лиг в считаные часы! Но сейчас вожак Ночного Народа едва удерживался в воздухе. Земля внизу наконец-то очистилась от серой хмари, вновь потянулись поля, пажити и покосы – мирный, обжитый Эгёст – однако он не дерзал опуститься, не был уверен, что сможет перекинуться обратно. Опасался он и Нарна – Тёмные эльфы недолюбливали Ночной Народ.
Смертельно бледная чародейка, словно кукла, болталась в когтях летучей мыши, на открывшейся шее алели две пары небольших пятнышек – след вампирьего укуса. Эфраим, в свою очередь, отдал почти всё, что имел; ему удалось разорвать гибельную связь, заклинание больше не высасывало жизненные силы из Меганы, вампирий укус и его магия сделали своё дело, но что скажет (а главное, что сделает) волшебница, когда очнётся?..
Медленно, лишь чуть быстрее едущего рысью всадника, Эфраим летел на север. Куда – он сам пока не знал, лишь бы подальше от проклятой Тьмы, овладевшей Святым городом.
«Надо же, – уныло думал вампир, едва взмахивая отяжелевшими крыльями. – Сколько живу, радовался Тьме. А оказалось, что от неё надо бежать ещё резвее и шибче, чем от Света…»

* * *

Анэто не находил себе места. Мегана внезапно умолкла, он не мог достучаться до её сознания. Приближалась полночь, назначенное Вейде «смотрение в глаза Западной Тьме», и чародей, наученный горьким опытом, не ждал от этих переглядушек ничего хорошего.
Все те мёртвые, подъятые Вейде в прошлый раз; все те погибшие эльфы – они стояли перед его мысленным взором, и он вновь и вновь повторял – королева Вечного леса обманула всех и вся, включая нарнийцев. Вейде служила всем – и никому, кроме самой себя. Доказательства? О, на формальном суде, перед неподкупным Белым Советом, он едва ли смог бы выстроить хоть сколько-нибудь стройное обвинение. Чтобы явить собратьям-чародеям все деяния Вейде, потребовались бы многомесячные усилия всего Ордоса вкупе с Волшебным Двором – чтобы отследить сотворенные эльфийской королевой чары, расшифровать их и продемонстрировать высокому трибуналу.
Оставалось лишь действовать так, как он и намеревался. В одиночку. Анэто не удивился бы, узнав, что его разговор с той же Мег стал известен Вейде. Но пылкие объяснения с возлюбленной – одно, а вызов на помощь нескольких десятков чародеев Ордоса – совсем другое. Это помимо всего прочего и открытый разрыв с Нарном. Схватиться же сейчас ещё и с Тёмными эльфами означало погубить всё.
Анэто вызвал на разговор Ксавьера, старшего из лекарей-магов. Тщательно подбирая слова, ректор Академии задавал вроде бы важные вопросы – как дела в лагере, что с войсками, подошли ли ещё полки, каков их дух, нет ли перебоев с припасами; но пожилой целитель повидал слишком многое и слишком хорошо знал самого Анэто, чтобы остаться после этой беседы в полном неведений.
Сейчас милорд ректор запоздало корил себя, что так и не озаботился создать тайный код, известный лишь ордосским магам, – всегда считалось, что передающаяся посредством чар беседа и без того надёжно защищена от нежелательного внимания; эх, святая простота… Сейчас Анэто уже так не думал. Он мог рассчитывать только на себя. И все потому, что слишком доверился эльфке…
От подобных размышлений его отвлёк всё нарастающий где-то в вышине протяжный рёв. Что-то ломилось сверху, из резко прохудившихся в последнее время небесных сфер; не один ли из этих загадочных болидов?..
Задирая голову, маг постарался выбраться на открытое место – задача не из простых, когда ты в самом сердце великого Нарна. Двое эльфов, его «почётный эскорт», спешили следом.
Гром рос и ширился, он сотрясал вековые стволы, и мелкие лесные обитатели носились в несусветной панике.
– Кажется, это летит прямо сюда! – Нарниец утратил всю обычную невозмутимость. Он прав, смятенно подумал Анэто. А миг спустя увидел и само загадочное нечто. Огненный шар, обвитый языками пламени, в сердце которого билась и корчилась изломанная бесформенная тень.
– Превеликие пущи… – только и успел простонать кто-то из эльфов, когда яростно пылающее ядро врезалось в землю за недальними деревьями.
Земля содрогнулась, так, что ни Анэто, ни нарнийць: не устояли на ногах. Древние стволы лопались с оглуши тельным треском, горячий вихрь подхватил и унёс сломанные ветви; к небу спиралью устремился чёрный дым за уцелевшими деревьями заполыхало пламя.
И одновременно Анэто почувствовал там, в самом сердце пожара, чужую жизнь. Абсолютно, совершенно чужую явившуюся из иного мира, не подчиняющуюся законам Эвиала, высокомерно и презрительно попирающую их… И в то же самое время – так же абсолютно и совершенно несвободную, пленённую ещё более могущественной сущностью, представить себе истинные масштабы которой потрясённый маг сейчас не мог.
– Туда! Скорее!..
Но оба нарнийца, похоже, придерживались противоположного мнения.
– Надо известить набольших, – начал старший.
– Надо дождаться подмоги, – вторил ему младший.
– И это бесстрашные Тёмные эльфы великого Нарна! – не сдержался волшебник.
– Наши честь и смелость – ничто по сравнению с благом Леса, – сквозь зубы процедил старший; рука младшего рванулась к оружию, остановившись лишь в последний момент.
– Как хотите, милостивые государи. – Анэто повернулся к ним спиной и решительно зашагал прямо к гудящему пожару.
Однако Нарн и впрямь защищали могущественные чары – маг даже не успел подумать, как он, собственно говоря, будет пробиваться сквозь пламя, а огонь уже угасал, языки его бессильно шипели: их, словно нашкодивших котят, за шкирки, отбрасывала от вековых стволов неведомая сила. Милорд ректор ощутил вмешавшееся волшебство, но прочесть его уже не успел – последние искры унёс промчавшийся ветер, задушив их трепещущие огоньки.
В теле Нарна открылась уродливая чёрная рана: расщеплённые исполинские дубы, покрытая обугленной щепою земля, выжженные лесные травы и сам подлесок; а в середине этого непотребства, заключенное в сферу прозрачного пламени, корчилось, свивая и развивая многочленистое тело, невиданное и неведомое в Эвиале существо. Во всяком случае – и Анэто ничуть в этом не сомневался – это создание не входило ни в один каталог монстров и чудовищ, прилежно составлявшийся и пополнявшийся многими поколениями ордосских магов.
Оно походило на гигантского скорпиона салладорских пустынь, однако вместо головы чудовища потрясённый Анэто увидел тонкий женский стан идеальных очертаний; обнажённую грудь. Прекрасное лицо с высоко поднятыми скулами и большими, эльфийского разреза, глазами, льющиеся волной золотые волосы.
Существо страдало. Страдало несказанно, неописуемо, заламывая тонкие руки и кривя мягко очерченный рот. Оно не обращало ни малейшего внимания на застывшего мага; боль почти погасила его сознание.
Наделённое громадной силой и магической мощью, создание не могло противиться куда более могущественным чарам. И они, эти чары, заставили его огнистую тюрьму подняться над обугленной землёй и медленно двинуться прочь, на запад, легко расталкивая или ломая оказавшиеся на дороге стволы.
«Вот это болиды, – ошарашенно думал Анэто. – Что ж это за неведомые гости, пожаловавшие в Эвиал? Новая армия Тьмы? Слуги Спасителя? Новая кара, новое бедствие? Теперь и они начнут пожирать несчастных поселян, не хуже приснопамятных тварей из Змеиных лесов? И что теперь делать нам? Чем ответит Вейде? Удар такой силы неминуемо нарушит тонкий баланс её заклинательной фигуры; а если этих тварей сюда свалится не одна?..»
«Милорд ректор, – Вейде словно услыхала его смятенные мысли. – Дорогой мой маг, пришла пора. Мы начинаем. Раньше времени, но что уж поделать. Придётся долго доводить заклятье до нужного уровня, и сама ночь ещё не так близка; но это, упавшее в Нарн… Нам надо спешить, мой милый друг. Помните, что вам предстоит сегодня удержать меня на самом краю Западной Тьмы…»
«Я готов, пресветлая королева», – Анэто собрал всю выдержку, постаравшись ответить, как и подобает блюдущему своё достоинство магу.
«Жду вас, мой друг, на прежнем месте».
«Поспешаю всемерно», – церемонно ответил ректор Ордоса, и Вейде, едва заметно хихикнув, ушла из его сознания.
А пламенная сфера с девой-скорпионом тем временем воспарила над вершинами Нарна и поплыла дальше, на запад. Позади за ней осталась настоящая просека, проломленная в нарнийской чаще, да чёрная проплешина пожара, задушенного магией великого леса.

* * *

– Вы видели последний болид, королева?
Анэто нашёл эльфийку на крошечной прогалине, там, где располагался фокус огромной, на весь Нарн, магической фигуры..
Вейде кивнула. Роскошные волосы владычицы Вечного леса развевались, словно под ветром – хотя воздух под густыми кронами застыл в тяжкой недвижности. – Там было существо…
Эльфийка жестом остановила его.
– Всё знаю, мой добрый друг. Я это предвидела. Броня вокруг Эвиала дала трещину. Чуждых нам созданий из чуждых нам миров засасывает потоком Силы, устремившейся в пролом. Ещё одна примета Второго Пришествия, хотя сведений о ней вы не найдёте ни в каких «анналах».
– Но… куда ж они все направляются, эти создания?..
– Их притягивает Западная Тьма, я полагаю. Больше нечему. У царственных эльфов зачарованного леса есть пророчество, от которого я слишком долго отмахивалась, и, похоже, зря; пророчество как раз на этот случай. Там говорится, что к Отступнику придёт могучая подмога из «мест иных, дальних и незримых». Я подозревала, что имеется в виду Синь-И.
– Они должны явиться к Отступнику? Да, в «Анналах Тьмы» нет ничего и близко похожего.
– Это лишь пророчество, дорогой мой Анэто. Слова «Отступник» там не было, лишь туманный намёк, расшифрованный мною таким образом. Но ведь я могла и ошибиться.
– Если Отступник собирает войско, да ещё такое войско… – поёжился Анэто.
– То у нас один выход – как можно скорее уничтожить их обоих, – подхватила Вейде. – И Отступника, и Разрушителя. И я надеюсь, что в глазах Западной Тьмы я прочту ответ и на вопрос, где нам их искать. А потом – потом мы пройдём лесным коридором или вашими, милый мой ректор, тонкими путями… прямо туда.
– Даже прежде, чем в Аркин? – Наверное, все-таки не стоит до срока делиться с Вейде тем, что рассказала Мегана: что Святого города больше нет и, собственно, наступать теперь просто некуда.
– Посмотрим. Скорее всего нет. Аркинский Ключ – могущественный артефакт, он не покажется лишним, когда придётся сойтись с этой парочкой.
Анэто молча кивнул. Давай-давай, эльфка. Посмотрим, как ты запоёшь, узнав, что на месте Святого города – море мрака и твой драгоценный Ключ – за такой оградой, что даже тебе не пробиться?..
Ты замыслила нечто невероятное, Вейде. Весь Эвиал для тебя, как, наверное, и для Салладорца, – не более чем инструмент. Мечтаю посмотреть на тебя, когда ты поймешь, что этот «инструмент» выскальзывает из пальцев.
«Шаги Спасителя всё ближе, – горько подумал волшебник. – Второе Пришествие вот-вот состоится, а каждый всё равно лелеет собственные планы, точно надеется как-то выжить и избегнуть общей участи. Даже я – может, оттого, что не верю до конца в это самое Пришествие? Несмотря на все магические видения – просто отказываюсь верить? Конец не может быть всеобщим, умру я, мои друзья – но мир останется, он пребудет вовеки. И убедить себя, что не останется ничего, – у меня не получается. Наверное, по извечной человеческой привычке.
– Готовы ли вы, любезный друг мой? – Голос эльфийки журчал, подобно весеннему ручейку.
– Готов, – бесстрастно отозвался чародей.
– Тогда мы начинаем.
– Вдвоём? Без нарнийцев?
– Сегодня они нужны в другом месте, у Потаённых Камней Нарна. Мне потребуется вся сила, какую только можно извлечь из этого леса.
– Приказывайте, пресветлая королева.
Анэто надеялся, что злая насмешка в его словах останется незамеченной. Вейде кивнула.
– Тогда держите меня, друг мой. Крепко-крепко.

Глава четвёртая

…Клара Хюммель, боевой маг по найму, глава своей Гильдии, уроженка Долины магов, где обитают сильнейшие, как они сами считают, чародеи Упорядоченного, решительно шагнула под низкую арку, откуда лился мягкие свет, испускаемый явно не факелами или масляными лампами. Рубиновая шпага удобно и привычно лежала в правой ладони, левую чародейка положила на эфес Деревянного Меча, висевшего на левом боку.
Высеченный в сплошной скале заклинательный покой; что именно заклинательный – ясно по испещрявшим стены рунам и магическим фигурам. В полу – углубления, где неярко полыхают беспламенные огни, вытянувшиеся дорожкой к воздвигнутому в дальнем конце жертвеннику – уже знакомому по великой пирамиде рубиновому кристаллу, пылающему, словно кипящая кровь. И спокойно стоящие фигуры, высокие, с головы до пят закутанные в просторные плащи, лица скрыты низкими капюшонами.
И ещё – шипение. Вползающее в уши отвратительное шипение, словно под самыми ногами у Клары – клубок сплётшихся змей.
– Пришшшли, – раздалось вдруг в покое.
Клара вздрогнула – такое торжество полнило этот голос, словно его обладатель наконец-то достиг цели своего бытия.
Ни одна из закутанных в плащи фигур (чародейка не сомневалась, что это дуотты) не шевельнулась, не подняла оружия для защиты, вообще не обратила никакого внимания на грозный клинок в руке боевой волшебницы.
– Вперёд!
Клара больше не мешкала. В таких местах добрых душ не встретишь, а потому нечего и тратить время на какие-то слова и разговоры. Пусть скажет своё простая и честная сталь – она не успела в своё время, когда эта мерзавка Сильвия крушила охраняющие Эвиал скрижали; так пусть же потанцует сейчас, отправив к праотцам (или в любую иную форму небытия) собравшихся здесь злодеев!
За спиной Клары кто-то предостерегающе крикнул – похоже, Ниакрис, но волшебница уже не слушала. Наконец-то равный бой. Наконец-то она поймала этих негодяев, когда они не окружены многотысячной ратью. Наконец-то боевая чародейка Долины сможет показать себя во нсей красе.
Как она ждала этого! Не болтаться под разными небесами безвольной куклой, то убегая от гнева Игнациуса, то преследуя по пятам негодника Кэра… а полностью принадлежать себе.
«Несравненное право – самому выбирать свою смерть», – сказал один великий поэт в странном мире, лишённом магии, на чьих алмазных пляжах Клара позволяла себе понежиться время от времени. Сейчас она сама начинала поединок.
…Клара атаковала, как учили, – любимой зачарованной шпагой, метя под капюшон ближайшей фигуры. В левой руке – кинжал-дага, мало чем уступающий рубиновому клинку. Камни на эфесе полыхнули алым, сталь пронзила грубую ткань коричневого плаща, но поражённый в горло враг даже не пошатнулся. Окровавленное острие высунулось наружу, Клара не промахнулась, и перед ней стоял не призрак, а существо из плоти и крови – тем не менее фигура не торопилась падать.
Краем глаза Клара заметила движение слева, крутнулась, отвечая стремительным и точным выпадом кинжала – остро отточенная дага встретила лёгкое сопротивление, и… И ничего.
Если не считать того, что оба клинка намертво застряли.
На помощь бросилась Райна, ударила щитом, опроидывая левого и нанизывая на копьё правого. Бешено взвизгнула Тави: мельинка вспомнила уроки давно погибшего наставника, и с переплетённых особым образом пальцев сорвалась молния; словно отвечая ей, беззвучная и смертоносная, прыгнула Ниакрис, и воздух уже стонал, расссекаемый парой небольших ухватистых топориков.
Что-то сотворил и Бельт, Клара ощутила упругий толчок чужой магии; с бешеным боевым кличем кинулись в свалку Шердрада с подружками-орками; оружие и чары разили… никого в действительности не поражая.
А фигуры в капюшонах, пробитые копьями, рассечённые клинками и топорами, обожжённые молниями, вспоротые изнутри каким-то заклятьем Бельта вдруг стали стремительно распухать, вспучиваться, уродливые коричневые плащи расползались по швам, из прорех пёрло нечто бесформенное и бесцветно-серое; липкая, упругая масса, в которой застревала сталь и тонула магия.
Ловушка. Идеальная западня. Мышеловка, настороженная на Клару Хюммель.
«Назад, все назад!» – хотела она закричать – и не смогла.
Серая змейка легко скользнула по рубиновому клинку, вспыхнула, коснувшись яростно пьшающего камня, но за ней рвались десятки других. Выпустив бесполезные эфесы, Клара схватилась за оранжевый браслет. Миг она еще поколебалась – и тут её резанул ледяной взгляд Райны, с молчаливым ожесточением бившейся в серой дряни, охватившей её уже по грудь. «Не допусти позора», – говорил этот взгляд.
Но Мечи!.. Оставить их? Они-то небось переживут даже Хаос…
Причудливо перевитые нити сделались нестерпимо холодными. Кларе показалось, что время останавливается – для всего и всех, кроме неё. Она удивлённо оглянулась – точно, её товарищи и спутники застыли в странных, изломанных позах, кто до колен, кто до пояса, а кто и по грудь охваченные серой массой.
От браслета расходились волны холода, рука немела, что-то чувствовали лишь кончики пальцев, но очень скоро сдались и они. Острые иголки вонзались в локоть, и Клара заскрежетала зубами – терпеть такую боль ей не доводилось уже давно.
Браслет Хаоса не нуждался в наставлениях. Ему требовалось отдать лишь одну команду, и дальше он поступал по собственному разумению.
Клара зажмурилась, стараясь дышать ровно и глубоко. Она не имела права терять сознание, тогда вырвавшуюся из заточения кровожадную и разрушительную силу не сдержит уже ничто.
Браслет, великое сокровище, знал своё дело. Он защищал хозяйку – так, как считал нужным. Он остановил поток Великой Реки, время застыло для всех, кроме самой Клары; сейчас он должен расправиться с серой дрянью.
Прошли мгновения, они сливались в цепочку, чародейка Долины молча корчилась от боли, но ничего не происходило. А потом браслет вдруг вспыхнул и распался оранжевой трухой, медленно осыпаясь с Клариного запястья.
…Несдерживаемое время ринулось вперёд, словно торопясь наверстать упущенное. Захрипела Шердрада – серое уверенно заливало ей рот и одновременно не давало поднять руку с кинжалом, потому что орка явно вознамерилась покончить с собой, перерезав себе горло. Браслет не выдержал, он столкнулся с ещё большей силой, и это означало только одно. Настолько страшное, что Клара раньше боялась задумываться о подобном. Браслет Хаоса бессилен против одного-единственного Против самого Хаоса.
А следовательно, дуотты Империи Клешней имели у себя в союзниках по крайней мере одну поистине великую Сущность.
У Клары хватило духа не тешить победителей своим ужасом и отчаянием. Она не кричала и не рвалась, просто молча стояла, не опуская глаз. Чародейка завела свой отряд в ловушку.
– Мечи, Клара! – выкрикнул Бельт. – Только они ещё помогут. Это Хаос, я его чувствую, это он, больше ни кому; Клара, скорее, иначе…
Он отчаянно замычал – серое поднялось выше губ. Вот и всё, Клара… Она потянулась к дремлющей мощи Алмазного и Деревянного братьев – но тут серая мгла бросилась ей прямо в лицо, словно разъярённая крыса, и мир в глазах Клары разом померк.

* * *

Достопочтенный мессир Архимаг с трудом сдерживал нетерпение. Дела шли лучше и не придумаешь. Игнациус не верил в «судьбу», «предназначение», «везение» и тому подобную чушь. Происходит только то, что ты сам подготовил. И если тебе «не повезло» – это говорит лишь о том что подготовка никуда не годилась.
До недавнего времени почти все планы достопочтенного мессира прилежно осуществлялись. Да, иногда он терпел неудачи – но всякий раз тщательно разбирался в случившемся и извлекал уроки. Поставив перед собой какую-либо цель и отступив однажды, со второй попытки он всегда побеждал.
В этот же раз всё складывалось поистине чудесно, впору было заподозрить чьи-то каверзы и «игру в поддавки», но преимущество Игнациуса заключалось в том, что его противники «поддаваться» как раз не могли.
Со следами Смертного Ливня мессиру Архимагу пришлось повозиться. Сильвия стремительно набирала силу и стала бы, наверное, по-настоящему опасной, не позаботься Игнациус ещё и об этом. Впрочем, как и обо всем остальном.
Сейчас он стоял, «вкушая заслуженный отдых», как сказала бы Ирэн Мескотт, опираясь на посох и не без самодовольства глядя на девственно-чистый берег. Оставленного Ливнем гибельного болота больше не существовало.
– Неплохо, неплохо, – пробормотал чародей. – Очень даже неплохо, сударь мой Архимаг. Даже откат оказался не так уж страшен.
Теперь Смертный Ливень станет гулять по Эвиалу. Раз Сильвия выпустила его на волю, обратно она его не загонит. Эта стервочка, вкусив подобного лакомства, от него уже не оторвётся.
Куда больше занимали Игнациуса падающие всё чаще и чаще огненные болиды. Раньше это случалось лишь по ночам, а теперь их всё больше и больше можно было видеть ярким солнечным днём. Они рушились куда-то за горизонт, порою – в море; и мессир Архимаг почувствовал нечто вроде раздражения – он не любил «загадок», тем более здесь, в Эвиале, где он так долго и старательно готовил свой капкан.
Вот и теперь – пока достопочтенный маг стоял, отдыхая и любуясь надело своих рук – кристально чистый песок, прозрачная вода, – горизонт рассекла огнистая черта. На сей раз таинственный болид рухнул не так далеко – в полулиге от берега, взметнув к очистившемуся небу белопенный столб. Игнациус прищурился – и увидел, как из водоворота поднялось диковинное крылатое создание, что-то вроде змея, увенчанного длинным радужным гребнем, заключенное в огненную сферу, и медленно поплыло над морем прочь – на запад, на запад, на запад.
– Вот даже как, – пробормотал про себя Игнациус. – Превеликие небеса! Это кто ж такой?!
Мессир Архимаг истребил за свои три тысячи лет не одну сотню жутких (и жутчайших) тварей, однако ни разу не сталкивался ни с чем подобным. Недолго думая, он вскинул посох.
Крылатый змей конвульсивно дёрнулся, сделал попытку повернуть – но куда там! Похоже, что на закат его тащили самые настоящие канаты, хоть и незримые.
Губы мессира Архимага сжались в тонкую, побелевшую линию. Неприятно. Наложенное на сущность заклинание явно сильнее его, Игнациуса, чар. Конечно, он вымотался и устал, но, небеса и бездны, наговоры местных волшебников обязаны перебиваться по одному щелчку его пальцев. А тут…
Игнациус резко вонзил посох в землю. Так, кажется, местное заартачилось. Посмотрим, посмотрим…
Мессир Архимаг оттого и стал «меесиром», что никогда, ни разу в жизни, не относился с пренебрежением ни к одному противнику. Даже к самому захудалому.
И сейчас он ударил всей своей мощью и умением, соединяя слово с мыслью и жестом. Архаика порою тоже бывает полезна.
Чары Игнациуса охватили змееподобное существо, властно отдавая ему приказ – назад!
Радужный гребень замерцал, запереливался, плоская голова с лишёнными век глазами обернулась, и Архимаг услыхал бесплотный, полный несказанной муки голос:
«Сссспасссибо тебе, но ты опоздал. Мне уже не поможешь, помоги другим. Он затягивает всех… торопись, маг, торопись. Я укажу дорогу…»
И тут вмешалась другая сила – та самая, таящаяся за блистающим закатным горизонтом. И она, эта сила, очень не любила, когда с её игрушками начинал забавляться кто-то ещё.
По рукам Игнациуса словно хлестнули обжигающим кнутом, так что маг зашипел от боли и выпустил оголовок посоха. А радужного змея помчал вперёд налетевший неведомо откуда ураган, однако пленник успел в последний раз взглянуть на Игнациуса: «Торописссь… на осссстров… осссстров…»
Речь его пресеклась, многоцветные отблески драгоценного гребня погасли в поспешно навалившихся со всех сторон тёмных тучах. Архимаг остался стоять, потирая левое предплечье, на котором – он знал – вскоре вспухнет багровый рубец. Его не хотели убить, его просто предупреждали.
Но ничего, ничего. Он успел увидеть и, главное, почувствовать достаточно. Сегодня же вечером он подробно разложит всё по магическим компонентам и тогда разберется, в том числе и где лежит этот самый «осссстров».
Посоветоваться с Динтрой? Пожалуй… вот и пригодится наш лекарь, коий, как всё сильнее подозревал Игнациус, на самом деле никакой не лекарь, а…
Пришла пора выяснить также и это. Если, конечно, не помешает главному.
Во всяком случае, больше мессиру Архимагу тут делать нечего.

* * *

Ворота ордосской Академии Высокого Волшебства оказались накрепко запертыми, и на яростный стук долго никто не отзывался.
– Поумирали они там все, что ли? – раздражённо бросил Хаген, по-прежнему не расставаясь с обликом лекаря Динтры. Его Левая рука лежала на груди Даэнура, и только поэтому сердце дуотта еще продолжало биться.
– Никак нет, – отозвался кто-то из добровольных носильщиков. – Все маги, как один, сколько было, с нами дрались. В школе одни юнцы остались, даже огнешара не пустят.
Хаген молча поднял бровь – едва ли здешние чародеи озаботились поделиться своими планами с дружинниками-ополченцами. В конце концов створка всё-таки приоткрылась, и «лекарь Динтра» увидел совсем молоденькую девчонку с непослушными рыжими кудрями над высоким чистым лбом.
– Мэтр Даэнур ранен, мы доставили его в Академию. – Хаген решительно шагнул внутрь., – Куда его отнести?
Растерявшаяся девчонка (наверное, только-только принятая, подумал Хаген) махнула рукой в сторону длинного серого здания. Факультет малефицистики, сиречь злоделания, встретил Хагена пустотой, тишиной, запустением. Пыль, паутина, затхлость. Здесь не убирались, наверное, целую вечность.
…А книги тут, похоже, неплохи – Хаген отсюда ощущал исходящую от них злую ауру. Они призывали к отмщению, сами просились в руки, и понятно, почему племянник Аглаи Стевенхорст взялся за них: молодёжь слишком любит простую и грубую силу. Результат сразу, да и вообще – некромантия, таинственно, красиво. Черное идёт многим. Даже слишком многим.
В глубине нашлась комната с узкой лежанкой, Даэнура осторожно переложили на неё; Хаген махнул добровольным помощникам: мол, уходите, спасибо, ваше дело сделано.
Жёлтые совиные глаза раскрылись, неожиданно остро и резко взглянули на «лекаря».
– Говори, я слушаю, – негромко произнёс ученик Хедина.
– Благодарю, – выдохнул старый дуотт. – Слушая пришедший извне!.. или… нет. Скажи, ты ведь от них? От настоящих богов, от тех, кто правит… всем этим, что больше Эвиала?
Хаген молча кивнул, и у Даэнура вырвался вздох облегчения, безгубый рот искривился в гротескном подобии улыбки.
– Я знал, – шепнул он. – Я верил. Верил, что там должна быть справедливость…
– Ты хотел поведать мне что-то важное, – не слишком вежливо прервал его Хаген. – Что твои соплеменники-дуотты готовят, как ты сказал, «возвращение». Кого, когда, во имя чего?
– Да… – глубокий выдох, в глазах – боль, которая уже не уйдёт. – Дай мне немного силы, великий. Иначе мои братья успеют раньше, чем я закончу свой рассказ.
Хаген вновь кивнул. Лежащие на груди дуотта пальцы сжались в кулак, лицо осталось бесстрастным, но Даэнур вновь улыбнулся через силу:
– Тебе больно. Это хорошо – за тобою истина. Дуотты, мои братья, измыслили план мести за своё давнишнее поражение. Они знали, что не могут победить. Им оставалось только умереть, но так, чтобы захватить с собой всех, всех своих врагов и их потомков. Они связались с тем, что здесь называют Западной Тьмой. Вместе с другими, неведомыми мне, создавали Империю Клешней, познавали высокую некромантию. И всё потому, что Она обещала им победу, великую трансформу, что изменит весь старый Эвиал, отмщение врагам. А они, дуотты, за оказанную Ей помощь станут… высшими. Посвященными. И двинутся с Ней покорять новые миры. До тех пор, пока каждый из них не станет богом. В своём собственном бытии.
– Неплохо, – процедил сквозь зубы Хаген. – И откуда ты всё это знаешь?
– Что ведомо одному дуотту, то знают все. Ну… или почти все.
– А почему же теперь открываешься мне? – На миг в Хагене вновь ожил лихой хединсейский тан. – Предаешь свою кровь?
– Моя кровь обезумела, великий. И я потому предаю дуоттов в твои руки, что надеюсь на милосердие. Ты ведь не случайно принял облик лекаря, не случайно лечишь и меня…
– Не трать силы, Даэнур. Говори, чего ты просишь?
– Не попусти полного истребления дуоттов, великий. Отведи свою карающую длань от невинных малолеток. Выведи их из этого проклятого обиталища; дай им пустой, никем не заселённый мир, где они смогли бы начать всё сначала. Дети, только дети, и подростки, в ком ещё нет этой скверны, кто не отравлен местью!.. Умоляю тебя, великий!..
Даэнур сделал попытку соскользнуть с лежанки и обнять ноги Хагена. Напрасная попытка, железная рука бывшего тана без труда удержала декана на месте.
– Лежи и не шевелись, – рыкнул сподвижник Хедина. – Я обещаю тебе, что сделаю всё, мне доступное. Донесу твою просьбу тем, кто определит судьбу дуоттов. Твои соплеменники, похоже, и впрямь не могут делить ни с кем свои обиталища. Даю тебе слово.
– Спасибо, великий… – Лицо Даэнура расслабилось, веки смежились. – Теперь я буду говорить дальше. Средоточие всего и вся – маленький остров на крайнем западе, под названием Утонувший Краб. На нём, на этом острове…. – Шёпот дуотга сделался еле слышным, и Хаген наклонился к самым губам, боясь пропустить хотя бы СЛОВО.

Мессир Архимаг умел поспешать медленно и никуда не торопиться, когда сталкивался с действительно необъяснимым. Динтра ушёл в город и пропал; ну и пусть его, ну и хорошо, нечего мешаться под ногами…
Проводив взглядом пленённого змея, скрывшегося в туманной дымке у горизонта, Игнациус в буквальном смысле засучил рукава. Сбросил тяжёлый плащ и прямо тут, на морском берегу, принялся чертить заклинательную фигуру.
Там, где Фесс и Рыся тратили целый день, Игнациус справлялся за час. Рука старого мага не дрожала, и ему хватало одного взгляда на затянутое тучами небо, чтобы разом определить положение всех важных для данного магического построения светил.
Он быстро взмок, но работу не оставил; острие посоха чертило на песке на удивление правильные прямые, дуги и хорды. Очень скоро он будет знать всё.

– Высокородная госпожа Клара Хюммель, – прогнусавил странно знакомый голос. – Вот и довелось ветретиться вновь, высокородная госпожа!
Клара застонала – в виски словно ввинчивалась пара тупых толстенных болтов.
– Сейчас вам станет легче, госпожа. Вот так – лучше?
Боль и впрямь отступила. Мельтешение в глазах улеглось, так что чародейка смогла осмотреться.
Тот же самый покой, только на сей раз – никакого следа серой дряни. Она совершенно обнажена и распята на алтарном камне цвета кипящей крови; и рядом стоит, усмехаясь, тот самый козлоногий, с кем по поручению Игнациуса довелось вести переговоры!
– Вижу, высокородная госпожа узнала меня.
– Допустим, – процедила сквозь зубы Клара. – Узнала. Что, в прошлый раз на меня не насмотрелся? Снова полюбоваться захотелось?
– Высокородная госпожа, – в голосе козлоногого звучала почти искренняя обида. – Уверяю вас, что сие сделано исключительно с целью обезопасить и нас, и вас от каких-либо неприятных сюрпризов. Я лишён плотского влечения, хотя и понимаю, что это такое.
– Бедный, – сощурилась чародейка. – В таком случае ты много потерял.
– Возможно, – вежливо поклонилась тварь. – Но, с разрешения госпожи, ближе к делу.
– А без этого, – Клара постаралась кивнуть на цепи, наручники и кандалы, – никак не обойтись? Вы лишили меня магии, я всё равно никуда не денусь…
Козлоногий с серьёзностью, которая в другой ситуации показалась бы потешной, покачал головой – совсем по-человеческй.
– Нет, высокородная госпожа. Обстоятельства изменились. Вы смогли нас удивить.
Вы были сильным противником. Но вы проиграли. И не могли не проиграть, потому что слишком уж сильно любили честь в себе. Вот потому вы и полезли очертя голову в совершенно очевидную, в простейшую ловушку. Многие из моих… соратников, назовём их так, советовали выставить против вас и вашего отряда целую армию – даже самые лучшие бойцы не продержатся в одиночку против тысяч.
– Помнится мне, что не так уж давно мы продержались. Против целой армии твоих сородичей!
– Верно, – неожиданно легко кивнул козлоногий. – Вы продержались. Но потом в дело вступила совершено новая сила, которая и смешала все карты, как говорят у вас, людей. Если бы не она – вы бы не победили. Впрочем, это действительно уже прошлое. А настоящее – вот оно, – козлоногий эффектным жестом повёл жутковатого вида лапой. – Вы, госпожа, прикованы к алтарному камню.
– Оценила, – спокойно сказала Клара. – Мне моего тела стыдиться нечего. На красном должно выглядеть неплохо. Ты как считаешь?
– Отдаю должное вашему духу, – насмешливо поклонился козлоногий.
– Благодарю, – невозмутимо отозвалась чародейка. – Но не был бы ты так любезен ознакомить меня с предметом нашей сегодняшней беседы?
– А сегодня у нас не будет никакой беседы, – чуть ли не весело заявила тварь. – Мы всё обговорили ещё в прошлый раз. Теперь, высокородная госпожа, вы просто станете ещё одним кирпичиком в опорах нашей победы. Вы и ваши спутники. Вам как, не стыдно, что привели их на убой? Если только я правильно понимаю человеческие чувства, вы сейчас должны…
– А ты угадай, – Клара постаралась ухмыльнуться как можно наглее.
– Простите, но не стану. Этот интерес являлся, как говорят у вас, сугубо академическим. Сейчас вы всё увидите сами – когда этот камень займёт своё место в кругу других жертвенников.
Жертвенников. Ну, конечно. Что ещё могут придумать эти бестии, подчинённые одному-единственному – целесообразности?!
Клара ничего не сказала. Все силы ушли на то, чтобы стиснуть зубы и не застонать от горького бессилия. Ведь она и впрямь завела свой отряд в западню. И Мечи теперь у них, хотя едва ли они смогут их использовать. И вряд ли передадут «по назначению» – никакой связи Падшего с козлоногими до сегодняшнего дня не просматривалось.
Как она могла так, нет, ТАК проколоться? Может, действительно уверовала в собственную непобедимость, она, боевая чародейка Долины? А с ней никто не стал состязаться ни во владении мечом, ни даже в убийственности заклинаний. Расставили капкан и спокойно ждали. Знали, что она непременно сунет голову в петлю.
Клара Хюммель стиснула зубы ещё крепче. Ей казалось, они уже хрустели и крошились.
– Мы двигаемся к цели, а не наслаждаемся мучениями жертв, – в голосе козлоногого прозвучало нечто, напоминающее сочувствие. – Ваше ожидание не станет долгим.

* * *

Внутри Храма Океанов стояла тишина. Добрая, ласковая и домашняя. И предрассветный полумрак – тоже добрый, в каком только и отдыхать от трудов праведных.
Сильвия Нагваль, новая Хозяйка Смертного Ливня, сидела на жёстком камне, привалившись к стене. Двигаться не хотелось. Слёзы течь перестали, и теперь глаза жгло, словно их засыпало песком.
Наллика, крылатый воин Трогвар, эльфийка с магической флейтой – где-то там, во тьме внешней. Броневые плиты век опущены и – мира больше нет. Есть только она и тот вечный, непреходящий ужас, что отныне с Сильвией навсегда.
Отец. Заигрался. И, конечно же, подумал обо всём, о чем угодно, кроме мамы и меня. Оставил подарочек. Он, естественно, не предполагал, что я окажусь в совершенно ином мире, под иным солнцем; я должна была стать его наследницей в Мельине. Или нет? Или всё это случайность, нелепое совпадение?..
Это помогало. В первую очередь не думать о том, что же дальше. О том, сколько ей ещё сидеть в этой приятной прохладе, под защитой зачарованных стен.
Я ведь выполнила просьбу Хранительницы. Отстояла Ордос. Сразилась не за себя, за весь ихний Эвиал. Мне что-то обещали. Отвести к тем, кто на самом деле может помочь. А теперь молчат, ни словечка. А мне – мне всё равно. Вроде нужно трясти здешних хозяев, требовать, грозить… нет, не получится. Сил нет. Навалилось такое равнодушие, что и собственная судьба не волнует.
Звук. Кто-то шевельнулся. Подойдут, заговорят, спросят?..
– Очнись. Это Трогвар.
– Очнись, Хозяйка. Твой Ливень никуда не уходит, он, ждёт тебя.
Ну и что? Да и пускай! Какое это теперь имеет значение?.. Что вообще сейчас имеет значение?..
– Очень многое, – ответил твёрдо, словно обладал способностью читать её мысли.
– Опять про общее благо, защиту других? – Сильвии слышится её прежний голос, а вот остальным?..
– Нет. Про тебя.
– Это я уже слышала. Спаси Ордос, собирался кто-то умолять меня на коленях. Спаси Ордос, и мы попросим за тебя, – кажется нет, не всё ещё угасло. Едкость Смертного Ливня словно оживает в словах.
– Я попросила, – это уже Наллика. Мягко, увеще вающе, даже как-то виновато. – Сейчас такие времена что голосу моему не так легко достичь слуха того, кто может тебе помочь, но я постаралась. Он ответил, что сейчас разворачивается решающая битва, и не только за наш Эвиал. Но при первой же возможности он…
– Я не сомневаюсь.
– Не надо столько яду, Сильвия. Ты не можешь даже представить себе, сколько сейчас у него на плечах, – Наллика по-прежнему уговаривает.
– Что ты от меня хочешь, Хозяйка? Чтобы я вновь по вела Смертный Ливень против твоих врагов? Но почему бы тебе не выступить против них самой?
– Закон Равновесия…
– А разве он помешал послать стихийных элементалей против флота Империи Клешней?
– Не помешал, – рука Наллики касается плеча последней из Арка, и Сильвия невольно отодвигается, словно кошка, уворачивающаяся от докучливой ласки. – Я могу защищаться. Но не нападать.
– А если…
– Даже если нападение – единственно оставшаяся, как сейчас, защита, – непреклонно отрезала Наллика. – Я привыкла к осторожности. Кое-кто, в частности Трогвар, считает это трусостью. Пусть так. Но Закон…
– Чушь и ерунда этот ваш закон, – сплюнула Сильвия. – Какое ж это равновесие, когда одним можно нападать, а другим – нет!
Глаза открылись. Слабость, растерянность, апатия отступали.
– Нет смысла спорить. Есть так, как есть. Я не могу повести на запад армаду…
– Но можешь послать меня. Сдохну – так туда мне дорога, чудовищу.
– Но могу послать тебя. – Голос Наллики не дрогнул. – Ты уже справилась один раз, в Ордосе, преуспев там, где любой другой потерпел бы поражение. Остался последний бой.
– И что? Что ты собираешься пообещать мне на сей раз? Что снова попросишь своего покровителя о милости для меня?
Эльфийка с флейтой метнула на Сильвию осуждающий взгляд, однако Наллика и бровью не повела, словно не слыша резкостей.
– Милость для тебя уже обещана. И мой покровитель, как ты выразилась, не нарушает слова. Но требуется еще больше. От всех нас.
Наллика сделала паузу, и тишина в Храме Океанов словно набрякла, потяжелела, будто готовая пролиться дождем грозовая туча.
– Что ты хочешь сказать? – вступил Трогвар.
– Храм Океанов воздвигался, чтобы мы могли хранить этот мир. Не править, не пасти жезлом железным, но именно хранить. Лишь отбивать сыплющиеся на нас удары, но не разить в ответ, как велит Закон Равновесия, – голос Наллики зазвенел, наполняясь силой. – Пришла пора вернуть долги. К добру ли, к худу – мы покинем наше надёжное убежище.
– Аэтера!..[Старший (эльф.).] – флейтистка, похоже, в ужасе. – Но тогда уже не будет права на отступление. Храм…
– Да, может, будет разрушен, – Наллика гордо кивнула. Бросила взгляд на Трогвара – крылатый воин с мрачной торжественностью отсалютовал Деве Лесов.
– А может, нам повезет, и он устоит. Но прежним ничего не останется, я даже и не надеюсь. Запрещаю себе надеяться, от такого только теряешь силы и решимость. Но, Сильвия – главное всё равно на тебе. Ты начнешь, мы подхватим. Тебе выжигать, нам отгонять тучи, чтобы не залило пламя.
– Цветисто-то как… – вырвалось у Сильвии. Но в груди стало теплее – наверное, потому, что именно этих слов она и ждала.
– Ты не изгой, не чудовище, не отвратительный монстр. Мы встанем рядом с тобой, плечом к плечу.
«Нет, я не плачу. Честное слово, не плачу. Мне не с чего плакать, мне, Сильвии Нагваль, по…»
– Последней из Красного Арка, – докончил Трогвар. – Всё знаю. Это, поверь, будет достойное тебя дело. Раз уж сама Хранительница вспомнила о нашем последнем оружии.
Сильвия мгновенно ощетинилась.
– При чём тут я, крылатый?..
– При том, что себе поможешь только ты. Нет такого чародея, что пришел бы, дунул, плюнул, и всё стало пог прежнему.
Сильвия знала такого чародея, но Трогвар прав. Игнациус ей помогать не станет.
– Спасибо, а то я без этого прямо как в трех соснах заблудившаяся, – ядовито отозвалась Хозяйка Ливней.
– Зря ершишься, – хладнокровно ответил крылатый нойн. – Наллика не договорила. В Эвиале сейчас осталось одно-единственное место, где в один узел стянуты все нити. В том числе, подозреваю, и нить твоей жизни. Утонувший Краб, да ты, наверное, и сама об этом догадывалась.
– Утонувший Краб… – повторила Сильвия. Эти слова ей ни о чём не говорили. – И что, этот узел?
– Именно так, – подтвердил Трогвар.
– Аэтера, но разве мы можем взять верх? Даже вместе с Сильвией?
– Не можем, мейсли[Младшая (эльф.).], – спокойно ответила Хранительница. – Но есть надежда, что продержимся, пока не подоспеет помощь. Что они потратят на нас запасённое на весь Эвиал. Что Тьма не вырвется на волю, пока у хозяев Утонувшего Краба руки будут связаны с нами. Что он сможет прийти. Потому что, должна тебе признаться, Сильвия…
Хранительница вдруг сбилась.
– Тебе не поможет никакая наша магия, – закончил за нее Трогвар. – Но, быть может, нам удастся надорвать связь между тобой и Смертным Ливнем.
– Пока что каждый раз, когда Сильвия пускала его в ход, эта связь только крепчала, – осторожно возразила флейтистка.
– Если потянуть очень сильно, то даже накрепко захлестнувшаяся петля может лопнуть, – отрезал крылатый воин. – Тем более что от Смертного Ливня нет защиты.
– К сожалению, есть, – вздохнула Наллика. – Как над нашим храмом, например. Но – надеюсь! – до подобного на Утонувшем Крабе еще не додумались.
– Ударим вместе, – решительно рубанул Трогвар. – Сперва мы – со стихиалиями, если сумеем протащить их через все моря, не растеряв; потом – ты, Сильвия…
– Верно, – кивнула Наллика. – Мы отвлечём на себя часть стражей Утонувшего Краба…
– Но, аэтера, – флейтистка почти шептала. – Сферы смещаются. Держащие Эвиал корни вот-вот затрещат. Заключившая в себя наш мир раковина дала трещину. Да, нельзя ждать и бездействовать, но, быть может, все-таки лучше дождаться помощи Хозяина?
– Это, конечно же, лучше, мейсли. Без него наш поход… – Наллика поколебалась и всё-таки закончила правдиво, – имеет мало шансов на успех. Но на полную победу я и не рассчитываю. Если удастся хотя бы уничтожить Салладорца…
– Он сейчас на Утонувшем Крабе? – удивился Трогнар.
– Скорее всего. И не спрашивай меня, что он задумал.
– Мы нарушим равновесие, аэтера. Скорее всего необратимо.
– Знаю, – оборвала флейтистку Наллика. – На рушащемся мосту не удержаться. Придётся прыгать, если хочешь спастись. Даже если у тебя за спиной мост совсем развалится.
– Но на мосту – живые, – не сдавалась эльфийка.
– Он все равно рухнет, – досадливо отмахнулась Хранительница. – Нет нужды спорить и дальше, младшая.
– Нет нужды, – согласился Трогвар. – У нас у руках ещё никогда не оказывалось такого страшного оружия, как ты, Сильвия. Ты видишь, я говорю прямо. Мы – союзники и можем помочь друг другу. Это если отбросить всё прочее, «высокие слова», как ты бы, наверное, сказала. Однако всё зависит только от тебя – а ты ни звука. Что ты нам ответишь?
– А что я могу говорить? – внутри по-прежнему жуткая, звенящая пустота, словно в пересохшем колодце. – Я мало что поняла из вашего разговора. Не знаю, кто такой Салладорец, что такое Утонувший Краб. Не знаю, поможет мне его уничтожение или, напротив, прикончит окончательно. Ничего не знаю.
– Что такое Утонувший Краб, ответить и легко, и трудно, – услыхала она голос Наллики. – Остров в океане, между Левой и Правой Клешнями – с их обитателями ты уже знакома. Когла-то мы думали, что это – истинная столица Империи Клешней. И жестоко ошиблись. Мы заслали туда двух лазутчиков – лучших из тех, кого имели. Они не вернулись. Жертвовать двумя последними я не рискнула, они требовались для другого дела. Стихиалии, наверное, тобой не забытые – они сдерживали флот Клешней в море, – там бессильны, им не подобраться близко. Остров защищает магия ничуть не слабее моей. Не сильнее, но и не слабее, к сожалению. Они, кто бы это ни оказался, не могут навредить Храму Океанов. Я, в свою очередь, не могу навредить им.
– Никто никогда не испытывал истинные пределы сил, – вмешался Трогвар. – Мы не ходили войной на Утонувший Краб. Они – ты сама видела, Сильвия – пытались. Но теперь у нас есть ты! Рождённая вне пределов Эвиала. Принявшая жуткую мощь Смертного Ливня, ставщая его Хозяйкой. Этого не могли предусмотреть никакие маги проклятого острова.
– Постойте, подождите! – Последняя из Красного Арка почувствовала, что голос срывается. – Ну хорошо. Я срою этот ваш Краб с лица земли… или утоплю по-настоящему, если только хватит сил… но как это поможет мне?
– Утонувший Краб – истинный полюс зла в Эвиале, – отчеканил Трогвар. – Даже не Западная Тьма. Она в конце концов сама по себе пассивна. Если уничтожать её миньонов, то Старый Свет продержится ещё очень, очень долго. Ты стала хозяйкой Смертного Ливня здесь, в Эвиале. Скрепы нашего мира пронзили твою плоть, видимую и невидимую. Чёрные скрепы. Скрепы настоящего зла. Они завязаны на магию Утонувшего Краба; они стали возможны только потому, что существует Он сам. Уничтожь его – скрепы исчезнут; не скажу, что ты немедля и в тот же миг сделаешься прежней, но, во всяком случае, пославшему нас сюда будет куда проще исцелить тебя.
– П-правда? – Это получилось совершенно по-детски, беззащитно и с наивной надеждой.
– Я в это верю, – с мрачной торжественностью отозвался крылатый воин. – Хранительница права – наша магия бессильна против проклятого острова. Но ты… как я уже сказал, твоя мощь, её сердце, её корни – не из Эвиала, над ними не властны порождённые им пределы и ограничения. Уничтожь ненавистный нам остров, залей его Смертным Ливнем, выплесни всю ярость, вспомни, что только из-за него с тобой случилось то, что случилось, – и ты освободишься от гнёта.
И вновь молчание.
И пустота… звенящая пустота, которая рождает боль, и ты радуешься ей, как единственному живому чувству. Так хочется верить крылатому воину!
Сильвия открыла глаза. Взглянула на собственные руки, ладони, пальцы – всё как обычно, с раннего детства памятные шрамы и родинки; тотчас вспомнила, что это лишь иллюзия, помощь Храма Океанов, а на самом деле она…
Нет. Я такая, как и всегда. Я не чудовище. Я Сильвия Нагваль, наследница великого ордена и великих магов. Пусть у меня не осталось заветных крупинок – мне они не нужны, во мне – настоящие кровь и жизнь. Утонувший Краб, говорите вы? Что ж, его час близится.
– Я не знаю, говоришь ли ты мне правду, крылатый, или просто хочешь, чтобы я победила твоего врага, над кем тебе самому не взять верха. Не знаю и не хочу знать. Я выполню твою просьбу. А там – как получится, – она помедлила. – Но учти, если ты обманул меня, я вернусь. И посмотрю тебе в глаза. Собирайте своих стихиалий, Хранительница Наллика.
– Если ты доберешься до острова раньше нас, скройся и подожди.
– Хорошо! – Огромная полярная сова, таща в когтях исполинский фламберг, рванулась ввысь прямо с порога Храма Океанов.

* * *

Скрежетало, скрипело, лязгало. И вновь – лязгало, скрипело, скрежетало. Жертвенник с распятой на нём Кларой медленно опускался в тёмную глубину каменного жерла. Всё правильно и понятно – именно он, этот алтарный камень, лишил Клару магии; внутри у чародейки всё словно заледенело.
Холодно, холодно, холодно. Кровь стынет, кажется, что жилы закупориваются застывшими сгустками. Вокруг тьма, нет просвета и наверху. Цепи впиваются в плоть мышцы свело судорогой.
Так нелепо проиграть. Так нелепо погубить всех, кто шёл за тобой, Клара. Что ж, если тебя зарежут первой, так тебе и надо. Такие «боевые маги» Долине не нужны.
Клара крепко зажмурилась. Как, как они этого добились? Ни следа силы, ни намёка на волшебство, она сейчас – самая обыкновенная женщина, раздетая догола прикованная к камню. Как неведомое множество её товарок, объявленных в разных мирах «вредоносными ведьмами» и закончивших жизнь на кострах.
Камень опускался всё ниже, становилось всё холоднее, а перед закрытыми глазами Клары упорно не проносилась «вся её жизнь». Перед нею стоял Аветус, молодой, дерзкий и красивый. Их последние два года. Счастье. Одно простое незамысловатое слово.
Ты исчез, а теперь исчезаю и я. Но ты погиб в гордом одиночестве, а я тяну за собой добрый десяток имевших несчастье поверить мне и в меня.
Какая ж всё-таки злобная чушь вот это: «Из каждого безвыходного положения есть по крайней мере два выхода». Не умирали бы тогда на эшафотах благородные, но недалёкие короли, не гибли бы лучшие из лучших магов, не… а, да что говорить! Скорее бы уж кончалась эта шахта. Проклятье, мне не суждено даже умереть в честном бою при свете солнца или по крайней мере звёзд.
Умереть. Убить боевого мага Долины не так просто но, если уж убивают…
Ну-ка, вспоминай, подруга. Что говорил мессир Архимаг ещё на первом курсе вашей собственной Академии?..
Только тут Клара поняла, что скрип и скрежет прекратились. Камень прочно лег на невидимый фундамент.
Теперь, согласно канонам-жанра, со всех сторон должен,вспыхнуть яркий свет. Очень яркий и, как положено слепящий – Клара искала в себе последние запасы сарказма.
Нет, свет не вспыхнул. Где-то за головой (волшебница лежала на спине) медленно разгоралось нечто мрачно-алое, вполне соответствующее окружению. Клара вгляделась – нет, без магии ничего не разобрать. Клубящаяся темнота, ничего больше.
– Кирия Клара.
– Райна!
– Я здесь, кирия. Слева от вас.
Шею волшебницы охватывал грубый железный ошейник, острые выступы не давали повернуть голову.
– Не вижу тебя, Райна…
– Ничего, кирия. Заковали вас знатно. Очень боялись. Мы такого не удостоились.
– Мы? – Сердце оборвалось. Хотя, собственно говоря, чего же ты ждала, Клархен? Что козлоногие удовольствуются только тобой, отпустив твоих спутников на все четыре стороны?
– Мы, кирия, мы. Все здесь. Начиная с орок.
– Шердрада!
– Это… был… славный… поход! – донеслось из некоторого отдаления.
– Бельт, Ниакрис, Тави?!
Они откликнулись все, один за другим.
– Простите меня. Если сможете. Или… нет, не прощайте! Не надо. Я виновата. Такое не прощается!..
– Ну в самом-то деле, кирия Клара… – усмехнулся невидимый некромант. – Прощается, не прощается… Зачем всё это? Просто здешние набольшие оказались попроворнее, чем я рассчитывал.
– Не казните себя, кирия, – это уже Ниакрис. – Мы ещё не мертвы.
– Какая разница? – подала голос Тави. – Осталось немного.
– Но мы не мертвы! – уже яростно выкрикнула дочь некроманта. – Не мертвы-ы!
Зазвенели оковы. Острый край ошейника рассёк Кларе щеку, но нет, всё равно ничего не видно, проклятье!
– Лейт! – это уже её отец. – Остановись, что ты делаешь, нам уже не спастись, будет только хуже…
Топот и клацанье когтей. Резкий шелест плащей, словно сюда ворвался ворох осенней листвы.
Дуотты. Быстры, однако… И дикий вопль Ниакрис. Многоголосое шипение – «лешши, лешши…»
Цоканье копыт. Важный, самодовольный голос. Ну конечно, старый знакомый. Без тебя не обошлось. Слов не разобрать – козлоногий обращался к дуоттам.
Саднила порезанная щека. И ничего нельзя сделать, совсем-совсем ничего. Только лежать, ждать неизбывной последней боли да стараться, чтобы из глаз не покатились предательские слёзы, не порадовали бы палачей.
Шаги, шаги, шаги, вперемешку со змеиным шипением. Звяканье чего-то твёрдого: воображение тотчас нарисовало Кларе набор жертвенных кинжалов в чаше тёмного обсидиана.
– Последнего желания не предлагаю, госпожа Клара, – над лицом нависла морда козлоногого. – Вы просто станете одним из звеньев в нашей цепи, не скрою, весьма важным. Вы храбро дрались. Ваша смерть не будет ни быстрой, ни лёгкой, но не потому, что мне нравится вид вашей агонии или отзвук ваших криков. Это необходимое условие процесса. Ничего личного, госпожа Клара. Мне… жаль, что вы оказались у нас на пути. А ведь я предупреждал, и предупреждал искренне!
– Делай своё дело. – Клара не могла отвернуться. Пришлось просто смежить веки. – Достаточно уже разговоров. И помни, урод – за меня отомстят.
– Госпожа Клара… – усмехнулся козлоногий. – Беда ваша в том, что вы так и не поняли – меня и мне подобных невозможно ни оскорбить, ни запугать. Я и другие высшие можем притвориться и оскорблёнными, и испуганными – когда это нужно для дела. Притвориться, не более того. Поэтому перспективы возможной мести со стороны досточтимой Гильдии боевых магов меня ничуть не заботят.
– Разве прекращение твоего существования тебя не заботит?
– У меня нет существования, госпожа Клара. Таких, как я, – мириады, и на моё место тотчас встанет другой. Я думаю, как другие, вижу, как другие, и не имею целей, отличных от целей других. У меня нет столь для вас драгоценного «я», над коим вы так трясётесь. Моё тело можно уничтожить. Пусть – появится другое. Всё, увиденное и помненное мною, не пропадает с моей гибелью. Начало, для которого мы торим Путь, заботится о нас. Вам, смертным, этого не понять. Даже и не пытайтесь.
– Мне это в любом случае уже не понадобится. – Кажется, ей удалось сохранить в голосе холод и высокомерие?
– Не понадобится, госпожа Клара. Вы, к сожалению, не сможете увидеть всей церемонии, но я расскажу вам, что сейчас происходит в круге жертвенников. Дуотты – большие мастера подобных жертвоприношений, высокородная госпожа.
Клара не ответила. Ни на что другое сил не осталось – только сжимать до хруста зубы да крепко зажмуриваться, чтобы не видеть эту отвратительную морду в последние минуты.
– Шестеро дуоттов подходят к одной из ваших воительниц. Орок, кажется? Они довольны. Жертва молода, полна сил и ненависти. Это куда лучше безвольных рабов, говорят они. Жертва держится мужественно. Ни стона, ни крика. Она смотрит в глаза палачам… так, уже не смотрит.
Крик отразился от невидимого в темноте купола, рухнул на Клару, словно кузнечный молот.
– Дуотты вынимают жертве правый глаз, – хладнокровно добивал её мерный голос козлоногого. – Они очень аккуратны и неторопливы. Надо же, как она бьётся! Сломала себе ногу, пытаясь вырваться… Орка кричала. И Клара не выдержала.
– Убей меня, слышишь?!
– Нет, госпожа, в этой милости вам отказано. Вы ведь сами просили себе кары за то, что завели свой отряд в эту действительно несложную ловушку? Вот она, ваша кара. Терпите. А главное – знайте, что всё это пойдёт к вящей пользе породившего меня дела.
Слёзы таки вырвались на свободу. Просто молчаливые капельки, ничего больше. Обжигая, покатились по щекам сорвались, упали на пламенеющий камень.
– Дуотты покончили с одним глазом и берутся за другой…
Твоя кара. Твоё возмездие.
Вы, всемогущие, и ты, Спаситель, в которого я никогда не верила, – возьмите меня, мою душу, посмертие всё, что захотите. Не прошу о спасении – чудес не бьвает; но пусть за нас отомстят. Пусть эти дуотты окончат свои смрадные жизни, вопя и умоляя о пощаде, на этих же самых камнях. Пусть будет так, всемогущие!..
А пытка всё длилась и длилась. И козлоногий монотонным, размеренным к равнодушным голосом живописал каждый поворот жертвенного ножа, каждую судорогу несчастной орки, пошедшей за славою, а сейчас превращаемой умелыми руками в кусок окровавленного, пока ещё орущего мяса.
…Потом орка перестала кричать. Наверное, умерла – во всяком случае, Клара искренне молилась сейчас всем вышним силам, чтобы это было именно так.
– Дуотты переходят ко второй жертве… – бубнил козлоногий. – Им подают чистую смену инструмента… Острие опускается, находит угол глазницы…
Кошмар продолжался. И, Клара знала, так будет, пока она не останется одна.
– Вскрывается правый локтевой сустав… отделяем кость…
«Смерть, где ты, – жалобно позвала про себя Клара. Где ты, подруга, которая, «никого не любя, никому ещё не отказала в помощи», где?»
– Сейчас, Ниа! – хлестнул вдруг голос старого Бельта. – Сейчас, дочка!
Жалобный и жалкий звон лопающейся цепи. Гортанный выкрик, в котором – ничего человеческого. И – морда козлоногого тотчас исчезла. Топот. Крики. Крики. Крики…

* * *

…Она ждала не напрасно. Ах, дуотты, дуотты, коричневорожие друзья мои, как были вы тупыми змееглавцами, так и остались. Забыли, с кем имеете дело, или вам просто не сообщили? Старый некромант и его дочь, один раз уже обманувшие и вас, и ваших хозяев, – как же вы могли так ошибиться, не убив отца первым?!
Чужие муки и боль – лакомая пища настоящего чародея, умеющего работать с мёртвыми. И если эти муки и боль превосходят некий предел, то не помогут никакие давящие магию причиндалы. Отец терпеливо ждал – и дождался.
Кто ж знал, что подруги Шердрады, умирая, отдадут столько сил?.. Дуотты вот точно не знали, орки явно не попадали доселе на их алтари, верно, предпочитая смерть плену. А может, попадали, но тогда вблизи не оказалось настоящего некроманта.
Ниакрис рванула на себе цепи – и их звенья лопнули, словно гнилые верёвки. В единый миг она оказалась на ногах, размахнулась сорванными с самой себя кандалами.
Выученице Храма Мечей потребовалось куда меньше мгновения, чтобы в деталях разглядеть и огромный купольный зал, и полыхающую алым многолучевую звезду в его середине, и сами жертвенники с распятыми на них нагими человеческими фигурами, и оторопевших дуоттов с ножами, и ещё живую, бьющуюся орку, и здоровенную фигуру козлоногого монстра, первым сообразившего, что происходит.
Значит, с тобой-то мы сейчас и разберёмся. Обрывок цепи – превосходное оружие; о, а ты, оказывается, ещё умнее, чем я думала…
Козлоногий, за миг до этого рванувшийся прямо к Ниакрис, вдруг резко остановился, так, что копыта высекли искры, развернулся и бросился прочь, куда-то в темноту.
Зато, словно тараканы из щелей, и с таким же тараканьим шуршанием, потекли воины в зелёно-алых шипастых доспехах. Мёртвые воины.
Это уже ведь было, Лейт, когда ты прорывалась в замок «страшного некромансера», оказавшегося твоим собственным отцом. Тогда, правда, у тебя в руках был клинок, а не обрывок цепи, но за сталью дело не станет.
Шестёрка дуоттов тоже проявила отменную прыть, бросившись следом за скрывшимся господином. Окровавленные ножи полетели на пол.
Казалось, воздух сейчас затрещит, разрываемый отчаянным прыжком. Цепь обвивается вокруг коричневой шеи, хрипящего дуотта швыряет наземь, двое других пробуют оборониться, однако Ниакрис быстрее любых их заклинаний. Отец постарался на славу – и вот жёсткая пятка дочери некроманта в кровь разбивает одну змеевидную морду, кулак врезается в горло другому врагу, и Лейт лишь огромным усилием удерживает себя от немедленного убийства. Эти твари ей нужны живыми, потому что даже она не способна защитить всех друзей и спутников, прикованных сейчас к алтарям.
Чтобы свалить шестерых дуоттов, вышибить из них дух, чтобы лежали и не рыпались, не в силах сотворить ни одного заклинания, Ниакрис потребовалось чуть больше пары мгновений. Со всех сторон уже набегали ало-зелёные, красные отблески играли на клинках, и дочери некроманта пришлось драться уже по-настоящему, как она не дралась даже в том приснопамятном замке.
Самых шустрых она отбросила, разбивая цепью костяные шлемы и проламывая панцири. Подхватила чужую косу, сломала об колено древко, укоротив по себе. Сизое железо с жалобным звоном разлетелось веером осколков, однако своё дело сделало: валькирия Райна соскочила с жертвенного камня, голыми руками сгребла в охапку мертвеца в шипастом доспехе, одним движением сломала шею вырвала оружие, размахнулась сама, отгоняя трёх других…
Но горстка бойцов, сколь бы умелы и отважны они не были, никогда не устоит против катящегося на них живого моря. Тем более что камни по-прежнему давят всю магию, и даже волшебница Клара Хюммель сейчас ничем не сможет помочь, кроме лишь простого и честного меча в сильной руке.
– Назад! – рявкнула Ниакрис, указывая на жалко копошащихся у ног дуоттов. – Ещё шаг – буду резать ваших хозяев!
В конце концов, змееголовые тоже могут испытывать боль. И она, наверное, ничем не хуже боли орок.
Однако воины Империи Клешней и не думали останавливаться. Что, впрочем, совершенно никого не удивило.
Ниакрис разбила ещё два клинка, пока разрубала оковы на отце и Тави. Зомби попытались было уволочь бесчувственных дуоттов, однако их отбросила Райна. Обнажённая валькирия казалась сейчас истинной богиней войны, светлые волосы разлетелись отпущенным парусом, и каждый её удар опрокидывал хотя бы одного солдата Клешней.
Тави, освободившись, тотчас бросила через бедро очередного зомби, ловко избегнув торчащих шипов. Райна пробилась к Шердраде, вскоре валькирия и орка уже дрались спина к спине. Вопила и дёргалась третья её подружка, но к ней прорваться никак не удавалось.
Клару Ниакрис сумела освободить последней. Освободить, сунуть в руки выхваченную из мёртвых рук косу и бросить прямо в лицо: 
– Дерись, пока жива!
У чародейки дёрнулась щека, она ничего не ответила, однако просвистевший клинок оказался красноречивее – сталь рубила костяные панцири, словно их и не было. Даже безмозглые как будто бы зомби попятились, точно в ужасе.
Однако их пёрло много, слишком много. Они не боялись смерти, не замечали ран и не чувствовали боли. Замелькали сети – внезапно освободившихся пленников собирались брать живьём.
…Они сбивались спина к спине, и каменный пол сделался склизким от той чёрной жижи, что извергалась из разрубленных тел. Мёртвых солдат Империи Клешней, как оказалось, можно убить и вторично. Клара попыталась командовать, попыталась организовать прорыв – бесполезно. Ушла бы одна Ниакрис, способная, кажется, танцевать на острие вражьего копья и прыгать, отталкиваясь от одного шлемного навершия, на другое. Зомби было слишком много. А магии – никакой.
И выхода вновь нет, кроме одного – самим покончить с собой. А потом…

* * *

Клара не видела, как всё это началось, просто в задних рядах зомби возникла непонятная сумятица, они вдруг стали разворачиваться спинами к боевой чародейке, точно враз забыв о её существовании.
– Я иду! – прогремел голос, явно принадлежащий какому-то исполину. – Я иду, держитесь!
У чародейки едва не подкосились ноги.
Ну конечно же. Кицум. Как она могла о нём забыть? А он вот – не забыл, почувствовал, пришёл на помощь. То есть, конечно же, не Кицум. Быть может, одна из тех великих сущностей, которой она в отчаянии молилась совсем недавно?..
Старый клоун прокладывал себе путь через толпу ходячих мертвецов, размахивая своей знаменитой петелькой. Вернее, так показалось в тот миг Кларе, потому что увидеть саму нить она не могла, – однако зомби так и валились, аккуратно разрубленные пополам. Кицум шёл легко, почти небрежно, уклоняясь от пущенных в него дротиков. Казалось, острие вот-вот заденет его, однако ему всякий раз хватало какого-то волоска, чтобы оставаться невредимым.
Райна неожиданно густо покраснела и сделала попытку прикрыться руками.
– Всё, всё, всё, уже всё… – приговаривал Кицум, пробиваясь к окружённому отряду. – Ещё чуть-чуть… экие ж вы тут непонятливые (это уже относилось к очередному зомби, пытавшемуся рубануть бывшего клоуна длинной косой). И – мёртвые воины Империи Клешней отхлынули подались назад. Они не испугались, нет, просто невидимые кукловоды поняли, что так им ничего не добиться.
– За мной, быстро! – прогремел Кицум, останавливая смертельный размах своей петли. – Клара! Мечи – где?
– У них, великий. – Чародейка ощутила сильнейшее желание опуститься перед этой силой на одно колено. – Я… – Достаточно Можешь их почувствовать?
– Нет. Камни, они…
– Понял!
Новый взмах. Незримая нить зашипела, рассекая воздух – и, не встретив преграды, прошла сквозь клокочущий холодным пламенем жертвенник. Кицум с омерзением пнул верхнюю половину, алый кристалл разделился надвое, его часть с обрубками цепей заскользила по срезу, зависла над полом, рухнула – и разлетелась облаком тот час же вспыхнувших осколков. Миг – и от них не осталось даже золы.
Клара не удержалась от крика – по жилам вновь струилась живая кровь, пронизанная магией до самой мельчайшей частицы.
– Ищи, пока я разберусь с остальными! – приказал Кицум.
Клара торопливо кивнула. Иногда ощутить отсутствие магии, наверное, полезно – если после её возвращения испытываешь такое вот счастье, что хочется застонать сквозь стиснутые зубы, словно на пике любовного наслаждения.
Мечи даже не пришлось особенно искать – они сами звали её, не желая оставаться в недостойных их руках.
– Туда… вправо… влево… вниз… ещё вниз…
– Глубоко запрятали, – прогремел Кицум, обращая в пыль последний незанятый жертвенник. – Бежим, бежим, скорее! Я и так… – Он оборвал себя и только махнул рукой.
– Кто ты, великий? – не удержалась Клара.
– Потом все вопросы, потом! – раздражённо отмахнулся старый клоун. – Я вмешался, потому что почувствовал – вы в беде, на самом краю. И всё равно опоздал.
Два камня так и остались стоять – с окровавленными неподвижными останками двух орок, подруг Шердрады.
– Опоздал… – с непонятным выражением пробормотал Кицум, на миг склоняя голову. – Клара, у тебя хватит огня?..
Чародейке не требовались пояснения.
– О да, великий.
– Перестать меня величить, – рыкнул клоун. – Для тебя – и вас всех – я как был Кицумом, так им и останусь. До самого конца. Всё, уходим! И этих, – кивок на дуоттов, – не забудьте, Клара, как только ступим за порог.
Волшебница с готовностью кивнула.
– Простите меня, друзья, что я не попал сюда вовремя. Но их жертва не была напрасна. Если бы не заклятье Бельта и не освобождение Ниакрис, я бы ещё долго метался по здешним подземельям.
– Ты, всезнающий? – осторожно проговорил Бельт, кое-как прикрывавший свою наготу.
– Я не всезнающий. Я лишь посланец того, кто знает многое, но не всё.
– Посланец? – слабо улыбнулся Бельт. – В самом деле, только посланец?
– Я называю это так, – сухо отозвался Кицум. – Всё, все ушли. Давай, Клара!
Магия свободно бежит по жилам, и кажется, что в них вообще не осталось крови. Откат? – пусть себе; творить заклинание – это настоящее счастье.
Клара не видела себя со стороны, не замечала запрокинувшейся головы, чувственно приоткрывшихся губ, веки её смежились – и вот без слов, без всяких «мыслеформ» перед нею, меж разведённых ладоней, возникло бьющееся сердце, сотканное из чистого пламени.
«Прощай», – беззвучно произнесла Клара, разжимая руки.
Хлопнула дверь – Кицум пнул каменную створку. Засов задвинулся сам собой.
– Бежим!
Огненное сердце лопнуло, и Клара опрокинулась навзничь, задохнувшись и ослепнув от боли – откат настиг, как всегда, безжалостно и неотвратимо. Кто-то подхватил её на руки, кто-то тащил по узким переходам – ей хватало сил лишь время от времени сипеть сквозь окровавленные губы: «Нале… напра… вниз…»
В подземном зале тем временем бушевало неистовое пламя, обращая в ничто останки двух орок.
Прощайте, подруги. Вот опять – другие умерли, чтобы ты, Клара, жила.

…Боль отступила не сразу. Качались перед глазами какие-то своды, низкие потолки, уродливые статуи злобно пялились из ниш, и казалось, что эта безумная гонка никогда не кончится.
Потом она услыхала басовитый рык Кицума – он говорил на непонятном языке, а дуотты, сбившись в кучку и отчаянно трясясь, пытались что-то отвечать. Райна и Тави, не церемонясь, уже содрали с них плащи и на скорую руку изготавливали своему нагому воинству нечто вроде коротких хламид.
– Мечи… там…
– Верно, – кивнул Кицум. – И мне туда нельзя. Я и так залез глубже, чем можно было.
– Закон Равновесия, великий?
– Закон Равновесия, некромант Бельт, и брось меня величить, сколько можно повторять!.. Я знал, что с Мечами завяжется тугой узел, и счёл себя вправе… присмотреться поближе. Ну, Клара, как-ты? Мне приходится отступить в сторону. Последняя драка – она твоя. Не слишком куртуазно, но лучше уж так, чем ещё одна Западная Тьма в совершенно новом мире.
Западная Тьма? В ещё одном мире? Превеликие силы, да кто ж это такой?!
– Не тот, кого боится Архимаг Игнациус, – усмехнулся Кицум. – И не тот, кто заключил с тобой сделку в Межреальности, Клара. Ну, хватит разговоров. Ломай дверь!
Чьи-то руки – вроде как Райны – натянули на волшебницу грубую, колючую накидку. Голова ещё кружилась, но словам и взгляду Кицума нельзя было не повиноваться.
Она разнесла каменные двери в мелкую крошку – с злобным, яростным наслаждением. Это заклятье по силе не шло ни в какое сравнение с огненным сердцем, и волшебница лишь пошатнулась да выругалась, когда её настиг проклятый откат.
Открылась очередная каменная нора, длинная и узкая, словно кишка. В дальнем конце уже привычно пламенел жертвенный камень.
– Они их что, и в нужники тоже понатыкали? – не шибко прилично выразилась Тави. Дуотты слабо застонали.
– Осторожнее, Клара. Тут защитные чары, – вполголоса предупредил Бельт.
«Проклятье, он прав. Кажется, я совсем потеряла голову, – с досадой подумала боевая волшебница. – Не проверила вход, ошибка, непростительная даже для зелёных новичков-первокурсников Академии!»
– Я помогу, – вызвалась Тави. – У нас в Мельине тоже любили пороги опутывать.
Клара блаженно зажмурилась. Как же ты везуча, подружка Хюммель… Твои молитвы услышаны – кто из простых смертных или даже магов может этим похвастаться? А Кицум – запросто так стоит, негромко переговариваясь о чём-то с Ниакрис; он, великая сила – Падший бог? Кто-то ещё?
– Готово. – Тави вытерла пот со лба, поморщилась – откат не миновал и её. – Ничего сложного. Силы – выше крыши, а тонкости нету. Все равно что каменную глыбу величиной с быка над входом повесить, но так, что всё равно видно.
– Ну, Клара, не медли. Мечи дадутся только тебе в руки.
Мечи и впрямь ждали новую хозяйку, лежали на полыхающем алтаре, словно сами предназначенные в жертву. Клара осторожно коснулась эфесов – и её словно передёрнуло, чародейка принялась лихорадочно пристраивать их у пояса.
– Погодите, кирия Клара, оденьтесь сперва, всё наше, оказывается, тоже здесь, – вмешалась рассудительная Райна.
– А что делать с этими, великий? – осторожно спросила Тави, кивая на трясущихся дуоттов.
– Они могут нам помешать. Поэтому жить дальше они не должны, – бесстрастно и уже каким-то совершенно чужим гулким голосом отозвался Кицум.
Ниакрис молча и не задавая вопросов шагнула к дуоттам, коротко махнула топориком – коричневокожая голова покатилась по полу. Остальные пятеро завопили, корчась у ног Кицума и моляще протягивая узловатые руки.
Тот что-то коротко ответил – равнодушно и спокойно.
Ниакрис так же равнодушно и спокойно пять раз взмахнула топором.
У Клары к горлу подступила тошнота. Пленные. Безоружные. Они многое могли рассказать…
– Рассказать я и сам могу, Клара, – спокойно произнёс Кицум, оказываясь рядом. – Зря ли я сидел здесь столько времени? Ограниченность возможностей, как известно, имеет свои преимущества. Во всяком случае, ты свободен от Закона Равновесия. Все готовы? Нам здесь оставаться больше незачем. Да и в столице Клешней тоже.

* * *

Интересно. Неимоверно интересно!
Игнациус забыл о времени, он почти забыл даже о собственном гениальном плане – так его увлекла расшифровка. Ему казалось, что за свою жизнь он видел если не всё, то по крайней мере почти всё. Чем можно удивить старого Архимага, где найти такое волшебство?.. И вот, поди ж ты, нашлось.
Конечно, повозиться пришлось. Неведомый маг умело заметал следы и выстраивал сложные каскады переходящих друг в друга заклинаний; многое Игнациус расшифровать сходу не смог, что только подогревало любопытство. Ему, опытнейшему чародею, потребовался не один час, чтобы понять, с кем он имеет дело.
– Интересно. Нет, не так – чрезвычайно интересно. Это кто ж такой тут учинил эдакое безобразие?.. Затягивать сюда, в закрытый мир, разнообразных Древних – это, дорогие мои, надо постараться, надо очень постараться…
Игнациус по привычке рассуждал наполовину вслух; хотя, разумеется, на языке Долины, так что понять его в этом мире мог разве что Динтра.
– Древние силы нисходят в Эвиал. Надо полагать, из других миров, – продолжал Игнациус, не в силах оторвать взгляд от того места на горизонте, где в сизой дымке растворилось загадочное существо. – И, похоже, не своей волей. Надо же, – он невольно покачал головой. – Ты недооценил местных, Игнациус. Ой, как недооценил!..
Архимаг заставил себя расправить плечи и выпрямиться. Да, на такое он не рассчитывал. Сотворить заклятье, которое станет затягивать Древних в Эвиал! Приоткрыли мир, или, вернее, воспользоваться уже появившейся трещиной! Высший класс. Этот маг оказался бы достойным соперником, нет сомнений. Не союзником, нет – в задуманном Игнациусом союзников у него быть не может только слепые орудия; а вот соперником… Игнациус размышлял, привычно опершись на посох.
Древние силы обитали во множестве миров. Невообразимо давно Падшие боги, как слышал Архимаг, охотились на них и уничтожили всех, кто был слишком силён или слишком заметен, пока не остались лишь самые слабые и неопасные. Смертельно напуганные, эти древние хранители своих миров целые зоны не дерзали даже высунуть носов из своих логовищ.
И вот они кому-то понадобились. Кому-то, кто сумел сплести небывалое заклятье, за шиворот вытягивая Древнних наружу – и сюда, в Эвиал.
Но зачем? Какой от них прок? Даже если собрать вместе целую армию, что с того? Магия у них совершенно разная, подчинённая порой противоположным законам. Так для чего это неведомому визави Игнациуса?
Чародей невольно сощурился. Как уже говорилось, он терпеть не мог неразрешённых загадок. И что уж там говорить, своих просчетов.
Он не предусмотрел возможности появления в Эвиале равного ему, Игнациусу, чародея.
И теперь мессир Архимаг, глава Долины, стоял, вперив невидящий взгляд в багровеющий горизонт. Спускался закат, Динтра куда-то запропастился, но Игнациус ничего не замечал.
Он не тратил время на бесплодные сетования. Что ж, в расчётах допущена неточность. Но план составлялся так, чтобы учесть неведомое и совершенно непредвиденное. Вот оно, неведомое. Вот – непредвиденное. Смертный чародей, достойный оспаривать у него, Игнациуса, несуществующую корону Долины. Угрожает ли это плану? И если да, то в какой степени?
Игнациус недобро усмехнулся. Да, ты силён, приятель. Но у меня за плечами – сотни выигранных войн, тысячи битв. Я не продержался бы так долго, не умей падать на все четыре лапы и тотчас подниматься, когда мои враги, себе на горе, полагали меня поверженным.
Ты сумел притянуть Древних. Очень хорошо. Ты собираешь их где-то на западе. Это уже не очень хорошо – ты нащупал тот самый центр силы, что собирался использовать и я. Вопрос – поделим ли мы его, или придётся, гм, слегка потолкаться боками?
Игнациус вновь принялся чертить, словно не замечая постепенно сгущающихся сумерек. Сейчас он даже радовался отсутствию Динтры – не приходится отвлекаться на глупые объяснения.
Руны. Лунные, звёздные, небесные, ночные. Ещё вчера Игнациус прозакладывал бы голову, что эти письмена в Долине известны только ему; сейчас, после появления нежданного соперника, он уже не стал бы так рисковать.
Он морщился от боли, откат бил раз за разом, но плечи старого волшебника не сгибались. Ещё немного. Ещё самую малость. Неведомый чародей сплёл очень хорошее очень мощное заклинание. Но, как водится, раскрылся при этом, позволив точно определить и собственное местонахождение, и резервы силы. Резервы эти, признавался себе Игнациус, весьма впечатляли. До такой степени, что открытая схватка стала представляться мессиру Архимагу наименее привлекательным из всех вариантов.
Начертанные на песке руны вспыхивали голубым и алым. Зловеще-зелёным пламенела начерченная магом звезда. Клара Хюммель, Сильвия, Мечи его сейчас не занимали. План, похоже, придётся менять, менять на ходу, а это Игнациус ненавидел всеми фибрами души.
Мощь пленённого создания обжигала. Собственно, Игнациус уже почти не сомневался, с чем он имеет дело, но упрямо добивался полного и абсолютного подтвержденния. Пока он не будет знать всё точно и безо всяких сомнений, он не сделает и шагу. Ему не требуется напоминать себе о сакраментальной «цене ошибки».
Игнациуса пошатывало от усталости, голова кружилась от бесчисленных и болезненных толчков отката, однако он узнал почти всё, что хотел узнать. Он знал, где всё это затевается. Знал, сколько собрано для этого силы и какого типа заклинания скорее всего пойдут в ход. Знал, кого собирает к себе этот чародей. Однако понять – для чего же? – так и не смог. Потому что дело это – собирать к себе Древних – выглядело совершенно бессмысленным Что с ними делать? Обратить в своих слуг, создать армию и двинуться с ней завоёвывать Эвиал? Глупо. Во-первых из Древних никудышные воины. Ушиблены страхом, ещё когда Падшие не стали Падшими и вовсю расправлялись с их более храбрыми или сильными собратьями. Во-вторых, каждый из них – сила только сам по себе. Сколотить из них армию так же невозможно, как из разноязыкой толпы, где никто друг друга не понимает, воевать никто не хочет, и вдобавок все на три головы сильнее полководца, так что последнему приходится думать больше о том, как держать своё воинство в повиновеции, а не о баталиях и кампаниях. Но, быть может, неведомый чародей – просто глупец и не догадывается об очевидном? Можно ли рассчитывать на такую удачу? Игнациус заколебался.
Ну, а если? А вдруг? Ты ошибся один раз, мессир Архимаг, что, если ты неправ и вторично? И твой визави нашёл-таки способ заставить Древних сражаться на своей стороне? Что тогда, а? Опростоволосишься, мой дорогой, если выйдешь в одиночку против всей этой оравы. Вон, ещё один падает… даже нет, не один!
Далеко на западе небо разрезала сразу тройка огненных болидов.
Пожалуй, пришла пора заставить Динтру попрыгать. На кого б ты ни работал, толстяк, такая весть твоих хозяев заинтересовать обязана.
Кстати, куда ты задевался, лекарь? Ты не забыл обо всём, задирая чьи-нибудь юбки, ты не из таких. Ты не пьянствуешь в кабаке, в этом я тоже не сомневаюсь. И уж, конечно, местные недоумки не могли причинить никакого вреда настоящему магу Долины, а ты, Динтра, именно что из настоящих. Тебе ведь было велено найти «подходящую гостиницу», после чего «подать весть обычным путём».
Конечно, Игнациусу не составило бы труда самому отыскать Динтру несложным заклинанием. Но сейчас, после эдакой оплеухи, мессиром Архимагом овладела поистине нечеловеческая осторожность. Никаких резких движений, кроме лишь жизненно необходимых. В рамках существующего порядка вещей никакой нужды отыскивать лекаря Динтру такими методами нет – только если он, Игнациус, не ранен. Весть должен был подать лекарь – вот пусть и подаёт.
Нет, забудь старика. Отыщется сам. Никуда не денется, Игнациус нужен лекарю куда больше, чем сам лекарь – мессиру Архимагу. Пускать в ход заклятье поиска – а что, если неведомый чародей, сумевший накинуть узду на Древние силы, его перехватит, прочтёт и разгадает? Нет, он, Игнациус, не идиот, чтобы позволить всему рухнуть из-за какой-то мелочи.
Мелочи? На самом деле нет. Ты просто боишься признаться себе, мессир, что безвестный эвиальский чародей сплёл заклинание, к которому ты не сразу и не вдруг подобрал ключи. Ты слишком привык думать о себе как о лучшем. Что ж, всякая приятная иллюзия имеет свойство рассеиваться. Но ты способен трезво взглянуть на себя мессир, ты самокритичен и несамодоволен. И именно поэтому ты победишь.
Игнациус медленно и устало брёл в сторону Ордоса вернее, медленной и усталой его походка только казалась со стороны. Тёмное небо вновь вспыхнуло – воронка затянула ещё одного Древнего. Проклятье – сколько ж сил он вбил в это заклинание? И оно не похоже на самоподдерживающееся… – ломал себе голову Игнациус.
Некогда буйный и весёлый город сейчас совершенно вымер. Никто не праздновал победу, не плясал на перекрёстках, очумев от того, что выжил; никто не лапал весёлых девах, да и самих девах что-то не было видно. «Словно мор нагрянул», – подумал архимаг.
Позади осталось разрушенное Смертным Ливнем, пошли нетронутые кварталы, и здесь уже повсюду виднелись следы боя. Наспех сооружённые и с яростью размётанные баррикады, валяющиеся под ногами – вперемешку – пустые ало-зелёные панцири, изломанное оружие, стрелы, порой – трупы защитников Ордоса, ещё не подобранные командами мортусов.
Гостиницу искать придётся долго, мрачно заключил Игнациус.
Ближе к самому центру город чуть ожил. То тут, то там Игнациус натыкался на фонарные столбы, но служители, по понятным причинам, не спешили сегодня зажечь фитили.
В животе у Игнациуса бурчало самым непристойным для его лет и положения образом.
Ордос, словно испуганный малыш, с головой забился под одеяло и решительно не желал вылезать.
Архимаг прошагал почти через весь город, пока наконец не наткнулся на вывеску «У Белого мага». Она покачивалась на длинном шесте, прикрученном к стене добротного каменного дома в три этажа, с заботливо ухоженным фасадом, чистым крыльцом и отполированным бронзовым молотком у двери.
Игнациус решительно постучал.
Его впустили, хоть и не сразу. Три золотых («войны да бедствия у нас теперь, милостивый госдодин, всё дорожает несказанно, сами без хлеба сидим, лишь бы гостей дорогих унежить!») произвели поистине магическое воздействие. Прибежала служанка (молодая и хорошенькая, с волнистыми чёрными волосами до плеч, но, к немалому её разочарованию, богатый чародей (ибо кем же ещё он мог быть!) не обратил на девушку никакого внимания), на столе появилась горячая мясная похлёбка, овощи, хлеб, доброе вино – чему Игнациус и воздал должное.
Он подождёт до утра. А потом или объявится Динтра, или…
Или он, мессир Архимаг, сам отправится на запад. Да, лекарь важен. Но то дело, для которого его, собственно говоря, брали в первую очередь, провалилось. И если бы не интерес к неведомым хозяевам целителя да желание иметь под рукой опытного во врачевании мага – Игнациус давно бы уже махнул на Динтру рукой и отправился своей дорогой. А сейчас – сейчас пришло время захлопнуть западню.

* * *

Над Эвиалом сгущалась ночь. Хаген, тан Хединсея, последний настоящий Ученик мага Хедина, правая рука Хедина – Нового Бога, он же – скромный, толстый и одышливый, хоть и весьма учёный целитель Динтра, сидел у постели Даэнура.
Когда в узкие окна факультета малефицистики заглянули звезды, Хаген принял последний вздох старого дуотта.
Не по-воински это – сидеть у постели умирающего да ещё держать его за руку. Но рассказанное Даэнуром того стоило. И теперь ему, Хагену, предстоит как можно скорее дозваться Учителям. Читающий, твой черёд. Похоже, дело становится достойным Ракотова меча.

Итерлюдия II

Битва за Кирддин разгоралась, и Читающий буквально замучил Хедина: на несчастный мир обрушились целые потоки самых разнобразных разных заклинаний, которые он, Читаютщий едва успевал расшифровывать. Четырёхрукие воины оказались упорны и не утомимы. Рассыпавшись по миру, они не давали подмастерьям Хедина ни минуты покоя. Эльфы рыскали по самым глухим чащобам, поднявшимся на месте погибших, но на смену десятку изловленных быкоглавцев приходила сотня, потому что порталы теперь открывались повсюду, в самых неожиданных местах.
Вместе с ними в Кирддине появлялись и новые создания, и Хедин лишь мрачнел, выслушивая донесения разведчиков. Его враги, похоже, обшарили всё Упорядоченное, заглянули в самые пыльные и дальние уголки, собрали всех, кто только способен носить оружие, но при этом не слишком часто появлялся на большой арене в ратях Истинных Магов или Молодых Богов.
Познавший Тьму вновь выжидал. В Мельине должен справиться Ульвейн, в Зидде – Ракот, ну, а ему, как всегда, выпало самое скучное – ухватить наконец за хвост их неведомых и постоянно ускользающих врагов.
В первые часы после вторжения это казалось почти верным делом. Разве нет рядом Читающего, способного уловить и распознать любое заклинание в Упорядоченном? Разве не могут они вычислить и выследить, откуда направляется тот поток магии, что открывает порталы и переносит приказы полкам?
Однако время, шло, сражения вспыхивали то тут, то там, подмастерья Познавшего Тьму одерживали очередную победу, и… всё повторялось вновь. Дальние – если это Дальние! – с поистине звериной ловкостью избегали расставленных силков.
Богу не полагается терять терпение и впадать в ярость. Этим прославились Ямерт и присные; а кончили они, как известно, не слишком хорошо.
Первым подал о себе весть дисциплинированный Ульвейн – впрочем, и задание ему выпало попроще, чем Гелерре или Эйвилль.
«Наставляющему нас повелителю», – начиналось послание. Хедин поморщился – сколько он ни боролся с цветастыми именованиями, подмастерья всё равно норовили ввернуть какой-нибудь титул, вместо простого и понятного всем имени:
«Пребываем в Мельине, на краю Разлома. Послали весть Аррису и передали оному вашу волю присоединиться к нам. Аррис всеподданнейше предаёт себя вашей милости и готов понести любую кару. В остальном же положение следующее…»
Хедин закрыл глаза. Ох уж эти мне эльфы. Даже лучшие из них. Сколько ни требуй от них краткости и точности, всё равно – словно сорняки, прорастают обрывки замысловатых фраз их церемониальной эльфьей дипломами. Впрочем, неважно. Сейчас он всё увидит сам.
Двое Тёмных эльфов застыли на самом краю беснующегося и плюющегося смрадно-белой дрянью Разлома, там, где над поверхностью белёсого тумана поднималась узкая каменистая гряда, единственный остров посреди ядовитого океана. На тонколицего щеголя Арриса было страшно смотреть – щёки вымазаны засохшей глиной вперемешку с кровью, своей и чужой, волосы спутаны и тоже грязны, рукава и полы свободного кафтана местами пробиты, местами прожжены, кое-где впопыхах наложенные заплаты. Половина ножен пропала неведомо куда, оставшаяся еле держится на каких-то узлах; колчан почти опустел, в нём осталось лишь четыре стрелы. И только лук казался прежним – тщательно вычищенным и навощённым.
– Я пришёл, – бесстрастно проговорил Аррис. – Предаю себя в твои руки, Ульвейн. Да свершится воля повелителя.
– Да свершится воля повелителя, – мрачно кивнул посланник Хедина. – Где ты оставил свою команду, кстати?.. Я привёл помощь, Аррис.
– Она опоздала, – с холодным презрением бросил тот. – Нашествие не остановить, только если сюда явился сам повелитель…
Ульвейн выразительно поднял бровь. За его спиной в боевом порядке стояло почти пятнадцать десятков подмастерьев Познавшего Тьму – опытных, бывалых, прошедших не одно сражение, бившихся под множеством солнц и небес. Такие-то – и не остановят?
– Не остановят, – Аррис правильно понял взгляд товарища. – Только Познавший и Владыка. И притом вместе.
– Может, нам будет дозволено хотя бы попытаться? – иронически осведомился Ульвейн. Среди подмастерьев Хедина не было принято ссылаться на Новых Богов и просить у них помощи.
– Попытайся, – Аррис не принял тона. – Мы не смогли. Вы тоже не сможете. Ты спрашивал, где моя команда. Её больше нет. Я потерял всех, Ульвейн. Я остался один.
– Вот как, – Ульвейну даже изменило знаменитое хладнокровие Тёмных эльфов. Гибель каждого подмастерья – это сильный удар. А тут не один, не двое – сразу шестеро! Аррис пожал плечами.
– Они сражались и умерли достойной смертью.
– Спали тебя Ямерт, Аррис. – Ульвейн придвинулся к соратнику, явно борясь со жгучим желанием сгрести его за грудки. – Оставь эти бредни вербовщикам. Как они погибли? Почему? Что не сработало, где открылась брешь?
– Успокойся, посланник. Нигде не открылось никаких брешей, и наша магия не дала сбоев. Просто вырвавшихся из Разлома тварей оказалось слишком много.
– Каких именно тварей, Аррис?! – потерял терпение Ульвейн.
Эльф усмехнулся – нехорошей, мертвенной усмешкой.
– Козлоногие, Ульвейн. Не кто иной, как козлоногие. Они осмелели. Раньше, я помню, открытого боя с нами они избегали – это дало бы повелителю право вмешаться.
– Ты уверен? Это те самые козлоногие?
– Не уверен. Тут поработала магия, достойная уважения. Субстанция, в Разломе… она эманирует, а местные маги нашли способ превратить это в армию вторжения. Твари обрели форму, наиболее им присущую.
– Погоди. Ты сказал, местные чародеи?..
– Именно. Один из здешних магических Орденов. Под напыщенным названием «Всебесцветный Нерг».
– Они что, в союзе с этими бестиями?
– Похоже на то, Ульвейн. К несчастью, в мои руки не попал ни один из этих чародеев. Единственный пленник угодил к здешнему правителю, а тот, увы, попытался вытянуть из него сведения доступными здешним обитателям методами. Разумеется, не преуспел.
– Что с трупом? – деловито осведомился Ульвейн. – Его тоже можно допросить.
– Расчленён и сожжён.
Ульвейн совсем по-человечески присвистнул.
– Да. Здесь ничего не добьётся даже повелитель.
– На самом деле это уже неважно. Мир начал гнить заживо. Посмотри вокруг, Ульвейн. Нет, не на Разлом. Туда, на восток.
Тёмный Эльф повернул голову. Всюду, куда достигал его взгляд, тянулись бесконечные поля всё того же белёсого тумана. Под его покровом что-то шевелилось, ворохалось, колыхалось, порой доносились жутковатые звуки смесь хлюпанья, кряхтенья, кряканья, тресков, уханья – там шла какая-то работа, но даже эльфьи глаза сейчас не могли помочь.
– И это уходит всё глубже и глубже. Разлом расширяется. В него превращается весь мир. – Слова Арриса казались сейчас отчаянно цепляющимися за край бездны человечками, однако силы их таяли, и они одно за другим срывались, исчезая в мрачной пропасти.
– А что на той стороне? Что за пирамиды? Я чувствую…
– Я тоже, – последовал ответ. – Через них подпитывают Разлом.
– Тогда что ж мы стоим? – возмутился Ульвейн. – Что мы вообще делаем на этой стороне? Надо переправляться и взрывать эту мерзость! Пробиваться внутрь, сносить под корень!
Аррис криво ухмыльнулся.
– Ты не спросил, где я потерял шестерых, брат-храбрец.
– О, – Ульвейн задрал подбородок. – Можно догадаться, что возле тех самых пирамид. И ты меня предостерегаешь, брат Аррис? Заклятья левитации здесь…
– Именно так, – глаза командира погибшей шестёрки зло сузились.
– Тогда тем более нет смысла терять время, – пожал плечами Ульвейн. – Могу ли я спросить, заклятья левитации здесь…
– Работают, – заверил соратника Аррис. – Плохо, со скрипом, но работают. Через Разлом мы переберёмся, а вот дальше…
– Дальше понятно. – Ульвейн оставался непреклонен. – Если пирамиды – корень зла, будем их выкорчёвывать. Одну за другой.
– Ага, как же! – яростно прошипел вдруг Аррис, тыльной стороной ладони безуспешно пытаясь стереть со лба засохшую кровь пополам с грязью. – Думаешь, я совсем ничего не смыслю, а, Ульвейн?! Думаешь, я на той стороне цветочки собирал и на птиц любовался?! Думаешь, я не пробовал? Стены пирамид не пытался пробить, внутрь не лез?! Зря я тебе про моих погибших талдычу?! Где они полегли, по-твоему? И когда, знаешь? Стоило нам всерьез повести осаду, а из Разлома как повалило…
– Успокойся, Аррис. Слова эти недостойны тебя, – Ульвейн окинул соратника холодным и высокомерным взглядом.
– Слова, говоришь, недостойны… а мои шестеро, там оставшиеся, – они как? Чего достойны они? Пирамиды эти, там всё так запрятано, что только повелитель и разберётся! И старые вроде б, и заклятья подослали – ан поди же ты! Я тебя, Ульвейн, не глупее, знал и видел, что делаю!
– Старые заклятья, хм… – Ульвейн избегал смотреть на сородича. – Не отчаивайся Аррис. Где не пробились шестеро, может, справятся полторы сотни.
– Может быть, – скривился Аррис. – А, может, и нет. Только аэтерос смог бы наверняка…
– Аэтерос?! Он за нас нашу работу делать должен?!
– Да, аэтерос! – с вызовом подтвердил Аррис. – Потому что здесь, в Мельине – это не просто козлоногие. Это главный удар Неназываемого. Боюсь даже представить, сколько лет он его готовил – с таким тщанием и аккуратностью.
– Тебе кажется, – раздражённо отмахнулся Ульвейн. – Нас полторы сотни. Достаточно, чтобы прикрыть спины тем, кто станет пробиваться в пирамиду. Выкопаем ров, поставим частокол – и голыми руками нас не возьмёшь. А когда проникнем внутрь, когда узнаем больше – тогда и решим, стоит ли беспокоить аэтероса такими пустяками. Ну, Аррис, ты с нами? Помни, повелитель особо приказал тебе…
– Я не оспорю воли аэтероса, – Тёмный эльф мрачно смотрел на колышущийся туман. – Но, Ульвейн, если мы потерпим неудачу…
– То я сам на коленях буду просить повелителя о помощи, – докончил тот.
Их разговор прервался – где-то далеко на севере загремело, сквозь хмарь и мерзкий туман пробилась белая звезда, вспыхнула у самой земли – и медленно угасла. По Разлому прошла стремительная судорога, живая мгла с новой яростью бросилась на берег, и даже пирамиды, казалось, зашушукались, кипя от злобы.
– Ка-ак интересно… – протянул Ульвейн.
– Это Император. Местный правитель, я спас его от козлоногих, чем и нарушил приказ повелителя, – развел руками Аррис. – Отправился на север, искать «главную пирамиду»… Я не препятствовал – спасти человека почти случайной стрелой из тьмы – это одно, а раскрывать себя и говорить – совсем другое.
– А тут есть «главная пирамида»?
– Нет, конечно, – Аррис даже поморщился. – Да и откуда ей взяться? Такие вещи прячут куда лучше. Устроители Разлома ведь не могли не знать, что рано или поздно здесь появимся мы, гвардия повелителя.
– Гвардия… что-то не замечал за тобой склонности к дурной патетике, Аррис.
– Хочу верить, что мои остались там, – Тёмный эльф мотнул головой в сторону пирамид, – не зря. Что погибли как избранные. Во имя великой цели.
– Тут уж ты можешь не сомневаться, – скривился Ульвейн. – Других целей у аэтероса не бывает.
Аррис ничего не ответил.
– Переправляемся и начинаем укрепляться, – озвучил свою мысль его сородич. – Ставим частокол и готовим тараны. – Я позабочусь о заклятьях.
– Вот это совсем другое дело, брат Аррис! Донесение аэтеросу отправим, когда будет, что сказать.

* * *

Видение прервалось. Хедин прижал пальцы к висками полуприкрыл глаза. Человеческие привычки, слишком человеческие. Со временем так убеждаешь себя, что это и впрямь действует… Не хочется становиться каким-нибудь «воплощённым вихрем» или эманацией чистой силы, действующей исключительно через аватары, подобно Великому Орлангуру.
Нет, он не размажет себя по Упорядоченному, хотя порой это кажется единственным выходом. Растворить себя в сущем, слиться с самой мелкой его частицей, обрести знание, лишь немногим уступающее знаниям четырёхзрачкового Духа… но какой ценой, какой ценой!
Аррис и Ульвейн, конечно, не справятся в Мельине, но, во всяком случае, козлоногим придётся с ними повозиться. Это – выигрыш времени. Времени, так необходимого, чтобы увенчались успехом миссии Гелерры и Эйвилль. Вернее, только Эйвилль. В удачу гарпии Хедин не верил. Его неведомые враги не допускали детских ошибок.
– Они переправились? Что было дальше?
Вестник поспешно поклонился, шелковистые эльфьи волосы мотнулись вниз.
– Да, аэтерос. Пришлось строить воздушный мост и поднимать его очень высоко. Из Разлома вырывается… нечто, разъедающее наши заклинания. Но мы справились. Переправа прошла без потерь. Потом окружили ближайшую пирамиду, возвели двойной частокол, выкопали ров. Как только взялись за тараны, из Разлома повалили козлоногие, но в пирамиду мы пробились все равно. Это огромное магическое устройство, ничего более, подпитывающее живой туман. В основном рунная магия – все стены испещрены. Два жертвенника – в основании и на вершине. Если их разрушить, натиск тварей ослабевает. Камни с руническими заклятьями можно выжечь, у гномов это хорошо получалось, надписи просто исчезали. Стереть пирамиду с лица земли мы просто не смогли, но умертвить её магию – вполне по нашим силам. Вдобавок приковали к себе немало козлоногих. Ульвейн отправил меня с известиями, не дожидаясь, пока мы там всё закончим. Чтобы выбраться, пришлось прорубаться сквозь кольцо – возле Разлома магия совершенно непредсказуема и ненадёжна, аэтерос. Дальнейшего я уже не видел, спешил отправиться, но, полагаю, Аррис с Ульвейном уже взялись за следующий зиккурат…
Хедин кивнул.
– Отдохни и отправляйся обратно. Моё слово Ульвейну и Аррису – разрушать заклятья в пирамидах, всемерно ослабляя Разлом. Отвлечь козлоногих на себя, оттянуть их прочь, заставить хоть на время забыть о людях. Продержаться надо как можно дольше, но не доводя до полного уничтожения отряда. Оставляю это на усмотрение Арриса и Ульвейна, я знаю, они не побегут с поля боя, не отступят слишком рано. Этот приказ слишком важен, я не доверю его эфиру. Не мешкай, прошу тебя.
– Не промедлю ни мига, – вновь поклонился эльф. «Да, не промедлит», – с неудовольствием подумал Хедин. Он злился на себя – не на посланца. Он-то не промедлит, а вот ты никак не можешь ухватить врага за хвост. Который уже день Кирддин исходит кровавой пеной, твои подмастерья насмерть бьются за какие-то безымянные высотки, опушки лесов и горные перевалы. Они бьются, а ты всё ждёшь, ждёшь и никак не можешь дождаться искомого. Даже Читающий бессилен, хотя раньше он никогда не знал подобных неудач. И это особенно тревожит – насколько ему можно теперь доверять? И что ещё он не сможет прочесть?
Из-за пазухи появился розовый отшлифованный кристалл, точный двойник вручённого гарпии. Познавший Тьму задумчиво крутил его в пальцах; он не солгал Гелерре и не следил за ней, да и не мог следить. Подобные, заклятья – в принципе – можно обнаружить и многое узнать о наложившем. Хедин понимал, что гарпию скорее всего заметят много раньше, чем она сама увидит хоть что-то, но рисковать не хотел. Всё должно выглядеть по-настоящему, неподдельно.
…Он не знал, сколько прошло времени. Приходили и уходили подмастерья, командиры отдельных полков, получали какие-то указания, что-то делали, где-то стояли насмерть, где-то шли на прорыв – Хедин отвечал, сам будучи далеко-далеко. Не на кирддинских полях, увы, решится исход этой битвы.
Гелерра. Эйвилль. Где вы, во имя всех небес и бездн Сущего?

* * *

Крылатая дева с антрацитово-чёрными глазами в последний раз перекувырнулась в «воздухе» – вернее, той магической субстанции, что заполняла Межреальность, позволяя подмастерьям Познавшего Тьму чувствовать себя там, словно в обычном мире. Она наслаждалась, она смаковала каждый миг – великий Хедин впервые доверил ей настоящее дело. Вручил командование. Почти десять сотен учеников истинного Бога – немалая сила. После такой щедрости повелителя скулить и жаловаться, что, мол, «их слишком много было» – да никогда. Скорее она сама отрубит себе крылья и бросится вниз с первого попавшегося утёса.
Эйвилль, конечно, молодец, хоть и вампирша. Живых мертвецов-кровососов прямодушная Гелерра ненавидела всем своим существом, хотя скрепя сердце и признавала их «полезность великому Хедину».
Она сделала всё, как сказал повелитель. Её избранный полк прошел через Межреальность, и впрямь рассыпавшись на тройки, собравшись лишь в самый последний момент. Никаких заклятий, никаких разговоров – гарпия верила, что соратники не подведут, доберутся, куда нужно.
И они не подвели. Гелерра не без гордости оглядывала блистающий строй.
– Мои товарищи! – Восторг сдавливал горло новоиспечённому командиру, слова вырывались на свободу с огромным трудом. – Друзья мои! Великий Хедин избрал нас своим карающим мечом. Цель – перед нами. Вот мир, где укрылись подлые враги, посмевшие бросить вызов великому. Долго тянулся след, от самого Кирддина, долга была наша дорога, но вот и она закончилась. Будем штурмовать, друзья! Вот миг, которого мы ждали так долго, – логово подлого врага перед нами. Правда, мы не представляем, что ждёт нас там. Но ученики Познавшего Тьму сами знают, что надо делать. Кто хочет отправиться на разведку?
Как и следовало ожидать, вызвалась вся тысяча. Бледные щёки Гелерры аж покраснели от удовольствия.
– Мне нужен всего десяток. Две сотни – окружить весь этот мирок, и чтобы даже перо от моего крыла не пролетело незамеченным!
Кто-то не выдержал, рассмеялся. Гарпия тоже улыбнулась.
– Достаточно слов. Считайте, это была горячая и долгая речь, от которой кровь ваша вскипела, и теперь вы готовы разорвать этот мир в клочья одними зубами, у кого они есть, разумеется.
…Десяток прознатчиков-морматов бесшумными серыми тенями скользнул вниз. Мир покачивался под ногами – круглый шарик, выкрашенный голубым, белым и зелёным. Таких миров большинство в Упорядоченном, хотя хватает и плоских, и даже пребывающих на внутренней поверхности полого шара. Круглые миры просты. В них легко проникать, и из них легко уходить… как правило. Эвиал, так озаботивший повелителя, к оным не относился.
Да, двух сотен учеников Хедина хватило, чтобы перекрыть все входы и выходы из этого ничем не примечательного мирка. Гелерра заранее знала, что встретит её внизу. Собственно говоря, а чего ещё было ждать? Какой ещё мир могли выбрать враги повелителя – только такой, неприметный и незаметный. Где свободнотекущая сила не заставляет скалы плавать в небесах, водопады – взмывать вверх, а не низвергаться вниз. Деревья в нём не бродят ночами, переговариваясь вполголоса, острова не имеют привычки выпускать сотни лап с плавниками и перебираться на другое место, когда наскучит старое.
Восемьсот учеников – и ты, Гелерра. Тебе уже доводилось командовать полком в битвах – но повелитель всегда был рядом. А теперь никого нет, ты сама по себе – гарпия зябко запахнулась в собственные крылья. Как же тяжело ждать… и как страшно подвести повелителя. Гелерра прожила совсем немного в сравнении с другими подмастерьями. Яростный талант сам вырвал её из полудикого племени, где она была рождена – как велит обычай, во время полёта. Кто сорвётся – тот отторгнут небом, а такому и жить незачем. Всё справедливо.
А потом её нашли. И рассказали о ней повелителю. Кто это был, Гелерра так и не узнала – великий Хедин делился с учениками тем, что могло пойти им на пользу, а лишнее знание порой вредит и сбивает с толку. Так он говорил, и гарпия была совершенно согласна.
День, когда повелитель сам удостоил её племя визитом, она до сих пор помнит так, словно проживает вот прямо сейчас, снова и снова.
Она сделалась ученицей Познавшего Тьму, его верной сподвижницей. И счастлива, безумно счастлива все эти пока ещё не такие уж длинные годы. И сегодня – она не подведёт. Осталось только дождаться разведчиков.
Бывалые, тёртые бойцы Хедина тем временем привольно устроились кто где, разумеется, не разводя костров и не используя никакой магии. Гелерра успела снискать добрую славу – решительная, отчаянная, но в то же время и холодно-расчётливая. Ну, а что влюблена до безумия в повелителя, так тут не только она одна… вот только жаль, ничего нашей летунье-адате не светит. Владыка избегает привязанностей, он любит всех своих учеников разом, равно, никого не выделяя. Он как отец. Мудрый, спокойный и справедливый. Он вырвал их всех из серого бытия, медленного гниения в забытых вышними силами мирах, превратил в непобедимых воинов, лучшую армию Упорядоченного; и потому длящиеся «неприятности» раздражали не только Познавшего Тьму.
Шло время. В Межреальности есть всё – и «дни», и «ночи», и места, где не случается ни того, ни другого. Здесь «ночь» была – причудливый ток великой силы не то отклонял, не то затмевал свет, и подмастерья пользовались моментом. Судя по всему, драка будет жаркая, отдохнуть не помешает. Как обычно, собрались кружком Тёмные эльфы, что-то негромко читали вслух вполголоса, к ним примкнуло несколько расчувствовавшихся орков в наводящей ужас боевой раскраске, с ожерельями из уменьшенных магией черепов на могучих шеях.
Гномы потягивали пиво. Радужные змеи свернулись кольцами, морда к морде – декламируют друг другу зубодробительно-эпические поэмы, понятные только им самим. Всё хорошо. Всё тихо. Всё, как обычно. А прознатчики меж тем не возвращаются.
В груди у гарпии разрастался ледяной ком дурного предчувствия. Морматы, лучшие разведчики среди учеников повелителя. Ни малейшей магической вибрации, никакого колебания Силы. Конечно, она, Гелерра – не Читающий, ей не расшифровать наложенные заклятья, но, если бы морматы втянулись в драку, она бы почувствовала.
Десяток – как ветром унесло. «Как наземь пали», – говаривали гарпии.
Командир обязан посылать своиз воинов на смерть, а сам рисковать собой до определённого предела – напротив, права не имеет. Потому что надо «сделать дело», а не красиво умереть. Всё это повелитель объяснял не раз и не два. Но…
Сперва Гелерра сделала всё, как положено. Разведчики не вернулись, значит, дело нечисто, и очертя голову лезть тем более нельзя. Она послала ещё десяток.
Безмолвные морматы один за другим исчезли в сером мареве. И вновь – ничего.
Антрацитовые глаза гарпий немилосердно резало – от усилий удержать позорные слёзы.
– Я пойду сама.
Несколько эльфов, начальников сотен, удивлённо воззрились на неё.
– Я всё знаю! – возвысила голос Гелерра. И вновь, уже тише:
– Всё я знаю…
Репах, радужный змей, одним гибким движением очутился рядом с ней. – Атпраффлюссссь сссс тафай, Келерра.
Радужный змей при речи заменяет все «о» на «а».
– Почту за честь, – покраснел Омейи, один из десятников-эльфов.
– Ну, кудыж вы без меня, – поднялся коренастый Креггер, гном, закидывая на плечо здоровенную трубу огнеброса.
Добровольцев в один миг набралось больше, чем потребно. Гелерра вздохнула. Ей верят. Верят по-прежнему. А она… Опасные мысли пришлось поспешно отбросить.
Отданы последние распоряжения. Отряд готов атаковать по её приказу. А уж она постарается, чтобы её слово пробилось сквозь любую защиту.
Гарпии это умеют. В беспредельных воздушных океанах своего родного мира, среди бушующих бурь и мчащихся безумными лавинами облачных стад, всегда готовых осыпать молниями неосторожного, – суметь позвать зачастую означает «суметь выжить». Она позовёт. И её полк придёт.
Со стороны казалось, что они «падают». С далёкой земли, сумей взгляд простого смертного проникнуть сквозь миражи, окутывающие границу Межреальности, отряд Гелерры предстал бы парящими эфирными созданиями – особенно хорош был гном со зловещим раструбом огнеброса, направленным вниз. Бороду Креггер заплёл в пять боевых косиц, на лбу и щеках намалевал какие-то руны – Гелерра, помнится, как-то посмеялась над столь варварской и неутончённой магией, а гном, не говоря ни слова, поднял увесистый булыжник и вдребезги расколотил о собственную голову – руны вспыхнули на миг, и всё.
Конечно, они не просто парили в своё удовольствие. Все мыслимые и немыслимые заклятья, позволяющие отвести глаза врагу. Увы, этот мир оказался круглым. К нему не подберёшься «снизу», не поднимешься по корням, связывающим с Межреальностью, скажем, мир плоский – потому что корни сами по себе отражают и рассеивают все дозорные чары.
Враг умён, этого не отнимешь. Мирок ничем не примечателен – да кругл, и со всех сторон мы – как на ладони.
Небо всё ближе. Странно это – видеть с изнанки дремлющие призраки звёзд. Обитателям же самого мирка небо (особенно ночное) кажется бездной, скрывающей мириады таких же, как их собственное, обиталищ, где живут владеющие речью. Они правы – потому что есть Упорядоченное, и не правы, потому что их собственные звёзды, сложившиеся в причудливые узоры, не имеют к этим «иным мирам» никакого, отношения.
Прошли. Хрустальные сферы послушно разъялись перед верной ученицей Познавшего Тьму. Мир всё ближе, а она, Гелерра, по-прежнему ничего не чувствует. Кроме лишь того, что именно здесь обрывается нащупанный вампиршей Эйвилль след загадочного неприятеля.
Легче пуха, словно неощутимый предутренний ветерок, отряд Гёлерры достиг наконец тверди незнакомого мира. Где-то тут, на его громадных просторах, притаился подлый враг. Где-то здесь исчезли её морматы…
Конечно, она не знала и не могла знать, где именно засел враг. Найти его логово – потруднее, чем булавочную головку среди раскалённой пустыни. Но именно для этого великому Хедину и требовались его ученики.
Вот она, плоть нового мира – грубый камень иссиня-чёрных скал под ногами, край обрыва, обычным смертным он показался бы «головокружительным». Внизу – голубизна реки, полыхание древесных крон – здесь, похоже, царила осень.
«Ну, и что же случилось с моей разведкой?» – терзалась Гелерра, отстранённо наблюдая, как её спутники споро разбивают временный лагерь. Не хочется верить, что нам сознательно открыли сюда дорогу. Они что, совсем безумны? Кончился один след, но начнётся другой, и мир не останется неизменным, если в нём похозяйничала такая сила, что дерзнула бросить вызов могуществу самого Познавшего Тьму. Гелерра отыщет их убежище, она проделывала такое уже не раз, как и другие ученики великого Хедина.
– Дасссаррр? – прошипел-просвистел Репах, радужный змей.
Гарпия покачала головой.
– Нет. Свернёмся клубочком и приготовим заклятье поиска. Раз уж они дали нам забраться так далеко.
Репах смешно кивнул – его раса старательно подражала двуногим соратникам даже в мелочах.
Эльфы взялись вычерчивать декаграмму, Омейн достал набор кристаллов-балансиров, считать направления и тяги магических потоков, гном расчехлил огнеброс, деловито установил его на треногу и принялся возиться с заправкой – каждый мир требовал своего собственного заряда, магия-то всюду разная… Всё хорошо. Всё, как ему и следует быть.
Гелерра застыла на краю обрыва, уверенная в надёжности скрывающего от чужих глаз заклятья. Конечно, им бы не дали проделать всё это, заметь их хозяева своевременно. Десяток учеников Хедина – это сила.
…Но два десятка таких же точно учеников уже сгинули бесследно… «Но с ними не было меня!»
Ещё немного – и Геллера будет знать всё. И тогда на вражье логово обрушится удар её полка, стремительный и беспощадный. Она не подведёт верящего ей повелителя.

* * *

Эйвилль было хорошо. Наверное, впервые за последние несколько сотен лет. И так хорошо, как не случалось за всю её вампирью «жизнь», хотя вернее будет сказать «за всю не-смерть».
Кровь богов. Кровь бога. Эльфку снова и снова начинало трясти, стоило ей вспомнить свои клыки, прокалывающие тёмную от загара, исполосованную шрамами кожу запястья, под которой трепетали синеватые жилы. На взгляд Эйвилль, повелитель слишком уж сильно старался походить на человека. Почему именно на них, на людей, а не, скажем, на Перворождённых эльфов? С какой стороны ни глянь, мы ведь куда красивее. Даже обидно.
Но вот кровь в этих жилах текла такая, что Эйвилль казалось – она сейчас способна разрывать миры в клочья голыми руками. Огонь и лёд, сладость и горечь, всё вместе. Пьянит и отрезвляет, бросает в дрожь и заставляет изнемогать от жары. Старые, давно забытые было чувства – кровь Хедина заставила вспомнить те времена, когда Эйвилль ещё жила, её кожа была тёплой, а сама мысль о вампирах не вызывала ничего, кроме отвращения.
Познавший Тьму был прав. Эйвилль обрела новые силы – раньше о таком не могла даже мечтать, не подозревая, что вампир в принципе способен на подобное.
Чёрной кошкой в тёмной комнате она кралась следом за беспечной гарпией. Гелеррины «меры предосторожности» не вызывали у Эйвилль ничего, кроме брезгливой усмешки. Повелитель знал, кого отправить на это дело. Враг ничего не заподозрит, даже сумей он каким-то образом прочесть мысли Крылатой Девы.
Вампирка отыскала себе укромное убежище почти у самой границы того, что она, за неимением лучшего, называла «вражьей волей». Пройдя по их следу от самого Кирддина, она накрепко запомнила этот «вкус» – как ни странно, для неё это оказался именно вкус, вкус золы и пепла. Вполне подходит, кстати.
Вокруг безымянного мирка разлит был именно этот вкус.
Нора в Межреальности, куда заползла Эйвилль, позволяла ей оставаться невидимой для любого соглядатая. Только вампир мог туда проникнуть, и только вампир – но превосходящий силой её, Эйвилль, – заподозрить хоть что-то.
Мирок – как на ладони. Но не только – вампирша видела все потоки магии, все те реки Силы, что делают живое – живым. Иные пронзали мир насквозь, иные – обтекали, словно вода преграду. Где-то там, среди этих незримых струй, скрыта тайная тропка, по которой побегут враги Хедина, когда Гелерра надавит на них посильнее. Они никогда не принимали открытого боя, эти враги. Не так уж неумно, с точки зрения Эйвилль. Стрела в спину намного лучше «честной схватки» лицом к лицу. Она ждала, без нетерпения, но и без обычного для вампиров равнодушия. Она вкусила крови бога. И в бессмысленно-бессмертном существовании появилась цель. Пусть даже такая дремучая и первобытная.
Попробовать влагу из жил Хедина ещё раз. Эйвилль стала сильнее, она не совершит прежней ошибки.
…Эльфка встревожилась, когда вторая десятка морматов сгинула бесследно. Враг успел подготовиться к встрече. Но как, как, как?! – никакого возмущения в магических потоках, ни отзвука наложенных заклинаний, ничего.
«И куда эта курица безмозглая лезет, хотела бы я знать?!» – беззвучно завопила вампирша, когда Гелерра вместе с десятком вызвавшихся охотников сама отправилась на разведку. Крылья есть – ума не надо! Надо было проверить, выслать полусотню, заставить врага ответить, показать себя, а она… Да, эта полусотня скорее всего бы назад не вернулась, но в этом и состоит мудрость полководца. Полководца, а не крылатой дурочки.
…Приказ Хедина держал Эйвилль на месте крепче самых толстых цепей. Она не шелохнётся. От неё сегодня не требуется ни боевой ловкости, ни перерезанных глоток или оторванных голов.
Эльфка неотрывно наблюдала за спуском Гелерры, вынужденно признав – гарпия, она, конечно, курица, но в отводящих взгляд чарах толк и впрямь знает. Во всяком случае, догадаться, где сейчас её десяток, можно было только по мельчайшим, тотчас гаснущим возмущениям Силы – на такое ни одно заклятье не нацелить. С точки зрения находящихся в этом мире – Гелерра исчезала в одном месте и тотчас возникала в другом, совершенно непредсказуемо. Сейчас. Если бить по дерзким – то именно сейчас.
Не мигая, вампирша смотрела на висящую в пустоте бусину мира, раскрашенную в такие весёлые и мирные цвета. Белый, голубой, зелёный… какое зло может там таиться?
Нет, всё спокойно. Гарпия уже на поверхности, её впустили беспрепятственно, не помешав. «Дура, ой, какая дура!» – шипела про себя эльфка.
И за какие только заслуги Хедин так возвеличил эту крылатую??
На земле Гелерру было уже не разглядеть. Мир гасил заклинания, и только по слабому эфирному отзвуку Эйвилль догадывалась, чем сейчас занята гарпия. И в самом деле, что ещё взбредёт в голову беспечной летунье? Отыскивает «вражье логово». И ей даже не приходит в голову, что никакого «логова» тут может и не быть, что противник может скрываться глубоко в центре земли, а может засесть в соседней хижине, приняв вид мирного пахаря. Или обернуться деревом. Или рекой. Или повиснуть в небесах невинным облачком. А Гелерра по-прежнему думает лишь о крепостях, бастионах да рвах, где скрывается бесчисленное воинство.
Невольно мысли Эйвилль приняли и вовсе еретичетское направление. А что, если Хедин ошибается? Что, если весь план – одно сплошное недоразумение? Что никто не побежит из этого мирка, что полку Гелерры не удастся опрокинуть неведомого супостата? Почему Хедин вообще решил, что тупенькая гарпия на такое способна? Командовать должна была она, Эйвилль! И уж она-то бы точно не упустила тот самый отнорок, о котором толковал Новый Бог. Хотя… а откуда известно, что крысиный лаз вообще существует? Что, если этот мирок и есть настоящая вражеская твердыня, а Хедин всё ищет и ищет какие-то «запасные ходы». Ведь враги не бесплотны. Их заклятья приводят в действие могущественные силы.
…И потом, Хедин ведь не спас Артрейю. И запретил мстить за неё.
Эйвилль вздрогнула. О чём она, что это с ней? Забыла, какова на вкус кровь Бога? Того, кто спас её саму и тех, кого она создала?!.
…Но сколько же можно падать ниц и возносить хвалы? Она верно служила Хедйну. Оказала ему важные услуги. Выследила его врага. Почему она теперь должна впадать в ту же ошибку, что и он сам?
Время шло. Внизу, на зелёно-бело-голубой бусине, где обитают глупые смертные, не способные понять и преклониться перед великими тайнами Небытия, ничего не происходило. И у давным-давно мёртвой эльфки с игольчато-острыми клыками, каких не найдёшь у её живых соплеменниц, всё сильнее и сильнее закипало раздражение – ещё одно чувство, вроде бы совершенно не свойственное вампирам.
Хедин ошибается. Причём в мелочах. Почему же я должна и дальше его слушаться, если он – небезупречен? Да, его кровь – небывалое блаженство, но, но, но…
Но я ещё смогу отведать её, если всё будет сделано правильно.
О вампирах нельзя сказать «похолодел от ужаса», они и без того лишены тепла жизни; но чувство, охватившее Эйвилль от этой мысли, очень хорошо подходило под это описание. Ты задумала измену?
Вздор. Вампиры никому не изменяют, потому что не присягают никому, кроме самих себя. Слова не имеют значения. Только голод и его утоление. Слабый – добыча сильного. Будь сильным, и ты не попадёшь на чужой зуб. Если претендующий на то, чтобы отдавать тебе приказы, ошибается – он слаб, и его кровь – твоя добыча. Даже без слова «законная». Вампир берёт то, что может взять, и больше над ним нет никаких законов.
Значит, ты таки задумала измену. По пустой груди мячиком катался ужас.
Месть Хедина будет кошмарной. Это не Ракот – тот убил бы просто и без затей. Ты боишься умереть вторично, Эйвилль?.. А ведь боишься, потому что после этой смерти уже не последует воскрешения. Останется только горстка невесомого праха. Хедин верит тебе, Эйвилль.
Но он слаб. Он допускает ошибки. Значит, он – твоя добыча.
Ты сама сказала, что у вампиров только один закон. Если сомневаешься, «законна» эта добыча или нет, ты уже тем самым ставишь себя вне закона. Вампир не сомневается, он нападает или отступает.
И как же ты собираешься нападать на Бога? Ответ пришёл сам собой, словно чья-то подсказка. Укажи ему дорогу туда, где будешь сильна ты, а не он. Легко сказать, возразила она. Где такое место?
Ночные миры, разве ты забыла? Там, где вампиры всевластны.
Ага, Ночные миры, как же! Да, потоки магии там более благосклонны к нам, но и только. «Всевластность» там только над бессловесными рабами, рабочим скотом и пищей. Да и то – против тамошних вампиров испокон веку вели войну чародеи из Долины магов и, надо признать, небезуспешно. Ты сама же отреклась от тамошних «сородичей», Эйвилль! Чтобы выпить кровь Хедина, нужно нечто иное. Могущественный союзник, быть может?
Слишком просто. И нынешние враги Хедина, хоть и ускользают из-под его прямого удара, не нанесли ему никакого ущерба. Разве что два десятка морматов…
Хедин неуязвим. С ним не смогли справиться его же собственные сородичи, когда он ещё не назывался Новым Богом. Да что там Истинные Маги, повержены оказались сами Бога, тогдашние владыки Упорядоченного!
Вампиры достаточно сведущи в истории; а если это соединить с эльфийской памятью…
Поглощённая своими мыслями, Эйвилль пропустила мгновение, когда мир перед ней полыхнул ядовито-зелёным светом, а весь полк Гелерры молча устремился в атаку.

* * *

Время в разныхмирах упорядоченного течет совершенно по-разному; что же говорить о разных областях Межреальности. Для Гелерры местное солнце успело опуститься за горизонт и вновь взойти. С заклятьем поиска пришлось повозиться, это дело долгое, кропотливое, и порывистая гарпия терпеть не могла это занятие; хорошо, что выручили эльфы и Репах.
Вычерчено, сбалансировано, уравновешено, сориентировано по местным звёздам и известном магическим полюсам Упорядоченного. Расставлены амулеты, считывающие, отражающие и направляющие. Всё готово. Осталось только встать в середину готовой фигуры и отдать короткий беззвучный приказ.
Гелерра колебалась. Уничтоженная разведка, а затем они безо всяких помех оказываются у самой цели – поневоле заподозришь подвох. Но, с другой стороны, если это и засада – как ещё отыскивать запрятавшегося неприятеля.
Радужный змей воспарил над краем обрыва, замер, изогнувшись причудливой руной, – это племя способно одновременно видеть и обычным зрением, и магическим, ускользнуть от их взора очень трудно, почти невозможно. Креггер настроил наконец свой огнеброс, улёгся возле него, озабоченно сведя кустистые брови; эльфы держали наготове луки и заговорённые стрелы, что пронзят любую броню…
Гарпия зажмурилась, сжала кулачки и произнесла заветное слово.
Свист ветра, рёв бури, удар могучего океанского вала, жар бушующего пламени, леденящий холод налетевшей пурги – покорные воле Гелерры стихии мира послушно впряглись в работу. Все части сложного заклинания пришли в движение, руны вспыхивали и гасли, распадались пеплом кристаллики в острых вершинах магической фигуры – и небо над головами маленького отряда стало быстро менять цвет, становясь глубинно-смарагдовым. Изумрудное пламя поднялось и вдоль горизонта, мирный пейзаж вдруг стал таять, оплывать на глазах, словно свечка – открывалось хаотическое нагромождение тёмно-зеленых кристаллов, каждый величиной с крепостную башню. Казалось, из них состоит весь мир – и лишь чёрные скалы, на которых и расположилась Гелерра, остались прежними. Всё остальное: леса, речки, далёкие холмы, – испарилось, словно кто-то враз сдёрнул покров сложной, искусно наведённой иллюзии. Разведчики остолбенели. Врага не требовалось искать.
Он был тут, рядом, на расстоянии протянутой руки. Каждый из этих кристаллов был Им. Врагом.
…И тянулось всё это, насколько мог окинуть глаз.
Нет неприступной крепости, нет бесчисленных ратей мечей или копий. Только неподвижные зелёные кристаллы, хотя вернее будет сказать – поваленные обелиски В глубине каждого – мятущееся зелёное пламя, холодное бесплотное. Ты искала врага, Гелерра? Вот он, перед тобой.
…И по-прежнему неведомо, что стряслось с морматами.
Сотворенное гарпией заклятье мало-помалу истаивало, иллюзия возвращалась – словно из тумана, соткала речка, берега заполнила янтарно-осенняя желтизна; вот и деревья, вот и холмы, вот и едва заметная дорога меж ниими но теперь Гелерра знала, что скрывается под всем этим.
Однако что делать – оставалось неясным. Уничтожать кристаллы поодиночке? Или, может, послать весть повелителю, потому что не во власти его учеников, даже и самых лучших – вот так отправлять в небытие целые миры?
Скованные дисциплиной, спутники гарпии оставались на своих местах. Некого разить меткими стрелами или магией, некого обдавать кипяще-пламенной струёй огнеброса. Здесь требуются совсем иные заклинания.
Чары показали, что враг – под самым носом, кроется в этих самых кристаллах. Ниоткуда ведь не следует, что он, этот враг, непременно обязан иметь две руки, две ноги и ещё одну голову. Может, плящущий за зелёными гранями огонь и есть сознание недруга, его душа?
– Креггер, проверь, как им понравится твоё пламя, распорядилась Гелерра.
Разумеется, простой огонь ничего не сделает против твёрдого камня, но в смесях Креггера главным было далеко не это.
– Слушаюсь, Гелерра, – осклабился гном, скорчив зверскую физиономию и для чего-то прицеливаясь в ближайшее дерево! – Сейчас поглядим, из чего они тут сработаны…
Разукрашенная драконьими головами труба содрогнулась, из жерла вырвался огненный шар, со свистом пронёсся над чёрной скалой и точно, как по заказу, угодил в середину одинокого дёрева над речным берегом.
Иллюзия дрогнула, вспыхнула, словно тонкая бумага, натянутая на лёгкий каркас ширмы, в «дыре» блеснули знакомые изумруды.
– С твоего позволения, Гелерра? – Омейн вскинул растянутый лук. Гарпия молча кивнула.
Стрела сорвалась, свистнула, пронеслась прямо сквозь прожжённую огнебросом Креггера брешь. Наконечник звякнул о твёрдую поверхность зелёного кристалла, взорвался тучкой многоцветных искр; раздался хрустальный звон, словно стон боли, он прокатился от горизонта и до горизонта, по тёмной грани побежала паутина снежно-белых трещин, из них рвалось всё то же пламя.
«Чужая магия, бесконечно чужая. Эх, Читающего бы сюда…» – успела подумать Гелерра, прежде чем на чёрные скалы, кажущиеся единственным островком «настоящего» в мире обманчивых иллюзий, обрушился ответный удар.

* * *

Слабый не имеет права приказывать сильному. Допускающий ошибки – слаб, даже если способен дробить горы и обращать в пар бездонные океаны. Вампир – горд и свободен. Он уже прошёл через смерть и вернулся. Его обязательства – только до той поры, пока он сам не решит их отбросить.
…Ты всё-таки оправдываешься. И трясёшься от страха. Потому что Хедин может простить всё, что угодно, любую неудачу. Но не измену. А ты сейчас изменила, Эйвилль, изменила тому, кто вытащил тебя из-под осиновых кольев. Вдобавок прошляпила, бездарно проморгала тот миг, когда враги Познавшего Тьму сделали свой ход. И теперь осталось лишь бессильно смотреть, как кипит облако изумрудного пламени на месте, где только что покачивалась сине-бело-зелёная бусина безымянного мира. В этом пламени бесследно сгинул весь полк Гелерры, и Эйвилль понятия не имела, что с ним могло случиться. И никакого намёка на пресловутый отнорок. Из-под верхней губы вампирши сами собой вылезли белые иглы клыков. Кровь Бога. Высшее блаженство. И его теперь не будет, потому что эта глупая курица с крыльями, Гелерра, дурой полезла на рожон и получила своё. Сильный не соседствует со слабыми и не делает с ними одно дело. Он просто берёт своё. Кто-то недоволен? пусть сам сделается сильным. И возьмёт всё, что пожелает, если только сумеет.
Кровь Хедина, кровь Бога, ы-ы-ы-ы-а-а-у-у-а! Хочу хочу, хочу!..
Руки Эйвилль затряслись, клыки удлинились так, что почти кололи её собственный подбородок. Что, что надо, чтобы её заполучить?!.
Всего лишь сделать то, что мы говорим .
Эйвилль содрогнулась. Голос шёл отовсюду и ниоткуда и казался никак не связанным с полыхающей зеленой глобулой, болезненно резонировал «внутри головы», выбивая из неё остатки того, что вампирша Эйвилль унаследовала от Эйвилль-эльфийки.
Всё просто. Для тебя. Тебе он верит. Ты приведёшь его в указанное место. И получишь всю его кровь. Его и второго повелителя, Ракота. 
– Кто вы? – Ей казалось, она крикнула. На самом деле – едва прошептала.
Твой хозяин называет нас Дальними. 
– Чего вы хотите?
У нас нет желаний. Это ваша категория. Но мы понимаем, что ты хотела сказать. 
– Откуда вы знаете мой язык?
Нам ведомы все языки Упорядоченного, сколько б их ни было. Чего ещё ты бы хотела узнать? 
– Где вы? Откуда вы? И… зачем всё это? Эта война?
То, что ты называешь «войной», для нас так же естественно, как дыхание для твоих ещё живых соплеменников. 
Это переустройство. Мы – не просто великий инструмент Творца. Мы – сам Творец. Тебе известно, кто это такой? 
– Эльфийские летописи именуют так первоначало, давшее жизнь Упорядоченному…
Правильно именуют. Лишнее доказательство того, что мы не ошиблись, обратившись к тебе. Кровь Богов будет твоей, вся, без остатка. И мы можем сделать тебя живой, если ты пожелаешь. Влага из жил Познавшего Тьму и Её же Владыки, хоть и бывшего, – огромная сила. Ты понимаешь нас? 
– Я понимаю, – прошептала Эйвилль. Внутри всё трепетало, словно в пустой груди и впрямь билось настоящее, живое сердце.
Познавший Тьму велел тебе выследить нас, верно? 
– Верно, – выдохнула эльфка.
И ты выследила. Вернее сказать, мы привели тебя в то место, где можем поговорить без помехи. Мы знали, что рано или поздно Хедин прибегнет к этому способу. 
– Так вы всё знали? С самого начала?
Разумеется. Мы ждали, когда Хедин отрядит на поиски нужное нам сознание. Твоё. Что он велел тебе ждать, когда мы побежим из этого мира и искать наши отнорки? 
– Да, – одними губами.
Мы побежим, не сомневайся. Всё будет почти по-настоящему. Ты встанешь на наш след… и он приведёт в ещё один мир. Закрытый мир. Хедин должен спуститься туда. Он уже бывал в нём, летал соколом, дорога ему ведома. Ракот должен быть с ним. 
– Трудно будет убедить, что…
Мы понимаем. Новые Боги коварны и недоверчивы. Но слишком уж верят собственной хитрости, не допуская даже мысли, что кто-то мог составить план более глубокий, чем у них. Это нам и поможет. 
– Чего вы хотите? – И откуда только взялись силы настаивать?
Мы ничего не «хотим», – терпеливо-безжизненно пояснил голос. Мы просто существуем. Хедин и Ракот должны уйти. 
– Они уйдут, – вдруг заупрямилась Эйвилль, – но кто придёт на смену?
Это уже не будет иметь никакого значения. Возмоно те, кого они свергли. Возможно, кто-то иной. Наше преназначение от этого не изменится. 
– Но в чём оно? Я могу знать?
Можешь, хотя среди твоих сородичей это назвали бы «страшной тайной». Мы узнали понятие «секрет» от вас среди нас нет ничего подобного. Так вот, Эйвилль, Упорядоченное готово исполнить своё великое предназначение… 
Вампирша замерла, не в силах унять трясущую её дрожь.
…Своё великое предназначение. Всё, что рождалось умирало в нём, радовалось и страдало, теперь даст жизнь совершенно новой сущности. Поистине великой, и твой разум, Эйвилль, не в силах объять ее величия. Ты думаешь, что Упорядоченное, его миры, Межреальность и прочее – всё лишь фон для кровавой драмы, которую разыгрывают бесчисленные балаганные актёры, именующие себя «разумными»? Нет, Эйвилль. Упорядоченное призвано породить нового Творца, истинную Монаду, вечную, несотворимую и неразрушимую… 
Эльфийка чувствовала, как начинает кружиться голова; перед глазами всё плыло.
Мы, как уже было сказано – повивальная бабка новго Творца, Эйвилль. Пусть тебя не смутит, что мы говорим «порождении» новой Монады, которую сами же называем «вечной и несотворимой». Она действительно несотворится, она пребывает среди нас, а может, в океанах бесконечного Хаоса. Тамошние Лорды всегда, с первого мига Упорядоченного, боролись против неё, тщась вернуть отпавшие владения. Не удалось. В их власти лишь одно – удерживать великие творящие Монады вне их собственного осознания, размытыми пятнами колыхающиеся на высших, не доступных смертным, бессмертным или воплощённым иным способом существам, уровнях бытия. Бесконечные ряды порождёных Упорядоченным сознаний рано или поздно должны были объединиться в новое качество, в новую сущность. Эта новая сущность и нуждается в нас, последнем акте творения. Того, кто создал всё, окружающее тебя. Он знал, что другие монады дремлют, опутанные Хаосом. И всё Упорядоченное – лишь утроба, долженствующая породить ещё одного Творца. Великая война между Хаосом и Порядком не останавливается ни на миг и никогда не остановится. В ней не может быть победы, ибо Хаос так же необходим, как и ненавистный ему Порядок. Но помочь родиться новому Творцу Упорядоченное может, только освободившись от Новых Богов. Они – как запруда, что мешает спокойному течению реки. Поэтому мы против них. Ваши чувства, такие как «злоба», или «зависть», или «жажда власти» – для нас ничто. Нам они знакомы как совершенно чуждые, как ваши понятия. Отсюда вытекает один-единственный вопрос: ты поможешь нам, Эйвилль? Потребуется очень немногое. Всего лишь, как мы уже сказали, привести братьев-Богов в указанный нами мир. 
– Но… если вы настолько могущественны, то почему не…
Почему мы не сделаем это сами, ты хочешь сказать? Ответ прост. Почему твоему бывшему повелителю нужны вы, многочисленные подмастерья? Не ученики, нет, как вы привыкли считать, – а именно подмастерья?.. Ты задумывалась когда-нибудь над этим, Эйвилль? Богу нужны руки. Его могущество ограничено неумолимыми и бездушными законами Упорядоченного. Мы, конечно, говорим о Законе Равновесия. А нужны эти законы, их смысл в том, чтобы никакие силы, боги, маги и так далее не помешали бы Упорядоченному исполнить своё сакральное предназначение. Поэтому мы сами не в силах сокрушить Хедина. Несмотря на то, что мы – сами по себе инструмент рождения Творца. 
– А что же случится с Упорядоченным после того, как Он родится? – Эйвилль с трудом решилась на этот вопрос.
Решительно ничего плохого. Что плохого случается с матерью, когда она даст жизнь ребёнку? 
– Иногда в родах можно и умереть…
Верно. У вас, смертных и бессмертных, наделённых телами, множащихся после соитий, это так. И для того, чтобы Упорядоченное не умерло, исполняя своё предназначение, нужны мы, Дальние. Повивальные бабки, если говорить вашими словами. Наша война с Хедином имеет одну-единственную цель – убрать его с дороги, чтобы не мешал. 
– А Неназываемый? Сейчас его сдерживают Хедин Ракотом, что, если они исчезнут?
Эйвилль, Неназываемый не хочет никому никакого зла. Ему это понятие вообще недоступно. Он просто стремится вернуться к себе домой, в свой собственный континуум, где его существование совершенно естественно и не таит никакой угрозы сущему. Его не надо сдерживать, с ним не надо бороться. Он лишь пронзит Упорядоченное, а на границе его с Хаосом откроет портал в свои владения, исчезнув навсегда. Увы, Хедин и Ракот этого не понимают, а ведут бесконечную войну, причиняя обитателям Упорядоченного неисчислимые страдания. 
– Хедин говорил, что в тот миг, когда Неназываемый достигнет пределов Хаоса, Упорядоченное исчезнет, съёжится, как проткнутый мяч…
Познавший Тьму не говорил бы такое, познай он Её на самом деле. Ему просто требуется оправдание его собственных деяний, ничего больше. 
– Но что, если он прав? Кто может познать Неназываемого? Кому открыто Его имя?
Нам, Эйвилль, нам. Мы не ограничены телесной оболочкой, что связывает всех вас, не исключая даже Хедина и Ракота. Мы способны проникать сквозь завесу новосотворённой пустоты, что и впрямь некоторое время сдерживала Неназываемого – до тех пор, пока Он не нашёл, как обойти эту преграду, пока не появились козлоногие и их слуги, пока по Его воле не начала меняться сама плоть миров, принимая угодную Ему форму. Мы, Дальние, познали Неназываемого. Да, барьер пустых миров – благое деяние, и оттого мы никогда не препятствовали Новым богам в его сотворении, никогда не пытались уничтожить. Потому что преграда заставила Неназываемого измениться и искать другой путь спасения, кроме всеобщего поглощения материи Упорядоченного. Как ты понимаешь, нас бы это тоже не устроило. Так что до определённой степени нас даже можно назвать союзниками Познавшего Тьму. 
– А разве не нападали вы на Хединсей, во время мятежа двух Истинных Магов? В хрониках Хедина…
Разумеется, нападали. Они угрожали всему Упорядоченному. Они вызвали в мир Неназываемого, и в дни их восстания никто не мог сказать, как далеко они зайдут. 
– А Неназываемый?
А что Неназываемый, Эйвилль? Ты всерьёз думаешь, что простейшая идея закрыть ему путь новосотворённой пустотой могла прийти в голову только Хедину? Мы остановили бы чудовище, точно так же, как это сделали Новые Боги. Сперва остановили бы, а потом дали б уйти, вернуться обратно к себе. Что же тут непонятного? Устранение Познавшего Тьму и его названного брата не покачнуло бы Равновесие, напротив – восстановило б его. Вот поэтому мы и пошли на открытый штурм Хединсея, Эйвилль. Надо сказать, знание древней истории делает тебе честь. 
Да, правда. Хроники эльфийских летописцев, лояльных к Новым Богам, составляли излюбленное чтение Эйвилль в ту пору, когда она была живой. Хранили свои предания и вампиры; их повествования зачастую оказывались даже ещё более точными, чем свидетельства Перворождённых.
Что ещё мы можем сказать тебе?.. Помни, вся кровь богов – твоя, если только ты согласишься нам помочь. А хочешь – мы отдадим тебе и Падших, былых противников Хедина, тех, кого называли Молодыми Богами. Ямерта, Ярдоза, Яэта, Ялмога, Ялвэна, Ямбрена… Хочешь? Ты высосешь их досуха, ты опустошишь их и используешь их силу на собственное благо. Как тебе такая сделка, Эйвилль? Ты видишь – мы отдаём тебе многое, прося взамен сущую малость. 
Вампиршу уже не просто трясло – колотило, словно в падучей.
– Как я получу всё это? – простонала она.
Приведи Хедина и Ракота в мир под названием Эвиал. Там уже всё готово к встрече. Идёт война, значение этого мира Познавший Тьму вполне понимает, иначе не отправил бы туда своего Хагена. Ему нужен наш отнорок? Мы дадим тебе заметить его, ты встанешь на след. Всё покажется совершенно естественным, на тебя не падёт никаких подозрений. Приведи Новых Богов к нам – и награда твоя. Достаточно будет даже одного Хедина. Ракот, на наше счастье, слишком заигрался в «простого воителя». Не вынес веков того, что ваши стихотворцы именовали «божественном скукой». Ракот – это просто руки, в то время как Хедин голова. Ну, а что касается Молодых Богов – это мы берём на себя. За одного Познавшего Тьму мы отдадим тебе Ярдоза, Явлату и Ятану; а если в Эвиале окажется ещё и Ракот то и всех остальных. Согласна? 
Кровь Богов, стучало в ушах. Кровь Богов. Кровь Богов, а-а-а-а!..
– Согласна.
Мы не сомневались. Тогда сейчас последует маленькое завершающее представление – а ты примечай, увидеть наш «отнорок» будет непросто даже, тебе, Хедин не должен заподозрить, что мы отдали его слишком просто. Именно потому сейчас придётся драться на поверхности, с полком этой безумной птицы-Гелерры. У нас будут потери, но это незначительная цена за общую победу. Смотри в оба, Эйвилль. Те, кто погибнет в этой битве, не должны угаснуть понапрасну. 
– Они не погибнут напрасно, можешь не сомневаться, – посулила вампирша. – Но… чем ты подкрепишь своё обещание, безымянный? Если Хедин раскроет мой обман, он… он…
Твоя судьба будет страшна, Эйвилль, мы знаем. Но нашей верной не надо беспокоиться. Нам не нужны ни Хедин, ни тем более Ракот. 
– Я хочу залога, – хрипло проговорила Эйвилль. Залога, которому я могла бы доверять.
Залог от нас сделает тебя уязвимой. Хедин его легко обнаружит. 
– Я укрою его так, что не доберётся даже Познавший Тьму!
Как хочешь, верная Эйвилль. После боя, когда ты спустишься в покинутый нами мир, тебя будет ждать залог. Настоящий залог, ты останешься довольна. А вообще же… посуди сама, если ты просто приведёшь Хедина в Эвиал, ты ничем не рискуешь. Совсем ничем. А с нашим залогом… 
– Мне нужен залог, – громче повторила вампирша.
Хорошо. Сделай, как мы говорим. Сейчас на земле начнётся сражение; осторожно выбирайся из своего убежища, и, прикрываясь всеми мыслимыми заклинаниями, следуй за воинами Гелерры. С ними ничего не случилось, не бойся. 
– Я ничего не боюсь!
…кровь Богов, кровь Богов, кровь Богов…

* * *

…Гелерра ждала чудовищ, и они явились. Твари выскакивали прямо из призрачной «земли», а рождали их, наверное, те самые зелёные кристаллы. За смутными полчищами угадывались высокие безликие фигуры, с головы до ног окутанные зелёными плащами, – словно пастухи, гонящие стадо на бойню. Однако это было уже привычно и знакомо – сподвижники Хедина, кем считали себя Гелерра и её товарищи, много и успешно сражались именно с такими ордами. Тем более что небо уже послушно раскрывалось, пропуская сотни и сотни воинов из полка гарпии.
Гелерра улыбнулась. Не так-то вы и страшны, неведомые. Только и можете, что прикрываться несчастным мясом, смазкой для наших мечей.
Справа и слева от неё в строгом порядке развёртывались новые сотни, натягивались тетивы, наводились бомбарды, кому следовало – плели заклинания, а ей, Гелерре, предстояло дирижировать этим слаженным оркестром смерти.
Не впервой. Отобьёмся, подумала она, глядя на катящиеся к чёрным скалам орды врагов.
Хакнул огнеброс Креггера, свистнули эльфийские стрелы. Начиналась привычная работа.

* * *

– Взглянем поближе на эти пирамидки, – повторил Ракот.
Рыцари Прекрасной Дамы молча развернулись, вновь выстроившись привычным клином, нацелившись прямо на ближайший зиккурат. Отдаляться от бывшего Повелителя Тьмы они не могли – тяга Зидды прижала б их к земле, сделав доспехи совершенно неподъёмными.
От полумёртвой реки нестерпимо разило тухлятиной Ракот поморщился. «Моя б воля – здесь сперва погулял бы огонь, потом вода, а потом я собрал бы лучших эльфов и повелел им выращивать тут деревья. Эх, Хедин, брат Хедин, твоя осторожность меня когда-нибудь точно погубит. Потому что я не выдержу и кинусь делать всё по-своему».
Четырёхрукие быкоглавцы больше не появлялись. Никто не препятствовал рыцарям на пути к ближайшей пирамиде. Названный брат Хедина положил ладонь на древний камень, поморщился – внутри серыми змеями ползала новорождённая сила, выпиваемая из мук реки и бесчисленных существ, обитавших некогда в её водах и вокруг них. Бог Горы, помнится, тоже упражнялся в чём-то подобном. Эх, злодеи, ничего-то нового вы придумать не можете. Всё то же самое – муки, пытки, боль. Только Шаэршен терзал людей, а Дальние (кто ещё это может быть?) нашли способ терзать саму природу. «Ялини на них нет», – подумал Ракот.
Орден Прекрасной Дамы сомкнул ряды, выстроившись правильным полукругом.
– Ну, время терять тут нечего… – Ракот размахнулся мечом.
Как он любил эти мгновения, когда мог, не сдерживая себя, показать силу! Пусть даже это немая безответная скала.
Чёрный меч играючи разрубил древний камень, коричневые обломки, покрытые замысловатыми иероглифами, так и полетели в разные стороны. Ракота эти письмена не слишком заботили. Они – для того, чтобы высасывать силу из Зидды, больше ни для чего. На след истинных врагов они не наведут.
Рыцари в молчаливом благоговении смотрели, как бывший Владыка Тьмы пластует неподатливую кладку. Вскоре открылся ход – в поперечную галерею, что оббегала, похоже, вокруг всей пирамиды.
– За мной, – не удержался Ракот, хотя Орден Прекрасной Дамы не нуждался ни в каких командах.
Внутри, как и положено, их встретили древние пыль, темнота и тишина. Названный брат Хедина приостановился, нахмурился – впереди их ждали ловушки, множество ловушек. Разумеется, строители настораживали их против простых смертных, никак не богов; Хедин, конечно, заставил бы их все сработать, лишь прищёлкнув по старинке пальцами, Ракот же только хмыкнул и вновь взялся за меч. В его планы отнюдь не входило блуждать по здешним лабиринтам.
У пирамиды два сердца. Два, и Новому Богу не требовалось зрения, чтобы увидеть их оба.
Одно – глубоко под землёй, жадно впитывает мучения реки и окрестных земель; и второе – на самой вершине, перебрасывает тонкий мост из Зидды в неведомое. Ракот смел надеяться, что на дальнем конце этого моста окажутся их с Хедином неуловимые враги.
Он прорубал проход, и древний клинок крушил стены, разрубал какие-то тяги и цепи – явно приводы сторожевых капканов, – вскрывал наглухо замурованные полости с непонятными амулетами и давным-давно погасшими лампадками. Ракот только зло кривился, когда острие пронзало очередную фреску явно магического характера. Хорошо, что брата здесь нет – Хедин устроился бы тут на много седьмиц разгадывать заплесневелые ребусы. Какая разница, как именно высасывались жизненные соки из Зидды? Гораздо важнее, куда их после этого направили!
Рыцари Ордена выстроились цепочкой, на всякий случай прикрывая спину своего предводителя. Ракот не видел, как передавались из рук в руки какие-то талисманы, как вокруг образков, носимых рыцарями в ладанках, начинали плавать крохотные, словно пыль, искорки мягкого, тёплого света. Чудом уцелевшие чудовища шипели и, извивались на фресках, но силы сойти со стен у них уже не осталось.
Попадались и склепы с прикованными костяками – строители не гнушались человеческими жертвами.
Пирамиды охраняли, конечно, не только нарисованные монстры. Ракот пару раз поморщился – чары пытались заставить его свернуть, направляли его в тупики, где уже ждали приготовленные западни. Не на того напали, усмехался он, играючи стряхивая мороки.
Сам не зная того, он легко избег ловушки, куда угодили Император и Сежес. Шаг за шагом он прорубался к самому основанию пирамиды, глубже самых древних фундаментов, и яростный блеск высекаемых его клинком искр разгонял гнилую, стылую темноту.
Чем дальше они уходили, тем могущественнее становились охранные чары. Меч Владыки Мрака миновал глубокую нишу, где притаился дракон – и чудовище, вмиг ожив, кинулось Ракоту на спину.
Командор Ордена, не моргнув глазом, встретил тварь грудью, коричневые зубы затрещали, ломаясь о край окованного сталью щита, широкий и короткий меч, как раз для боя в подземельях, ударил наверняка – украшенная священными символами сталь пронзила каменную шкуру, и дракон рассыпался бесполезной трухой.
Оживали и ещё какие-то стражи пирамиды, пятнами мрака бросаясь на облачённых в белоснежные доспехи рыцарей – те отвечали мечами, короткими смертельными ударами, без лишнего пафоса и показухи. Ракот не обращал на это внимания. Его последователи должны быть достаточно сильны, чтобы оборонить себя, иначе это никакие не последователи, а никчёмная обуза.
…Последняя стена с грохотом обрушилась внутрь, сквозь пролом хлынул яростно-алый свет. На тёмном постаменте сиял ослепительный кристалл, так что шедший следом за Ракотом командор Ордена невольно прикрылся латной рукавицей.
– Стойте, где стояли! – Названный брат Хедина легко спрыгнул вниз.
Под ногами – сухая утоптанная глина, даже не каменный пол. Вокруг постамента – небольшое свободное пространство, чуть дальше – всё завалено в беспорядке набросанными друг на друга и перемешавшимися костяками. Стены – далеко, похоже, пустое пространство лежало подо всей пирамидой, неведомо как не проваливающейся в собственные подвалы.
– Славная работа, – пробормотал Ракот себе под нос. – Элегантно. Красиво. Снаружи не заметишь, из Красного замка не углядишь. А каждый мир обшаривать…
Кристалл ничего не ответил. Но кипящий внутри камня бессильный гнев Ракот уловил.
– Конечно, – язвительно сообщил он полыхающему сиянию, – брат мой Хедин, Познавший Тьму, справился бы здесь куда лучше. Ничего, Ракот Заступник, как меня кой-где прозывают, тоже может не только мечом махать.
Привилегия Бога – его магия редко когда нуждается во внешнем воплощении. Не требуются ни эликсиры, ни амулеты, ни зачарованные руниры… конечно, порой всё это может оказаться небесполезным, даже и просто незаменимым; но проследить перекинутый от пирамиды мост Ракот мог, не прибегая к подобным сложностям.
На вершине пирамиды – жертвенник. Живой, с заточённым внутри него вечноголодным призраком. Тьфу, мерзость какая; а вот Хедин бы наверняка пришёл в восторг и просидел возле этого алтаря невесть сколько времени.
Да, Богу Горы такое и не снилось. Умирающая река; сохнущие деревья; трескающаяся от неутоляемой жажды земля – всё вокруг отдавало силы зловещей пирамиде. И, трансформированная, преображённая, эта мощь незримо воспаряла над обречённым миром, сочилась сквозь Межреальность, совершенно неразличимая в потоках другой, естественнорождённой силы, до тех пор, пока не достигала… Ракот поморщился. Глаза заслезились, словно у обычного человека, глядящего на солнце. Тонкая струйка, незаметный ручеёк проложил себе дорогу сквозь Упорядоченное, и впадал он…
Чёрная глобула закрытого мира. Правда, броня каким-то образом потрескалась, защита утратила абсолютность, ну, а имя, имя… Эвиал.
– Вот так так, – Ракот утёр пот со лба. – А мы-то мучились… и чего было не отправиться сюда пораньше? Кирддин, замок-ловушка, хитроумнейший план Хедина – а всего-то и требовалось, что прогуляться в Зидду! Не в рядовой, мирок, каких миллиарды миллиардов – один из ключевых, чьё падение откроет Неназываемому дорогу ещё дальше в глубь Упорядоченного!
– Как всё просто, – он усмехнулся. – А не верящий в простоту Хедин, конечно же, кинется искать свидетельства совершенно иного, хитроумные ловушки и капканы, потеряет бесценное время, и враги опять ускользнут. Нет, он, Ракот, этой ошибки не повторит.
Значит, Эвиал. И там – либо они сами, либо нечто, очень для них важное. Что там говорил об этом мире Хедин? «Западная Тьма»? Неведомая сущность, то ли порождение Неназываемого, то ли какое-то творение непредсказуемого Спасителя? Говорил – и опять же оставил без внимания. Разве так можно? Не-ет, он, Ракот, теперь от этого не отступится. В Эвиал, дорогие мои белолатные рыцари, в Эвиал!
За спиной Ракота чуть слышно звякнули тщательно смазанные и подогнанные сочленения рыцарского доспеха. Командор Ордена спрыгнул вниз и решительно шагнул к брату Хедина, поднимая забрало.
И остальные рыцари – невиданное дело! – один за другим посыпались вниз, опускаясь на оба колена и одинаковым жестом закрывая лица руками.
– Что случилось? – рыкнул Новый Бог. На его памяти Орден Прекрасной Дамы ещё никогда себя так не вёл.
– Её след. Он там, – лаконично проговорил старый рыцарь, указывая на стену пирамиды.
– Ч-что? – опешил Ракот.
– Стопа Прекрасной Дамы коснулась этих камней, – терпеливо пояснил командор. – Мы почувствовали. Все до единого.
Да. Теперь уже и впрямь все рыцари смотрели на него. Совсем позабыв о том, что они в чужом и враждебном мире, и те же быкоглавцы могут в конце концов и передумать.
– Она – была – здесь? – не мог опомниться Ракот. Всё, что угодно, только не давно сгинувшая Сигрлинн здесь, в пирамидах Дальних!
– Нет, – с прежним терпением пояснил командор. – Я выражался поэтически, как только и должно упоминать о Ней. Конечно, Её самой никогда здесь не было. Но след из этих пирамид… может вести к Прекрасной Даме.
– Послушайте. А с чего вы вообще решили, что вам почувствовалось…
– Каждый послушник Ордена, – перебил командор, не выказывая никакого пиетета перед Новым Богом, – посвящает себя трём вещам: овладению рыцарскими искусствами, истории деяний Прекрасной Дамы и постижению Её эманации. Неофитам это покажется наивным, смешным и подозрительным, но Орден бережно хранит все чудом уцелевшие свидетельства Её дел, и послушник, если помыслы его действительно чисты, способен взором духовным проникнуть в…
– Я понял, – перебил Ракот. Сам он не чувствовал ровным счётом ничего. – В таком случае готов ли Орден заглянуть внутрь того мирка, куда ведёт отсюда тропка?
– Любой из рыцарей не задумываясь отдаст за это жизнь.
– Жизнь тут отдавать совершенно незачем, – Ракот пожал плечами. – Я вижу нить, протянувшуюся сквозь Межреальность, вижу мир под названием Эвиал – но ничего, даже отдалённо напоминающего след Прекрасной Дамы!
– Оттого, что великий Ракот не имел достаточно времени поразмышлять о гении красоты и Прекрасной Даме, что есть квинтэссенция прекрасного, воплощение изначально заложенной в сущее идеи совершенства, – терпеливо стал разъяснять командор. – Орден веками совершенствовал практики сосредоточения, истинного взгляда, и потому мы…
– Потому вы чувствуете, что Прекрасная Дама – где-то там? В Эвиале?
– Нет, о, нет, – погрустнел командор. – След Прекрасной Дамы – не отпечатки Её на тварной плоти мира. Это… это… нечто высшее, неосязаемое, что может постичь лишь усердный в созерцании адепт нашего Ордена…
– Понятно, – оборвал его Ракот. – Раз постичь может лишь усердный – мне тогда уж тем более не дано. Выводи своих отсюда, командор. Все пирамиды нам с лица Зидды не стереть, но эту я просто так не оставлю.
…Чёрный клинок рухнул, наискось разрубая кровавоогненный кристалл. Сжимавшую эфес руку бывшего Владыки Тьмы пронзила боль, так что меч едва не вывалился из пальцев. Кристалл лопнул, словно гнилая тыква, пламя хлынуло во все стороны, послушно обтекая неподвижно застывшего Ракота. Огненные пасти жадно вцепились в стены подземелья, подгрызая основания стен, и не прошло и минуты, как огромная пирамида стала проваливаться, трещины рассекли её грани, и старый жертвенник на её вершине низринулся вниз, прямо в пламя.
Ракот слышал исполненный ненависти бесплотный вопль. Это пламя могло сжигать даже призраков.
Не мешкая, бывший Владыка Тьмы выбрался из чёрной ямины. Его ждал, Эвиал.

Глава пятая

Над кручами Пика Судеб, над грозно нацеленной в небо белоснежной вершиной, острой, словно копейный наконечник, грохотал неистовый гром. Режущие проблески молний хлестали по ленивым ледникам, словно гигантские хлысты, сошедшиеся в единый тёмный щит тучи, казалось, опускаются все ниже, словно тщась задушить горы в мягких, но гибельных – благодаря магии – объятиях.
Слабые, приглушённые отзвуки достигли и самых глубоких подгорных пещер, где пылал яростным светом Кристалл Магии, охраняемый драконом Сфайратом.
Фесс, Этлау, Рысь-Аэсоннэ, Эйтери, сам Сфайрат, Север – все застыли, задрав головы, словно надеясь пронзить взглядом тысячи саженей древнего камня.
И у всех на языке вертелось одно-единственное слово, вернее, имя – Салладорец.
Великий Маг явился за второй половиной Аркинского Ключа. Присутствие Эвенгара ощущали все, даже не обладавший и граном магического таланта Север.
– Я был прав, о многомудрый Сфайрат. Если бы Салладорец хотел всего лишь высвободить Западную Тьму и завершить, «трансформу», его бы здесь не было.
– А если он всё-таки, как ты и говорил, не может определить, на что способна та половина, что у него в руках?
– Почему это он «не может»? – возразила Эйтери. – Я, конечно, не всё поняла, но… Добрался, значит, Эвенгар Салладорский со своей половинкой Ключа до Западной Тьмы, попытался выпустить её на волю, а не получилось, потому что не смог подобраться к ней достаточно близко – эта-то половинка у нас!
– Думаешь, он способен, аки Спаситель Вознесённый, разом пребывать во множестве мест? – скептически заметил инквизитор.
– При чём тут Спаситель? Маги знают тайные тропы, – не уступала гнома. – Вот пусть многомудрый Сфайрат скажет!
– Знают, – кивнул дракон. – И Салладорец, конечно же, тоже. Возможно, друзья мои, возможно, но… – он кивнул на Кристалл, – заклятье такой силы я бы почувствовал.
– Да не было б там никакого заклятья, откуда? – упорствовала Эйтери. – Что, если оттолкнул его барьер, и всё? Никакого грома-молнии, просто отпихнул? Почувствовал бы ты это?
Сфайрат заколебался.
– Я помню рассказы – ещё на первом курсе, в Ордосе, – заговорил Фессс старательно не замечая яростные раскаты грома снаружи. – О капитанах, что в одиночку уходили на запад, не желая умирать в собственной постели от старости и болезней…
– Было такое, – подтвердил и Этлау. – Инквизиция одно время пыталась бороться, но капитаны, особенно бывалые, это такой народ…
– Ты чувствовал это, многомудрый?
– Да, – совершенно спокойно и с достоинством кивнул дракон. – Многие достигали барьера. И, как я понимаю, гибли, сталкиваясь с ним. Поэтому я так уверен, что попытка Эвенгара пробиться к Сущности не осталась бы мной не замеченной.
– Э-эхм, господа хорошие, нельзя так. Цто я тут слышал – Садладорцу раз плюнуть оказаться где он пожелает, хоть бы даже и здесь?
– Сюда – вряд ли. Кристалл сбивает и путает всю магию подобного рода, иначе любопытные маги уже успели бы здесь побывать, – покачал головой Сфайрат. – Особенно те из них, что умели сами творить тонкие пути.
– Эвенгар – он не из всяких, – насупился Север. – Он-то из луцсых будет!
– Тогда отвечу так: надеюсь, что нет, потому что иначе ему не потребовались бы всякие там громы-раскаты, – раздражённо отрезал Сфайрат.
Скала под ногами у них ощутимо вздрогнула, с потолка сорвалось несколько мелких камешков.
– Салладорец не теряет времени даром, – сжал кулаки Сфайрат. – И не экономит силы. Решил, похоже, раздробить весь Пик Судеб. Что ж, мощи ему, наверное, сейчас не занимать…
– И как же уважаемый дракон намерен отбиваться? – саркастически поинтересовался Этлау.
– А что может предложить человек, решивший, что он – тот самый Отступник?
– Недостойно многомудрого отвечать вопросом на вопрос!
– Недостойно, говоришь? Когда он забурится достаточно глубоко, мы выйдем ему навстречу. Мне надо оставаться вблизи от Кристалла, чтобы устроить Эвенгару поистине достойную его встречу. Фесс, ты сталкивался с Салладорцем лицом к лицу. Ты выжил, следовательно…
– Я выжил просто потому, что Эвенгар ни разу не пытался уничтожить меня по-настоящему, – признался некромант. – Всякий раз он ограничивался напыщенной мелодекламацией, объявлял меня «не стоящим его внимания, но играющим ему на руку», после чего исчезал.
– Досадно… В общем, мы его встретим всем, что только имеем.
– Не слишком детальный план, – скептически заметил Этлау.
– Я тебе не первый маршал империи, – отрезал Сфайрат. – Да и многочисленных полков у нас под рукою нет.
– Как это «нет»? – возмутился Север. – Гномы Пика Судеб пойдут в бой по твоему слову, Хранитель!
– Спасибо им за это, – дракон церемонно поклонился. – Но, если я правильно запомнил рассказ Фесса и Этлау, число – против Эвенгара оружие негодное. Он очистил катакомбы Аркина одним ударом, и даже не поморщился, словно и нет никакого отката или над ним он не властен. Нет, ваша рать нам сейчас без надобности. А вот все остальные…
– А все остальные ударят каждый своей лучшей магией, – гордо заявила Эйтери. – Салладорец отразит, наверное, любую – но не все вместе, потому что каждая ведь требует своего собственного щита; поставить же их все разом едва ли сможет даже он.
Сфайрат одобрительно кивнул.
– Несомненно, Сотворяющая.
– А я таки возьму мой лепесток, – упёрся неуступчивый Север. – Где волшебничество не осилит, глядишь, простая сталь справится! Или, – он выразительно плюнул на собственный кулак, размером с добрую пивную кружку, – вот даже и это!
Дракон усмехнулся, ничего не сказав.
– Именно этого Салладорец и ждёт, будьте уверены, – заговорил Фесс – Силу против силы, мощь против мощи. Когда мы схватились в аркинском подземелье – я, он, – кивок на Этлау, – и Аэсоннэ, мы испробовали многое. Магия Спасителя только помогла Эвенгару вскрыть хранилище, где прятали Ключ; драконий огонь не причинил ему ни малейшего вреда. Защита у Салладорца видимая – эдакий серый щит. Обычное оружие его не пробьёт тоже – Ры… Аэсоннэ попыталась. Что остаётся, друзья мои?
– Магия крови, – не сговариваясь, хором ответили Этлау и Рыся.
– Отлично, и кого резать станем? – раздражённо бросил Фесс – Тут кошачьим гримуаром не обойдёшься!
Вперёд молча шагнул Север.
– Ежели потребно, цтобы энтого гада избыть, – меня режьте. Я готов.
На языке у Фесса уже вертелись ядовитые слова о дураках и героях, когда Сфайрат неожиданно кивнул.
– Твоя жертва, доблестный гном, не пропадёт даром. Можешь не сомневаться.
Север только сжал кулаки да гордо задрал подбородок.
– Тогда уж и меня тоже, – Эйтери оказалась рядом с ним, обняла за плечи.
– Тебя. – нет, Сотворяющая, – непреклонно отрезал дракон. – Ты слишком нужна народу гномов.
– Если Эвенгара не осилим, так никакого и народа не останется, – Эйтери оставалась непреклонна.
– Погодите, погодите, – вдруг поднял руку Сфайрат. – Неужели?.. Аэсоннэ, ты не…
– Конечно, о многомудрый, – церемонно поклонилась драконица. – Наш род пришёл. Надеюсь, у них хватит ума не ввязываться в драку с Салладорцем или не показать ему вход в пещеру, что ведёт сюда.
– Да, как-то странно – такое сокровище, а ворот как не бывало, – поддакнул Этлау.
– Не в воротах дело, – отмахнулся Сфайрат.
– А и точно – чего ж бедняга Эвенгар всю скалу ломает, когда можно просто саму пещеру отыскать? – заохала Эйтери. Сфайрат и Аэсоннэ понимающе переглянулись.
– Не всякий через ту пещеру пройдёт.
– Не всякий? – удивился Фесс – Я же прошёл. И Клара прошла, если я правильно помню, о многомудрый.
– Капкан не на вас ставили, – нагнулся к нему дракон. – Так что пусть бы Салладорец сунулся… ручаюсь, так просто ему не выбраться, пусть его кто угодно подпирает, хоть Западная Тьма, хоть Восточный Свет.
Фесси Этлау недоуменно переглянулись, а про себя некромант подумал – не о том ли намекала Вейде, когда сама отказалась войти вместе с ним в драконью пещеру?
– Салладорец об этом прекрасно осведомлён, к сожалению, – продолжал Сфайрат. – Не стоит ожидать, что он сам сунется в мышеловку. Потому и ломает гору, что другого пути у него нет.
– Чудны дела твои, Спаситель, – вздохнул Этлау.
– Тот, кто ставил Кристаллы, знал, своё дело, – отозвался дракон.
– А кто? Кто ставил?
Сфайрат только махнул рукой.
– Драконы не выдадут его имени, Фесс. Ни за что и никогда.
– Почему? Какой в этом смысл?!
– Да потому, некромант, что слово – это слово. Тебе ли не знать… А сотворивший это чудо, быть может, имел основания скрывать своё деяние. Во всяком случае, он пытался защитить своё детище от могучих чародеев и, как оказалось, преуспел. Салладорец попал в собственную ловушку – сделавшись слишком силён.
Не очень обнадёживает, подумал Фесс. Если Эвенгар сумел почуять западню… и понял, что она насторожена на таких, как он, то как же тогда справиться с ним в открытом бою?
Грохот нарастал, пол ощутимо трясло, сверху постоянно сыпались камни.
– Что тут у тебя творится, Сфайрат? – произнёс новый голос, резкий и показавшийся злым. – В покое Кристалла – простые смертные? Гору твою ломает какой-то безумный чародей…
– Чаргос, – обернулся хозяин Пика Судеб, – спасибо, что пришли, собратья.
В кругу отбрасываемого каменным сердцем света появились семеро. Все – в человеческом облике. Четверо женщин и трое мужчин. Все – высокие, статные, в роскошных доспехах и с богато изукрашенным оружием. Словно преторианцы на императорском смотру, шлемы они держали на сгибе левой руки.
Но говорили они все на общепринятом эбинском и явились «под личинами», явно понимая, кого им предстоит встретить.
– Сфайрат, – кивнула рыжеволосая молодая женщина с точёным профилем и высокими скулами. Аэсоннэ они словно бы не замечали.
– Менгли.
– Сфайрат, – самый высокий из мужчин со снежнобелыми прямыми волосами до плеч.
– Эртан.
Драконы один за другим приветствовали собрата, он в ответ кланялся, называя их по именам.
– Ты позвал нас, брат, – вновь заговорил Чаргос, когда церемонии наконец закончились.
– Позвал. Зачем – будет говорить он, – Сфайрат кивнул на некроманта.
Фесс шагнул вперёд. Семь пристальных взглядов, настороженных и не слишком добрых. Впрочем, чего ещё ожидать от драконьего рода?
– Многомудрые, позвольте мне начать без предисловий. Позвольте также опустить кое-какие доказательства, иначе речь моя затянется на часы… – В горле пересохло, но сердце билось ровно. – У нас есть шанс покончить с проклятием Западной Тьмы. Не когда-то в будущем, а здесь и сейчас.
– Достойно, – хладнокровно заметил Эртан.
– Более чем, – кивнула медноволосая драконица.
Дальше стало легче. Фесс говорил короткими, рублеными фразами, говорил о давно уже обсуждённом – о сборе Тёмной Шестёрки, о прорыве к самой Сущности, об Аркинском Ключе и о том единственном шансе, что им выпал. Он не умолчал об утраченных Мечах, о Кларе Хюммель и собственном поражении.
– Ну и? – нетерпеливо перебил его Сфайрат, стоило некроманту на миг перевести дух. – Ты ведь нам так и не объяснил, Фесс, как именно ты собираешься одолеть Западную Тьму. Помешало явление Салладорца. Вот и теперь – всё, что ты предлагаешь, это собрать Тёмную Шестёрку, всех девятерых драконов, найти Клару Хюммель и отобрать у неё Мечи, наверное? После чего пустить в ход Аркинский Ключ. А что дальше, сударь мой Неясыть? Допустим, ты преодолел барьер. Всё, перед тобой Она. Сущность. Западная Тьма. Твоя цель. Что тогда?
Фесс клубоко вздохнул. Да, дракон прав. Он сбился, не досказал свой план до конца, а теперь ещё и Салладорец.
– Минуту, – подняла руку ещё одна из дракониц, изумрудноволосая Вайесс. – Пробивающийся сюда чародей – он уже довольно глубоко. Брат Сфайрат, если ты предполагаешь что-нибудь предпринять, это уже пора сделать.
– Пожалуй, – помолчав мгновение, согласился хозяин Пика Судеб.
– Но прежде чем мы отправимся, – Сфайрат шагнул к Рысе, положил руку ей на плечо. – Нас восемь, братья и сестры. Восемь, а полное кольцо требует девятерых. Нам предстоит решить – принимать ли в свой круг Аэсоннэ, дочь павшей Кейден. Да, у неё нет своего Кристалла, но я ручаюсь своим собственным – она его достойна.
Юная драконица стояла ни жива ни мертва, совсем по-человечески залившись краской до корней волос.
– Дочь Кейден? – резко проговорила Менгли. Шагнула вперёд, взяла Рысю за подбородок, пристально всмотрелась в глаза. Аэсоннэ не дрогнула, спокойно выдержала этот взгляд. 
– Я…
– Ты можешь гордиться, Редрон, – бросила рыжая драконица, почти оттолкнув юную товарку. – Красивая дочка.
– А ты всё ревнуешь, Менгли, – спокойно отозвался молчавший до этого мужчина – с серебристого оттенкка волосами, напоминавшими волосы Рыси.
– Прекратить! – Рык Чаргоса, к изумлению Фесса возымел действие. – Потом будешь сводить счёты, Менгли. Редрон, дразнить её станешь тоже потом. Сперва дело Аэсоннэ, у нас нет времени на должные церемонии и обряды. Сфайрат за тебя ручается. В бой мы пойдём вместе. Если ты струсишь, я сам убью тебя, разорву в клочья, сожгу и разметаю твой прах над Морем Ветров, поняла? И тебя не спасёт даже временное посвящение.
– Я не боюсь, могучий Чаргос, – Рысь гордо вскинула голову. – Мама сказала мне из моей крови, что и как я должна буду сделать. Не сомневайся, я не отверну и не струшу. – Она взглянула прямо в глаза старшему дракону. – Тебе не придётся портить зубы о мою чешую.
– Дерзка, – усмехнулся Чаргос. – Что ж, я встану с тобой в одном кольце. Ты, Эртан?
– Да. Кто знал Кейден и знает Редрона, не усомнится в их крови.
– Да. Да. Да, – один за другим повторяли драконы драконицы. Менгли колебалась дольше всех, но наконец и она нехотя выдавила «согласна».
– Тогда идёмте, сестры и братья, – Сфайрат шагнул к выходу. – Некромант, инквизитор, оставайтесь здесь. Север, ты тоже. И если дела наши обернутся скверно, мы вспомним о твоей жертве. Гном молча и с достоинством кивнул.
– Он вызвался добровольно? – уважительно взглянула на Севера рыжая Менгли. – Тогда действительно у нас есть шанс. Такая жертва даёт очень много силы, куда больше, чем просто воющий от ужаса раб, притащенный на верёвке и зарезанный.
– Мы пойдём одни, – повернулся к некроманту Чаргос. – Вы – только помеха. Нет, даже и не возражайте. Драконам не впервой останавливать зарвавшихся чародеев. Не думайте, что на наши кристаллы никто и никогда не посягал.
Некромант пожал плечами, отец Этлау выразительно воздел руки к небу, то есть к потолку огромной пещеры, откуда всё чаще и чаще сыпались камешки. Впрочем, с каждой минутой они становились всё крупнее.
Драконы молчаливой цепочкой потянулись к выходу. Аэсоннэ – первая, она почти бежала, пока её не догнал Сфайрат. Положил юной драконице руку на плечо, склонился, что-то заговорил полушёпотом. Фесс ожидал, что возле Рыси окажется Редрон, однако «настоящий отец» дочери Кейден, похоже, отнёсся к внезапно обретённому, потомству сугубо по-драконьи, то есть совершенно равнодушно. Лишь у самого зева пещеры Аэсоннэ обернулась.
«Я вернусь, папа. Не беспокойся. А если чуть-чуть повезёт, то не просто так, а с Аркинским Ключом».
Сказала – и, не дожидаясь ответа, скользнула в тёмный проход. Фесс проводил процессию драконов взглядом.
– А мы, значит, ждать будем, – констатировал отец Этлау. К полыхающему яростным светом Кристаллу преподобный благоразумно не приближался.
– Не только. Эйтери, у тебя, я знаю, всё найдётся, когда нужно. Чем-нибудь на полу чертить, а?..
Вскоре и Фесс, и инквизитор, и Сотворяющая, и даже Север вырисовывали на полу широченную магическую фигуру.
– Почему драконы полезли врукопашную? Их огонь ведь на Эвенгара не подействует! Или они мне просто не поверили? – проговорил Фесс, ни к кому в отдельности не обращаясь.
– Почему ж не поверить? Поверили, они тебе уже давно верят, – отозвалась Эйтери. Гнома, высунув от усердия язык, вписывала в вершину многолучевой звезды руны «феал».
– Если бы не верили, то и разговаривать бы не стали, с них станется.
– И что они намерены предпринять? Я видел, как они дрались с Червём в Скавелле, но тот был просто чудовищем, тупой скотинкой. Ума – что у быка, не больше. Они только и смогли, что…
Наверху загремело и заревело так, что все разом оглохли. Руны даже в недорисованной звезде вспыхнули голубым и растаяли, по дугам и хордам пробежали стремительные синеватые росчерки. Драконы Эвиала нанесли свой удар. Отец Этлау уважительно присвистнул.
– Если они не испарили половину снегов с вершины Пика Судеб, я готов съесть собственные сапоги!..
– Погоди, нам твои сапоги для другого ещё понадобятся, – буркнул некромант, с некоторой опаской глядя на свод подземного зала: оттуда уже валились обломки с человеческую голову. – Давайте, друзья, чертим, чертим. И так боюсь, что опоздали…
За первым ударом последовал второй, третий, четвёртый… Фесс словно наяву видел кружащееся в небесах кольцо, девятку драконов, вставших крыло к крылу; и Рысю девчонку, и её же – драконицу Аэсоннэ, среди них. Внизу пылал нагой камень, с которого яростная драконья магия сорвала броню вечных снегов; удушливый чёрный дым клубами рвался к растревоженным небесам, где пробудились все сорок сороков измеренных ветров; а посреди этого хаоса, отгораживаясь серым щитом, плавающим в воздухе, бил и бил в твёрдый камень одинокий маг, с упрямством безумца прокладывая путь в сплошной скале.
– Он с ними не борется, – вырвалось у Фесса. – Ему на них плевать. Ключ – вот что ему нужно! Давайте, давайте же, чертим!
– Ты нас не погоняй, – пропыхтел отец Этлау, стоя на четвереньках и вычерчивая остриё очередного луча. Лучше скажи, некромант, отсюда – куда поворачивать?
Пол уже не просто содрогался, он ходил ходуном. И Эйтери, и Северу приходилось отскакивать от увесистых камней, рушившихся сверху; хорошо ещё, пока не появилось трещин внизу, иначе вся работа по вычерчиванию звезды пошла бы насмарку – линии её не могут прерываться.
Наверху гремело уже непрерывно. Драконы не жалели сил; Салладорец же, видимо, только посмеивался. Щит почти наверняка требовал немалых сил, но пробить его не могли даже девять сомкнувших в «кольцо» драконов.
Сфайрат и Чаргос что, совсем лишились рассудка? Эвенгар скоро и впрямь пробьётся прямо сюда, к Кристаллу Магии!
…Конечно, звезда у Фесса получалась так себе. Без идеального глазомера Рыси многое приходилось стирать и перечерчивать, да и вообще – не браться за что-то особо сложное, всё равно бы напутали.
…А ведь он дойдёт. Шаг за шагом, ни на что не отвлекаясь – дойдёт. Кто пролежал несколько веков в каменном гробу, тому терпения не занимать. Драконы могут хоть расплавить весь Пик Судеб, Салладорец этого даже не заметит.
…Звезду кое-как вычертили. Пещера ходит ходуном, а Кристалл Сфайрата дрожит так, что вот-вот лопнет изнутри.
– Отойдите, отойдите! – Кэр поспешно встал в фокус вырисованной звезды. – Тебя, преподобный, тоже касается. Эйтери, готовь эликсиры. Север, твой меч.
– Не бойсь, некромансер, не подведу. Цто надо, всё сделаю.
– А он всё идёт, – проворчал Этлау. – Идёт ведь, прямо сквозь скалу, и хоть бы что ему сделалось. Некромант, надеюсь, у тебя найдётся козырь в рукаве? Что-нибудь наподобие эгестских черепов? А то как-то, признаюсь, не по себе становится.
Фесс не ответил. Стоял, сжимая кулаки, прямо в центре пламенеющей звезды, не в силах отвести взгляда от потолка пещерного зала – Кристалл Магии пылал так ярко, что свет пробился сквозь обычно скрывавшую свопод горную тьму.
Иди сюда, Салладорец. Один ли ты добился всего, или тебя вели – уже неважно. Встретимся лицом к лицу и посмотрим, способен ли я всё-таки тебя удивить.
Пик Судеб стонал, грубая и злая сила Тёмного мага раскалывала вековую скалу. Драконы не отступали, их мощь зажгла далее разреженный горный воздух над обнажившейся вершиной, однако Эвенгара это не остановило.
Эйтери поёжилась, теребя в открытой сумке горлышко пузырьков с эликсирами. Север невольно подался назад держа наготове свой верный лепесток. Забывшийся Этлау шарил рукой по груди, не находя всегда висевшей там перечёркнутрй стрелы, и тоже не сводил глаз с потолка.
Фесс сжал зубы так, что свело челюсти. С Эвенгаром ничего не значат все боевые таланты Кэра Лаэды, приходится уповать на один-единственный удар. Совершенно не по канонам классической некромантии, учитель Даэнур был бы недоволен.
Громоподобный удар сотряс древнюю пещеру; своды раскололись, вниз обрушилась лавина горящих, оплавленных камней. Засверкало, внутрь ворвался поток раскалённого, точно из кузнечного горна, воздуха. Затем хлынуло пламя, а в его объятиях спокойно, не торопясь, на виду всех вниз опускалась человеческая фигура, окутанная просторным тёмным плащом.
– Ну же, некромант! – не выдержал Этлау.
Фесс не пошевелился. Надо подпустить поближе. Еще ближе. Ещё…
Через пролом в своде вновь хлынул огненный поток и бессильно разбился о серый кокон, враз окутавший неспешно спускающуюся фигуру.
Драконы оказались бессильны. Они почти победили Червя в Скавелле, но против Салладорца изначально чистый огонь ничего не стоил.
Север заскрежетал зубами, растерянно попятилась Эйтери. Этлау пригнулся, словно намереваясь уподобиться бреннерским бойцам и броситься на Эвенгара одним прыжком через весь огромный зал.
Некромант крепче сжал в изрезанной левой ладони заветный шестигранник.
Выручай, Сущность. Выручай, если тебе и впрямь нужен Разрушитель.
Ответа, конечно же, не последовало. Впрочем, Фесс его и не ждал.
Закутанный с ног до головы в плащ, Тёмный маг мягко и беззвучно спустился на пол пещерного зала. Свет в проломе померк – драконы больше не тратили сил понапрасну. Фесс всматривался в шагнувшую к нему фигуру, и…
Догадка обожгла его за миг до того, как тонкие руки сбросили капюшон, а Кристалл Сфайрата полыхнул, словно в безумной ярости.
…Нет, другое лицо, совсем другое. Не той девушки, что он помнил по Ордосу и Арвесту, не той, что выпустила на беззащитный город всеуничтожаюшие смерчи. Но что-то неуловимое оставалось, может, в ауре, может, во взгляде? Взгляд некромант узнал сразу, несмотря на разделявшее их расстояние.
– Атлика. А мы тебя со святым отцом как раз недавно вспоминали.
– Я тоже рада тебя видеть, некромант Неясыть, – голос изменился, однако в нём нет-нет да и проскакивали знакомые нотки.
– Надо же. А я ведь столько времени верил, что ты погибла. Как говаривал Салладорец, «слилась с великой Тьмой».
Она рассмеялась, шагнула к нему.
– Но в конце-то концов ты понял. Нет, не говори, когда, я сама угадаю. Аркин? Птенцы?
Фесс кивнул.
– Они уходили, а город оставался. И потом… я вспомнил воскрешение Эвенгара, те чёрные молнии, что разбили его саркофаг. Не состыковывалось, Атлика, если ты позволишь, конечно, так тебя называть.
– Позволю. С этим именем связаны мои не самые плохие времена, некромант Неясыть.
– Атлика?! – проскрипел бывший экзекутор, крепче сжимая кулаки. – Да, поминали тебя с некромантом, поминали… Эк ты вовремя!
– Я всегда и всё делаю исключительно вовремя, святой отец, – насмешливо поклонилась девушка. – А теперь, если не возражаете, я хотела бы получить то, за чем пришла. Вторую половину Аркинского Ключа, будьте так любезны.
– Могучая волшебница на посылках у Эвенгара Салладорского? Выполняет его мелкие поручения? – Фесс насмешливо поднял бровь.
– Меня это не проймёт, некромант. Ключ, – она про тянула руку. – Отдай мне Ключ, и никто из твоих друзей не пострадает.
– Как у вас всё сложно – покачал головою Фесс Вместо того чтобы просто убить меня, великая чародейка ведёт какие-то бессмысленные разговоры. Зачем всё это, Атлика? Если ты смогла вызвать силы Сущности, стереть с лица земли Арвест и остаться цела – ушла через какой-нибудь портал, наверное, – если с тобой ничего не смогли сделать девять драконов-хранителей, то что тебе я? Убей меня и возьми сама всё, что пожелаешь. Аркинский Ключ мне достался с боем, так что едва ли он из тех артефактов, что «нельзя отнять, а можно лишь получить в дар».
– А как насчёт того, чтобы поверить – я к тебе неравнодушна, Неясыть? Ещё со времён Ордоса, когда ты платил мне «два цехина за любовь, и один – на булавки», просто чтобы поговорить?
– Не поверю, Атлика, – покачал головою Фесс. Ты – могущественная волшебница, Эвенгар тебе в подметки не годится. Если ты ещё меня не убила, значит, имеешь какие-то иные планы.
– Верно, – кивнула она. – Имею. Салладорец тоже имеет. Поэтому и я, и он – мы вежливо просим тебя отдать нам Ключ добровольно. После этого можешь делать, что хочешь, собирать войска, идти на нас войною…
– Нет, ты положительно решила вывести меня из себя, Атлика. Если это переговоры, то ты ведёшь их крайне дурно. Оскорбляешь, стараешься унизить, задеть, показать мне, насколько я ничтожен. Эвенгар тоже этим не брезговал, а ещё считается великим магом! Нет там никакого величия, когда приходится пробавляться детскими дразнилками.
– Мы теряем время, – Атлика сделала ещё шаг. – Ключ, Неясыть. Отдай Ключ – и можешь убираться на все четыре стороны. Я даже могу вывести тебя из Эвиала. Показать дорогу в твою разлюбезную Долину. Как тебе такое?
– Чем же я всех вас так пронял, что меня настолько высоко оценили? – насмешливо протянул Фесс – Ты ведь со мной ничего и не сделала. Да и когда я считал тебя просто Атликой… такие представления, куда там имперским трагикам! В тебе погибла великая актриса, помяни мои слова, о достославная чародейка.
Атлика покачала головой.
– Ты не выведешь меня из себя. Потому что даже не представляешь, с кем сейчас разговариваешь.
– С любовницей мессира Архимага? – быстро нашёлся Фесс. Волшебница усмехнулась.
– Твой мессир Архимаг – жалкий фигляр, только и мечтающий, что о власти над всем Упорядоченным. Плохо ж ты обо мне думаешь, если норовишь засунуть к нему в постель.
– Атлика, – как можно спокойнее и безразличнее проговорил некромант. – Мне, конечно, очень приятно предаваться с тобой светской болтовне. Но я уважаю и ценю время, даже если это время моих врагов. От меня живого ты ничего не получишь. Это моё последнее слово. А теперь – давай, покажи себя истинную! Нечего стесняться. Здесь, если можно так выразиться, все свои.
– Убивать тебя не входит в мои намерения, Неясыть. Я даже не тронула твоих друзей-драконов, хотя могла бы стереть их всех в порошок.
– Ты надеешься меня убедить? Эвенгар вот не слишком старался, если честно. Совсем даже напротив. Убеждал меня, насколько я ему «неинтересен».
– Мне ты очень интересен, Неясыть. Или, вернее,она прищурилась, – Фесс из Серой Лиги Мельина? Или ещё вернее – Кэр Лаэда из Долины Магов?
– Надо же, – Фесс и бровью не повёл. – И отчего все такие надежды возлагают на моё настоящее имя? Что, предполагается, будто я, единожды услыхав его, паду на колени, возрыдаю и немедля отдам всё, что от меня потребуют?
– Фиглярствуешь, – раздражённо бросила Атлика. Напрасно, Кэр. Я всего лишь хотела показать, что знаю о тебе многое, едва ли не всё. Если потребуется, я доберусь и до твоей знаменитой тётушки. И применю к ней её же собственные кулинарные рецепты.
– Ты ещё не поняла, что мне бесполезно грозить, высокочтимая? Возьми Ключ силой или уходи, Атлика.
– Ну, хорошо, – она сделала вид, что сдаётся. – Да, ты мне нужен, Кэр. Салладорец тоже необходим, но ты ещё нужнее.
– За что ж такая честь, достославная?
– Вспомни своего отца, Фесс, вспомни Витара Лаэду. Вспомни, как и почему он исчез.
– Сегодня у нас вечер шарад, правильно? Извини, Атлика, но отца я вспомню как-нибудь и без тебя.
– Не прикидывайся идиотом! – прошипела чародейка, впервые потеряв терпение. – Твой отец… его кровь… скажем так, она нам очень важна. Поэтому убивать тебя я не хочу. Во всяком случае, не сейчас.
– Ка-ак интересно. Может, всё-таки расскажешь поподробнее, сиятельная?
– Может, и расскажу. Как только Ключ окажется у меня.
– Очень жаль, – Фесс состроил печальную мину. – Никто не верит на слово, всем залоги подавай.
– И не говори. Измельчал народишко, душою заплесневел, – подхватила Атлика. – Ну, так что, Кэр? Последний раз спрашиваю…
Сейчас. Когда она прираскрылась.
Привычная боль в левой ладони и растекающийся по жилам ледяной огонь.
Но ещё раньше стали смыкаться незримые тиски небрежно брошенного Атликой заклятья. Она успела первой, наверное, и разговоры все эти вела с единственной целью – отвлечь его; впрочем, как и сам Фесс. Он ведь тоже говорил только для того, чтобы вывести её из себя, потянуть время – и уловить момент, когда можно будет ударить. Ему удалось поймать самое начало её заклятья, когда налагающий более уязвим, однако Атлика мигом доказала, что шутить с ней не стоит.
Правая рука некроманта сама нырнула за пазуху, пальцы нашарили твёрдые и удивительно холодные грани Аркинского Ключа. Медленно потащили его наружу.
Первой поняв, что происходит, Эйтери широко размахнулась, сжимая склянку с каким-то эликсиром. Мгновением позже Север с рёвом бросился вперёд, пригнувшись и выставив плечо. Этлау патетическим жестом вскинул обе руки, точно призывая на голову нечестивицы все небесные проклятия.
Но левая рука некроманта по-прежнему сжимала шестигранный зародыш Чёрной башни, и карлик по имени Глефа услужливо распахивал двери в неоглядный библиотечный зал; звезда под ногами некроманта послушно вспыхнула блекло-голубым пламенем, руны засияли в последний раз и погасли, но своё дело сделали – Аркинский Ключ воспарил над головой Фесса, ударил в басовито загудевший кристалл Сфайрата и, оставляя в воздухе огненную дорожку, угодил прямо в грудь чародейке. Угодил, опрокинул и вернулся обратно в руки Фессу.
Пик Судеб загудел и застонал, Атлику отшвырнуло к дальней стене пещеры – Аркинский Ключ играючи прошиб серый щит.
Откат сбил Фесса с ног, инквизитор и гномы сорвались с мест, и проворнее всех оказался Север. Лепесток гнома взлетел и рухнул; дружное «стой!», некроманта, Этлау и Сотворяющей опоздало.
– Что же ты наделал, – простонала Эйтери, хватаясь за голову при виде разрубленного почти пополам тела Атлики.
– А цто? Пришли б в себя, и тогда нас всех…
– Ей подобных так просто не убьёшь, – мрачно заявил Этлау, по привычке крестя мёртвую на все шесть сто рон. – Магичка, из лучших. Ордос? Нет, едва ли. Волшебный Двор?..
– Ни то и ни другое, – отозвался Фесс. – Она вообвде не из Эвиала. Может менять тела. Боюсь, Север лишь изгнал её сущность из этого тела, а не убил, ты прав, инквизитор.
– Кто она вообще такая? – вопросила Эйтери, накрывая мёртвую её собственным плащом. – «Не из Эвиала» – тогда откуда?
– Не знаю. Но что не из тех мест, откуда я сам родом, – это точно.
– Да, Сфайрат рассказывал, – кивнула Сотворяющая. – А Долина – она одна такая?
– Кто ж знает, Эйтери. Но я о другой Долине не слыхал ни разу. Что, конечно, не означает, что таковой не может существовать по определению.
– Чародейка из дальних мест, – проворчал Этлау. – Гадать бессмысленно. Как тебе удалось достать её, Фесс?
– Очень просто. Я готовил эту ловушку для Салладорца, но она сгодилась и для неё. Волшебница явилась сюда за Аркинским Ключом. Следовательно, щит обязан был пропустить его. Вот и всё. Мне оставалось только направить силу из Кристалла Магии.
– Но она могла бы и просто снять защиту, – возразил Этлау. – Отменить заклинание и только потом забрать свою добычу.
Фесс покачал головой.
– Они слишком верят в себя, в свои заклятья, поминутно ожидают удара в спину. Смотри сам, преподобный – Эвенгар очистил все аркинские катакомбы одними единственным ударом. Если бы нечто подобное они могли устроить и здесь, уверяю тебя, никто не стал бы долбить камень и вообще прорываться внутрь. Как только Салладорец… то есть Атлика, которую мы все считали Салладорцем, стала ломать скалу, я понял, что мы встретимся лицом к лицу. Вдобавок нельзя забывать о драконах. Убить его – означает взорвать и соответствующий Кристалл, смешать все магические потоки в невообразимый хаос. Едва ли это сейчас требуется Эвенгару. Нет, Этлау, щит бы не сняли. Ни на один миг. Ведь его не способно пробить ни одно из наших заклинаний. Так зачем снимать? А ну какая-то неожиданность, пресловутые «последние силы» кого-то из защитников? Нет, я был уверен – щит останется. И единственное, что сможет его преодот леть, – это тот самый Аркинский Ключ, за которым Атлика сюда пожаловала.
– Ловко, – покачала головой Эйтери, по-прежнему косясь на неподвижное тело. – Но всё равно, натворил ты делов, Север ой, натворил! Очистительных обрядов на три седмицы, самое меньшее.
– Драконы возвращаются, – заметил некромант.
На сей раз хранители кристаллов пренебрегли этикетом, оставшись в своём изначальном облике. Все, за исключением Рыси – тонкая фигурка, окутанная облаком жемчужных волос, в окружении покрытых чешуйчатой бронёю тел, волочащихся по полу хвостов и лязгающих о камень когтей.
– Папа!
Драконы замерли, уставившись на следы нарисованной звезды и покрытое плащом тело. Выглядели Хранители неважно, Фессу они показались вымотанными и обессиленными сверх всякой меры; может, оттого и не перекидывались, оставаясь драконами.
– Всё хорошо, Рыся, всё хорошо, – обнять, прижать к себе и забыть, забыть напрочь, что эти тонкие плечи, эти шелковистые волосы – лишь мираж, облик, принятый только из любви к тебе.
– Кто это? – Сфайрат вспомнил о долге хозяина, вновь перевоплотившись в человека. Лицо у него стало как у проголодавшего самое меньшее месяц. – Это… не Эвенгар? Но как… но почему?..
– Некромант Неясыть, – перебил его Чаргос, тоже преобразившись. – Мы в долгу перед тобой. Прости, что думал о тебе недоброугодно. Ты преуспел там, где мы, Хранители Эвиала, потерпели неудачу. Но как?
Фесс принялся рассказывать. Совершенно счастливая Рыся висела у него на шее, гордо поглядывая на сородичей.
– Вышибить у неё дух тем же, за чем она и пришла, ловко придумано, одобрительно рыкнул Чаргос, когда некромант закончил.
– Насовсем-то не вышиб, – рыжая драконица, Менгли, склонилась над телом Атлики и без церемоний откинула плащ. – Она ещё не отлетела, я её чую. Сфайрат, Чаргос, Эртан, Редрон, скорее!..
Рыся змейкой соскользнула с некроманта, бегом бросившись за остальными, на ходу преображаясь обратно в жемчужночешуйчатого дракона.
Кристалл приугас, его словно покрыло пеплом. Сфайрат и остальные окружили недвижное тело, склонили к нему головы. Фесс невольно поморщился – волшба драконов неожиданно отозвалась весьма чувствительным откатом в нём самом.
А над сомкнувшимися головами Хранителей появился бледный призрак – черт не различить, просто колышущиеся очертания человеческой фигуры.
– Сильны… – уважительно прошептал Этлау. – Хотя заклятье-то, Кэр, по твоей части.
– Нет, – Фесс покачал головой, – не по моей, инквизитор. Атлика – или как там её по-настоящему – не мертва. Она просто не успела скрыться после того, как её срубил Север. Некромантия тут ни при чём.
…Как говорят привидения? Где у них рот, лёгкие и голосовые связки, чтобы завывать? Почему призраки не способны ни читать, ни передавать мысли? – ни с того, ни с сего завертелись в голове у Фесса вопросы, которыми преподаватели досаждали им ещё в школе, задолго до так и не оконченной им Академии. Вот и сейчас – призрак заговорил, вернее – горестно застонал, и язык при этом остался понятен – тот же эбинский, на котором «настощая» Атлика некогда вела беседы со студиозусом Неясытем.
– Мы спрашиваем. Ты отвечаешь. Мы – спрашиваем, – на одной ноте вслух бубнил Чаргос, и в такт его совам привидение стонало, выло и колыхалось.
– Отвечаю… – стенало оно.
– Кто ты? Откуда? Зачем здесь? Говори!
Свирепый, но бессильный и бесплотный вой. Сквозь пепел на Кристалле стал пробиваться огонь.
– Говори!
Наверное, призраку тоже можно сделать больно. И очень сильно.
– Я… извне. Большего… вы не поймёте.
– Отчего же нет? Мы знаем, что такое Эвиал и что такое Беспредельность за его границами, – парировал Сфайрат.
– Не поймёте, – настойчиво повторило привидение. – И меня вы не убьёте тоже. Мучить можете, но и только. И за меня отомстят!
– Ого! – усмехнулся Редрон. – Ну, нас, драконов, кто только не пугал, чтобы до Кристаллов добраться. И чем только не стращали! Однако ж мы – вот они, тут, а те, запугивавшие… давно и косточек их не осталось. Вой.
– Мы… иные… мы – маги… великие маги… для нас нет пределов, мы не принадлежим мирам… у нас нет Долин, как у этих ничтожеств… вас ничто не спасёт, мой братья отомстят, отомстят, отомстят!..
Драконы давили. Кристалл пылал всё ярче. Фесс стиснул зубы, чтобы в свою очередь не застонать от боли. И – сам потянулся к пленённой сущности, уже понимая, что долго её так не продержат даже драконы. Сил хватало. Кристалл Сфайрата рядом, и Хранители так щедро черпали из его запасов, что малую малость, позаимствованную Фессом, заметить было бы и совсем мудрено.
Драконы пытались вырвать ответы силой. Фесс же двинулся по следу неведомой чародейки, «Атлики», прочь от Пика Судеб, вверх, сквозь небесные сферы Эвиала, и…
На его пути оказались двое. Нельзя сказать, что он ожидал их увидеть, но всё-таки…
– Господин Эвенстайн. Господин Бахмут. Какая встреча! Как там ваш великий враг, Неназываемый, если не ошибаюсь?..
– Скажи драконам, – сумрачно бросил полуэльф, – чтобы перестали мучить нашу верную слугу.
– Скажите сами, всесильные.
– Мы не всесильны! И разве не говорили мы тебе, что драконы очень плохо влияют на наши аппарации?
– Что-то такое смутно помню. Но дело было в Аркине, Империя Клешней, штурм, суета – не диво было бы и забыть совсем. Вы тогда сделали мне некое предложение…
– Именно. По твоей вине погибла наша волшебница. Из числа самых сильных. Вернее, она не погибла как сущность, но очень не скоро вновь сделается воином. На тебе долг крови. Тебе придётся её заменить.
– Вы тратите на меня очень много слов, а чем дальше, тем меньше я вам верю, – спокойно сказал Фесс. – Прошлый раз вы говорили, что боретесь с Неназываемым, что Западная Тьма – ваш враг, но трогать её нельзя. Но ваша прислужница помогает Салладорцу, который как раз и решил выпустить Сущность из заточения. Не очень-то стыкуется, не находите?
Эвенстайн тотчас пустился в долгие рассуждения, поминутно вспоминая всё тот же Закон Равновесия и тому подобные высокие материи, но Фесс уже не слушал.
Что им нужно от меня? «Атлике» требовался Аркинский Ключ. Просто и понятно. Маски вьются вокруг меня не один год по эвиальскому счёту, и похоже, им действительно нужны были только Мечи. Артефакты, к которым они почему-то не могли прикасаться. Мечи теперь у Клары, а Маски отчего-то пытаются выманить меня из Эвиала. «Атлика» вспомнила моего отца. К чему это? Сгинувший Витар Лаэда, восстание Безумных Богов…
Отец что-то раскопал? Какой-то артефакт, наподобие этих Мечей? И к нему не подобраться без меня? Или… без моей крови?
Заманчиво. Всегда приятно чувствовать себя незаменимым, пусть даже и в таком роде.
Я ведь тоже прятал Мечи «на кровь», подумал некромант. Отец мог рассуждать так же.
Доля правды в рассуждениях «полуэльфа», конечно, имелась. В частности, как раз тот самый Закон Равновесия. Без него никто с ним, Фессом, не стал бы церемониться.
Значит, отец таки исчез не просто так… а что, если он ещё жив? То видение… неужели…
Сердце бешено заколотилось. Фесс почти перестал слышать, о чём там вещает Эвенстайн.
Но почему они не используют эту самую простую уловку? Почему не скажут – «мы вернём тебе отца»? Значит, всё-таки мёртв…
…Тишина иногда оказывается громче бури, именно наступившее молчание привело некроманта в чувство. Он по-прежнему стоял посреди подземного зала, рядом полыхал Кристалл Сфайрата, драконы пытались допрашивать воющий призрак – а прямо перед ним, Кэром Лаэдой, стояли двое невесть кто, и похоже было, что видимы они только ему одному.
– Ты нас не слушал, – с упрёком бросил полуэльф.
– Много о себе возомнил, – рыкнул Бахмут.
– Точно, брат.
– Решил, что без него не обойтись?
– Точно, решил, – кивнул Фесс. – Ваша, гм, чародейка тут что-то наболтала про моего отца…
– Наболтала, поистине наболтала, – кивнул Эвенстайн. – Видишь ли, некромант, твой отец был действительно выдающимся чародеем. И он, представь себе, служил нам.
Фесс выразительно поднял бровь.
– Государи мои, вы, по-моему, заврались, извините за выражение.
– Нет, не заврались, – по-медвежьи подался вперёд Бахмут. – Витар Лаэда не состоял в наших полках, подобно той, которую ты знал под именем Атлики. Но он выполнял наши поручения. Разумеется, небезвозмездно и с выгодой для себя, как и положено члену Гильдии боевых магов.
Фесс как можно выразительнее пожал плечами. Эта игра ему не нужна, она зачем-то потребовалась его собеседникам. И он обязан узнать, зачем.
– Я давно перестал верить на слово, государи мои. Потребуются веские доказательства, чтобы меня убедить.
– Мы представим тебе доказательства, хотя для нас это и оскорбительно, – Эвенстайн гордо задрал подбородок. – Но не здесь. Не в этом облике.
– Да-да, драконы и аппарации, я помню, – Фесс ухмыльнулся как можно наглее.
– Мы сейчас призраки, такие же, как и она, – Бахмут кивнул в сторону надрывно завывающего в несказанных муках привидения. – Мы можем говорить, не более.
– Как я понимаю, только потому я ещё жив, – ввернул Фесс.
– Да нет же! – проревел Бахмут. – Всё просто, только ты нам никак не желаешь поверить. Твой отец служил нам. Просто служил. Все чародеи Гильдии боевых магов рано или поздно оказываются у кого-то на службе, если, конечно, хотят хоть чего-то добиться.
– Всё, чего добился мой отец, – смерти, – некромант с трудом сдерживался.
– Службы нам без риска не бывает, – пожал плечами Эвенстайн. – Зато вы и жили, как короли. Вспомни, испытывали ли вы нужду, пока твой отец не исчез.
– Не испытывали, верно, – Фесс заставил себя сделать кивок, который, при желании, можно было бы даже назвать «вежливым».
– Просто твой отец предпочитал артефакты золоту, – добавил Бахмут.
Это было правдой. Денег после отца почти не осталось, зато различных магических причуд и диковинок – хоть отбавляй. Однако тётушка Аглая наотрез отказывалась их продавать – мол, «дурная примета». В приметы тётушка верила почти так же истово, как и в Спасителя.
– Пойдём с нами, – продолжал уговаривать Эвенстайн. – Дело твоего отца не должно пропасть.
– Его нет уже много лет, – отрезал Фесс. – Я понятия не имею ни о каком «деле». И если оно не протухло за это время – то стоит ли им заниматься вообще? Мир, во всяком случае, не погиб оттого, что «дело моего отца» осталось безо всякого внимания.
– Ну, хорошо, – Эвенстайн явно сделал вид, что сдаётся под натиском непреодолимых обстоятельств. – Твой отец первым в Долине осознал, как именно рождаются боги. Он понял, что потоки Силы, пронзающие Упорядоченное, дающие жизнь всем и вся, от мельчайшего насекомого до гигантов, способных задувать звёзды, как свечки, не могут оставаться без тех, кто станет ими управлять. Маги и чародеи только используют Силу, с разным успехом, но не более. Есть среди них такие, что способны очень на многое – взять хотя бы вашего Игнациуса. Но это не имеет ничего общего с управлением. Тут потребны боги. Мы с братом слишком заняты, чтобы самолично следить за всем – и в разных мирах возникают сущности, которые ты бы назвал «богами». Они очень разные, эти боги, добрые, злые, жестокие, равнодушные, слепые, зрячие, разумные и не очень, и двух одинаковых среди них ты не найдёшь. За ними нужен глаз да глаз. Витар Лаэда как раз этим и занимался. Вместе с другими, такими же, как он, лучшими из лучших. Восстание Безумных Богов стало его последним делом. Увы. Сейчас мы видим, что сын Витара вполне может его заменить. Ты успешно выдержал испытания.
– Мечи – это исключительно испытания? – Фесс поднял бровь.
– Нет. Мечи нам очень нужны. Никто толком не знает, как в заштатном мирке появилось оружие столь всесокрушающей мощи. Витар Лаэда наверняка бы заподозрил новые, ещё неизвестные нам божественные сущности…
– Так за чем дело стало? Вы отлично знаете, где Мечи. Протяните руку – и всё. Прошлый раз, сударь, вы, кстати, появились с оружием Клары Хюммель – случайно ли?
– Разумеется, нет! – раздражённо бросил полуэльф. – Мы ничего не делаем «случайно», запомни это, некромант. Прошлый раз мы предлагали тебе службу. Предлагаем и сегодня, предлагаем то, чем занимался, и то, ради чего погиб твой отец…
– Мечей, как я понимаю, у вас до сих пор нет? – перебил Фесс.
– Нет, – признался Бахмут. – Мечи мы выследили. Они у Клары Хюммель, только что тобой упомянутой.
– И вы не стали с ней связываться?
– Пока не стали, некромант, пока. До той поры, пока она делает то, что сделали бы и мы, не запрещай нам впрямую это пресловутый Закон Равновесия. Мы ведь упоминали это в нашу прошлую встречу.
Фесс кивнул.
– Помню.
– Так вот, Клара Хюммель сейчас сражается с Западной Тьмой. То есть делает то, к чему ты призывал нас. Так зачем же нам отбирать у неё Алмазный и Деревянный Мечи именно сейчас?
«Лгут, – подумал Фесс. – Они не могут забрать Мечи сейчас. Не знаю, почему, но не могут. Вот и крутят, вертят, громоздят ложь на ложь и нелепость на нелепость. Мечи им не даются. Они тоже ошиблись, эта парочка. Им удалось вытрясти из меня сведения о схроне. Я вспомнил об Иммельсторне и Драгнире. Но своим успехом полуэльф с приятелем не воспользовались. Вмешались какие-то иные силы или соображения. Могли ошибаться и они сами. Протянули руки к Мечам – а там нечто такое, что заставило отдёрнуться. Нечто, помешавшее даже богам – или тем, кто себя за них выдаёт. Бесспорно, очень сильным магам. Быть может, самым сильным из всех, мною встреченных. Но Мечи защитили себя сами, не знаю, как, но защитили. И это единственная крупица правды во всей нашей беседе».
– Одним словом, скажи драконам, чтобы перестали…. мучить э-э-э… неосязаемую сущность нашей слуги, и покинем этот мир, – решительно бросил Эвенстайн.
– Скажите сами.
– Они нас не услышат, – парировал полуэльф.
– Мы не хотим грозить, некромант, – подхватил Бахмут. – Ты нам нужен. Ты и твои Мечи. Такие артефакты, как говорят сказители, «сами выбирают себе хозяев». Чушь, конечно, но порой самая удивительная чушь, оказывается, имеет под собой что-то настоящее. Так и здесь. А что касается Западной Тьмы… Там вполне управится Клара Хюммель.
– Может, она и управится с Западной Тьмой. Но что потом?
– А потом Мечи должны оказаться у нас, – сверкнул глазами Эвенстайн. – Любой ценой, некромант. Совершенно и однозначно любой.
– Но для этого ты должен принять нашу службу. Выбраться из Эвиала. Поучиться… кое-чему. Мы бы отдали тебе оставшееся наследство Витара Лаэды, то, что он не рискнул брать с собой в Долину – наверное, понимал, насколько шустр у него сынок.
– А Салладорец? Почему ваша, слуга защищала его, а сюда явилась требовать у меня Аркинский Ключ?
– Потому что Салладорец – необходимая часть нашего плана, – терпеливо-назидательно заявил Эвенстайн. – Очень обширного и сложного. Он – истребитель Безумных Богов, такой же, каким был твой отец. Эвиал готов породить своего собственного бога…
Фессу пришлось сделать изрядное усилие, чтобы не расхохотаться этой парочке прямо в лицо. Плетут невесть что. Нет, действительно заврались.
– Уходите, господа. Уходите и не возвращайтесь. Если сумеете, отберите Мечи у Клары Хюммель, но, предупреждаю, если хоть волос упадёт с её головы – я разыщу вас в самом дальнем углу Упорядоченного.
– Он не понял, брат.
– Куда ему, брат, – обменялась парочка своими излюбленными репликами.
– Попробуем ещё?
– Не знаю. Как хочешь, Бахмут.
– Мечи у Клары отбирать тебе, Кэр. Раз Мечи позволили тебе спрятать себя, значит, «признали тебя», да простятся мне подобные слова, достойные лишь последнего из последних сказочников. Между вами есть связь, а вот между ними и Кларой Хюммель – нет. Она сможет их использовать, но спрятать так, как ты, – никогда. После того как падёт Западная Тьма, тебе предстоит вернуть Мечи себе. С нашей помощью ты сумеешь проделать это так, что с головы госпожи Клары действительно не упадёт ни один волос. Но времени терять нельзя. Бог Эвиала готов родиться. И мы имеем все основания опасаться, что он окажется не менее безумным, чем те, в бою с которыми сложил голову твой доблестный отец. Западная Тьма – безделица, пустяк по сравнению с ним. И тут нам понадобится даже Салладорец. Мы не вправе отказываться от какого-то орудия, только потому, что нам не нравится его цвет. Лишь бы разило наверняка.
Ты, похоже, решил-таки, что мы тебя обманываем. Пытаемся выманить из Эвиала. Ты… м-м-м… вообразил, что мы, скажем, принесём тебя в жертву на могиле твоего отца, чтобы только добраться до, к примеру, какого-то спрятанного им артефакта. Досадно, если это так, некромант. Мы всегда ценили твою способность рассуждать непредвзято. Пойми, за нами – сила. Мы можем уничтожить ту же Долину, пусть это и покачнёт Равновесие. Но – можем. Потом придётся спасать невинных, случайным образом оказавшихся на дороге у Судьбы, но сделать – мы способны. Маги острова Брандей тоже долго не верили, что мы можем взяться за них всерьёз.
– Брат, едва ли он слыхал о Брандее.
– Верно. Хотя, поройся он как следует в отцовских архивах, наверняка нашёл бы упоминание.
– Витар зашифровал очень многое в своём дневнике, будь снисходителен к молодому Лаэде, брат.
А вот тут они не врали. Записи отца действительно песремежались страницами каллиграфически выведенный значков-иероглифов. Когда-то Фесс (или, точнее, подросток Кэр) пытался разгадать эту головоломку, но отец знал толк в шифрах.
– Мы тебя не обманываем. Нам нет в этом нужды. Ты нам слишком нужен, чтобы опускаться до лжи. Тем более, такой, что видна сразу. Ну что, убедили мы тебя?
– Нет, – спокойно сказал Фесс. – Много вы тут наговорили, да плохо получилось. Могу только повторить – уходите и не возвращайтесь. С Эвенгаром, Западной Тьмою, Кларой Хюммель и Мечами я стану разбираться сам. Остановите меня, если сможете.
Призраки переглянулись.
И – впервые – ничего не ответили. Просто растаяли в. воздухе.
А ещё миг спустя на Пик Судеб обрушился незримый, но от этого не менее чудовищный молот.
Вершина многострадальной горы взорвалась, окутавшись взметнувшимися на целую лигу клубами каменной пыли. Пещера Сфайрата заходила ходуном, пол иссекло, трещинами: всё должно было рухнуть, похоронив под обломками и драконов, и самого Фесса, но…
Кристалл Магии сделался совершенно чёрным. Всё бившееся в нём пламя словно умерло, сгинуло, подобно огоньку задутой свечи, громадный подземный зал погрузился в абсолютную, непроницаемую тьму.
Гром тонул во властно шагнувшей ему навстречу тишине. Трясущиеся своды замирали, и даже расколовшиеся плиты пола норовили прижаться острыми боками обратно друг к другу. Твердыня Сфайрата выдержала.
А второго удара не последовало. «Братья» скрылись, их призраки-«аппарации» растворились без следа. Исчезло и мучимое драконами привидение Атлики.
– Значит, хоть в этом преуспели, – мрачно проворчал Фесссебе под нос.
Ошеломлённые, драконы только и могли, что крутить рогатыми головами, да плеваться от ярости огненными струями. Кристалл медленно разгорался вновь, с трудом, словно едва набирая силы.
– Что это было, папа? – Рысь опомнилась-первая и первой приняла человеческий облик. – До того… до удара… я почувствовала…
– Сюда пожаловали приятели Атлики, – некромант кивнул в сторону неподвижного тела.
– И чего ж хотели? – рыкнул оказавшийся рядом Чаргос.
– Долго рассказывать… но главным образом – чтобы вы не мучили «сущность» их «верной слуги». Насчёт «слуги» – это они, конечно, приврали. Никакая она не их слуга, а или сородич, или что-то похожее. Потом предлагали мне «поступить к ним на службу». Я отказался. Тогда они ударили. Нас спас Кристалл. Вот, собственно, и всё, – развёл руками некромант.
– Ударили, надо признать, на славу, – проговорила Менгли. – Я решила, – нам конец, братья и сестры.
– Заклинание приняли на себя все Кристаллы,Эвиала, а не только один-единственный, – покачал головой Сфайрат.
– Верно, – согласился Редрон. – Только потому они и не атаковали вторично. Пока Сила течёт сквозь Эвиал, от подобного мы защищены – если, разумеется, не высунем носа из наших пещер.
– А мы именно что собираемся высунуть, – заявил Эртан. – И что их тогда удержит? И что – прикроет нас?
– Только одно – быстрота, – бросил Чаргос.
– Мы остановились на Тёмной Шестёрке, – заговорила Вайесс. – Допустим, мы соберём их, некромант. Что дальше? Скажи нам это, просто, прямо и без утайки.
Они по-прежнему ничего не понимали.
– Нас услышат, – без обиняков сказал Фесс. – Ни одно моё слово не останется незамеченным. Поэтому я прошу вас просто поверить мне. Если же у вас есть идея получше…
Судя по мрачному молчанию восьмерых драконов и дракониц, идей получше ни у кого не нашлось.
– Слушайте моего папу, – вдруг заломила руки Рыся. – Он скажет только то, чему верит сам. До конца. И во имя чего он тоже пойдёт до конца.
– Аэсоннэ, кто спрашивал тебя?! – взвился Сфайрат. – Прошу простить её несдержанность, братья и сёстры, она…
– Брось, – молчавшая до этого драконица с волосами цвета тяжёлого речного золота встала рядом с Рысей, положила руку ей на плечо, – младшая всё сказала правильно. Если у Салладорца такие соратники, то нам только и остаётся, что молчать. И не пользоваться даже мыслеречью. А то мы слишком привыкли, что её якобы не прочтет ни один маг. Полагаю, что нашлись как раз те, что прочтут.
– Беллем, я с тобой, – к ним присоединилась ещё одна из дракониц, Флейвелл.
– Женский заговор, не иначе, – усмехнулся Эртан. Но младшая говорит правду, Чаргос. Они умрут за это, не поколеблются.
– Тогда нечего тянуть, – Сфайрат повёл плечами. Мы отдали много сил, но, сородичи, – как, сможем? Явим господину некроманту истинный полёт драконов?
– Явим. Покажем. А то! – раздалось в ответ.
– По дороге расскажешь, что думаешь про Атлику и эту её родню, – уже на ходу бросил Чаргос. – Говори про себя, мы услышим, не сомневайся. Кто понесёт некроманта, братья и сестры?
– Я.
– Или я.
– Да и я могу! – разом отозвались все.
– А почему не я? – возмутилась Рыся.
– А ты, Аэсоннэ, младшая, должна будешь от нас не отстать, – усмехнулся Сфайрат. – Тебе ещё предстоит узнать – что это такое, настоящий полёт…
– Мама сказала мне из моей крови!
– Слова Кейден – это одно. А почувствовать это всеми собственными чешуйками и прожилками – совсем другое, младшая, поверь старому дракону. Идём, идём. Раз все согласны… А ты показывай дорогу, некромант. Надеюсь, ты не заставишь нас метаться по всему Эвиалу.
– А я? Что со мной? – возмутился Этлау. – Хорошо тебе рассуждать, некромант! Собрался лететь, ишь ты! А мне сидеть тут, в этой пещере?
– Конечно же, нет, – покачал головой Фесс. – Мы вернёмся за тобой. Не сомневайся.

* * *

Девятка драконов, медленно и вроде бы никуда не торопясь, взмыла над искалеченным Пиком Судеб. Эйтери на прощание обняла и Фесса, и Рысь, даже всплакнула; да и гном Север как-то подозрительно сопел и поминутно отворачивался.
Фесс сидел на жёсткой спине Чаргоса – негласный вожак Хранителей так и не решился доверить его кому-то ещё. Дракона окутывала аура мудрости и прожитых лет – он, похоже, был тут самым старым. Рысь источала порыв молодости, Сфайрат – силу зрелости, а Чаргос казался воплощением знания.
Тёмно-багровый, словно смешанное с мраком пламя, он мерно взмахивал громадными крыльями, не сводя взгляда с Пика Судеб – гора лишилась острой вершины, исчезли последние следы вечных снегов и льда, где брало начало немало стремительных потоков; и прямо в склоне виднелся глубокий, иссиня-чёрный котлован: оттуда начался путь Атлики.
«Рассказывай, маг, рассказывай, – напомнил Чаргос. – Только скажи сперва, куда летим».
– Чёрная яма, – Фесс не задумывался. – Начинаем с Уккарона.
Его, помнится, Даэнур называл «полуразумной сущностью, установить контакт с которой очень трудно даже опытному магу». Что ж, постараемся доказать, что он ошибается. Во всяком случае, именно оттуда, от Чёрной ямы, я смогу точно определить, где искать остальную, пятёрку. Да, да, конечно, он помнил – «Сиррин, повелитель полярных ночей, Зенда, владычица Долины смерти на гробнице Салладора и восточной пустыни, Шаадан, обитающий в глубине Моря Ветров, Дарра, обвивающая Тьмою властвующая на перекрестках дорог, Аххи, хозяин горных пещер…»
Но нигде никаких указаний, где именно их искать. Та же Зенда – вроде бы понятно, надо отправляться на Восточную стену – однако она протянулась на множество лиг, и как там сыскать эту заветную долину? А Дарра с ее перекрёстками? Конечно, можно совершить обряд вызывания – Даэнур научил в своё время, однако для успеха там требуется человеческое жертвоприношение.
Что, некромант, ты вдруг заколебался? Сколько убитых, скольких сразила твоя рука – а тут сомнения?
Нет, я не сомневаюсь, твёрдо ответил себе Фесс. Я не дрогну. Даже если мне придётся медленно резать невинного. Принцип меньшего зла, и вступившему на эту дорогу нечего рассуждать о вине и совести.
Поэтому мы начнём с Уккарона. Если я правильно запомнил всё, что говорил старый дуотт, хозяин Чёрной ямы укажет нам путь. Может, и против собственной воли, но укажет.
«Хорошо, – прервал его размышления Чаргос. – А сейчас держись. Мы полетим».
Девять драконов выстраивались в воздухе крыло к крылу, едва не сталкиваясь; но вот – закружились, помчавшись друг за другом, так, что ветер завыл, засвистел и застонал в изломах костяных гребней и на остриях рогов. Фесс невольно зашарил руками по гладкой чешуе, но зацепиться на драконе было не за что – седока удерживала магия. Горы внизу завели безумный хоровод, голова у некроманта сделалась точно после доброй попойки, а Чаргос и его сородичи всё ускоряли свой бег, так, что земля внизу слилась в сплошную и неразличимую с высоты круговерть.
А потом Чаргос отдал приказ – исчезающе краткий, даже не слово, не жест, нечто, короче даже мысли, – и кольцо драконов обернулось режущей небо стрелою. Фесса отбросило назад, он повалился дракону на спину, давя постыдный крик – чары всё равно не дали бы ему свалиться… не пожелай так сам Чаргос.
Принято говорить: «мир рванулся назад». Но сейчас это больше походило на удар о внезапно сгустившуюся невидимую стену. Ничтожную долю мгновения стена эта посопротивлялась натиску Хранителей – и лопнула.
Фесс зажмурился, глаза нестерпимо резало. Крылья Чаргоса вздымались и опускались в обычном ритме, так летала и Рысь, но земля внизу не билась в безумной пляске, лес не вырастал вдруг до самого неба, словно в детской сказке, горные хребты не закрывали внезапно путь, чтобы так же внезапно и расступиться.
…А потом всё это нежданно кончилось, земля вновь сделалась землёй, а небо – небом. Внизу распростёрся лес, густые, ядовито-зелёные плотные кроны; прямо впереди в сплошном ковре листвы угадывался разрыв, и драконы направились именно туда.
«Ты видел полёт драконов, – без особенного пафоса проговорил Чаргос. – Теперь рассказывай дальше, что начал».
– Это Чёрная яма? – не удержался некромант.
«Именно. Не смотри, что она кажется небольшой – нам до неё лететь и лететь…»
Но теперь драконы словно никуда и не торопились, неспешно, даже с ленцою взмахивая крыльями. Внизу мелькнуло чёрное извивистое тело реки, исполинской змеёй тащившей себя через гибельные болота к устью и неизбежному падению в Яму.
– Чаргос, эта Яма – она. что, Действительно так глубока, как я слышал ещё в Академии?
ьь 
«Очень глубока, некромант. Когда-то давным-давно, один глупый молодой дракон, ещё не обретший собственного Кристалла, решил, что будет интересно долететь до её дна. Надо ли говорить, что он еле выбрался?»
Фесс постарался отогнать мысль, что старый Хранитель говорит о себе самом. В конце концов, когда ты рядом с драконами, бойся обидеть их не только словом или делом, но даже и мыслью.
– Что же там такое? Что-то особенное?
«На первый, взгляд ничего. Уккарон не строит себе „тёмных твердынь“, ему не нужны крепости и бастионы Чёрная яма… это просто яма. По стене спиралью вьётся речной путь. Там ничего нет, некромант, ни живого, ни мёртвого, потому что сам Уккарон, по-моему, ни тот и ни другой. Тот молодой дракон спускался всё ниже, следуя за спиралями потока видел пещеры, бродячие камни…»
– Значит, уже хоть что-то, но есть – вода, камни, которые бродят…
«Ну да. Это ж не пустота. А те бродячие камни, они как сам Уккарон, ни мёртвые и ни живые… Молодой дракон искал конец реки, её устье, и не нашёл. Чёрная яма становилась всё уже, стены сходились, но… но и не сходились. Дракон не мог этого понять, он чувствовал опасность, но любопытство брало верх. Отступить значило покрыть себя позором перед другими Хранителями и теми, кто ещё не обрел Кристалла…»
– А что, когда-то таких молодых драконов было много? – не удержался Фесс.
Он ожидал вспышки ярости, но Чаргос ответил неожиданию спокойно, с затаённой болью, странно звучавшей в мыслеречи старого Хранителя:
«Было много. Каждый Кристалл имел самое меныше двоих сберегающих – того, кто породил, и того, кого породили. Породивший учил порождённого, чтобы не только, как у молодой Аэсоннэ, всё знание – из памяти крови. Кейден эх, сколько же она так и не поведала твоей дочке, некромант. А потом нас мало-помалу становилось всё меньше. Молодые драконы гибли, стараясь показать свою удаль. Кое-кто пытался в одиночку справиться с самой Западной Тьмой. Разумеется, они просто сгинули понапрасну. Другие драконы… всё с большим трудом находили себе пару. У нас словно бы угасало желание иметь потомка. Дочь Кейден появилась на свет после большого, очень большого перерыва. Кейден сама была последней из молодых дракониц. Нам… просто ничего не хотелось, некромант. Посмотри на Сфайрата – он хранитель в самом расцвете сил. Однако он никого не породил, ни с кем не поделился собой. Вместо этого влюбился в эту, как её… – неслышимый голос Чаргоса полнило неодобрение, – вашу Клару Хюммелъ. Принял облик её погибшего возлюбленного, два ваших года предавался с ней утехам, но не дал ребёнка даже и ей!»
– Неужели от такого союза родились бы дети? – поразился Фесс.
«Да, родились бы, – с убийственной откровенностью заявил Чаргос. – И даже смогли бы стать настоящими драконами. Разумеется, не без нашей помощи. Их путь оказался бы труден и извилист, многое из данного нам при рождении им пришлось бы обретать через муки, боль и годы тяжкого учения, но у них получилось бы встать с нами рядом. Я умолял об этом Сфайрата, я, старейший из эвиальских Хранителей Кристаллов, унижался перед молодым драконом, ещё не приступившим даже к своей службе! Жаль, что Хорнард, отец Сфайрата, не согласился со мной, не присоединил свой голос… впрочем, Хорнард и сам обзавёлся потомком в более чем зрелом возрасте. Нам ничего не стало нужно, некромант. Частично добродетели прежних времён воскресли в Кейден, но… Когда я призываю остальных вспомнить свой долг, мне отвечают – мол, времени ещё достаточно. Мы любим покой и одиночество, потомки отвлекают нас, не дают предаться абстрактным размышлениям. Так что в известной степени я благодарен тебе, некромант. К добру ли, к худу, но ты призван изменить судьбу Эвиала. Не совершить столь любимый сказителями подвиг «спасения мира», но именно изменить его судьбу. За наш мир схватились могущественные силы, вновь зашевелился Хаос, уже слышны шаги направляющегося сюда Спасителя, слуги Великого Пожирателя суетятся возле самых наших границ. Эвенгар Салладорский обзавёлся могущественными союзниками, и мне кажется, некромант, что я догадываюсь, кто они такие… Наша служба подходит к концу, Кэр Лаэда, и я не хочу, чтобы с нею вместе прервался бы и мой род. Обещай мне, что спасёшь Аэсоннэ, Кэр. Обещай, дай Слово Некроманта, что не пошлёшь её в безнадёжный бой. Когда потребуется та самая «последняя атака», я займу её место. Выбирайтесь отсюда. Возьми её в жёны, Кэр. Она любит тебя, я знаю…»
– Но… но… – поперхнулся Фесс, – она мне действительно как дочь! Я принял её, когда она вылупилась из яйца! Но я не могу…
«Сможешь, Кэр, ты – сможешь. А вот она – уже никогда не сумеет открыть объятия другому. Будет только с тобой. Точно также, как и Сфайрат не сможет быть ни с кем, кроме твоей Клары Хюммелъ. Драконы потому и меняют пары, что, полюбив один раз, уже никогда не посмотрят на сторону. Мы сходимся без чувства, человек. Просто, чтобы продлить род. Драконица может снести за один раз только одно яйцо. Второго от того же отца уже не воспоследует. Только от другого. А если они полюбят… второй дракон не перенесёт того, что у его возлюбленной есть дитя, плоть и кровь иного Хранителя. А нам нужно, чтобы каждая драконица дала бы жизнь самое меньшее двоим новым Хранителям, понимаешь, Фесс?..
Поэтому я за то, чтобы судьба Эвиала изменилась. И за то, чтобы хоть кто-то из моего семени остался жить пусть под другим солнцем и в другом мире. Ты понимаеть меня?»
– П-понимаю, – запинаясь, ответил Фесс. – Вот только на моё Слово Некроманта надежды нету. Я давал его – и не мог сдержать. Поверившие мне мертвы, Чаргос, и я боюсь, что этот долг мне ещё придётся оплатить.
«Я знаю, некромант, я знаю. Твой груз поистине тяжек. Но я готов разделить его с тобою. Я приму его на себя, Кэр. Я знаю – грядёт моя последняя война. Впрочем… чего я еще утаиваю… У меня было трое потомков, Фесс. Один из них Эртан. Другой – Редрон. А третьей – была Кейден. В Аэсоннэ течёт моя кровь, Фесс. Пусть это звучит кощунственно для Хранителя Кристаллов, но я поставлю жизнь моей внучки выше блага и счастья целого мира. Можешь осудить меня, некромант. Я готов. Я приму твоё проклятие. Но спаси Аэсоннэ. Не отдавай её ни Хаосу, ни Спасителю. А я взамен расскажу тебе всё, что знаю».
– Всё, что знаешь о чём? Или – о ком?
«О друзьях Салладорца. И о той, кого ты называешь Атликой».
– Неужели ты знал её, о дракон? – поразился некромант.
«Знал её? Конечно же, нет. Она появилась на Пике Судеб в облике Салладорца, отвела глаза нам всем. Я видел серый щит, однако он не показался неодолимым. Обычная магическая защита, нам не раз и не два приходилось ломать такую – пока чародеи Эвиала не поняли, что нас следует оставить в покое, раз и навсегда. Я, конечно, имею в виду чародеев-дуоттов».
– Дуоттов, премудрый Чаргос?
«Их, их, молодой некромант. Наша служба началась давным-давно, когда ещё не отгремели войны Быка и Волка; после разгрома иные змееглавцы вообразили, будто смогут поставить доверенное нам себе на службу. Глупцы; ничего удивительного, что люди, эльфы и гномы опрокинули их».
– Люди, эльфы и гномы?! Был такой союз? Никто и никогда не говорил мне, что нарнийцы или подданные Вейде сражались вместе с людьми!
«Конечно. Дуотты угрожали всем новоприбывшим в Эвиал, и эти новоприбывшие объединились. Но плодами победы воспользовались люди; гномам, в общем, было всё равно, на их горы человеческие королевства претензий не предъявляли, да ты гномов и сам знаешь – погулять, пива выпить, песни поорать, подраться и помириться – легкий на душу народ. Не то, что эльфы. Эти обиды копят веками. Молодая королева Вейде эту обиду не простила. Не простила, разумеется, магам Ордоса и Волшебного Двора. И вступила в союз с их злейшими врагами, Святой Инквизицией. Но это случилось, конечно, уже после Первого Пришествия. Однако я отвлёкся. Так вот, Атлика прикрылась таким же щитом, что некогда использовали волшебники-дуотты. По крайней мере внешне. Я обрадовался. Мой отдалённый прадед помнил времена и Быка, и Волка, будучи тогда совсем ещё молодым Хранителем, даже без собственного Кристалла. Он «сказал мне и моей крови», как выражается Аэсоннэ, что нужно сделать. Мы составили кольцо и ударили. Очень хорошо ударили, наверное, даже лучше, чем под Скавеллом, когда убивали Червя. Щит выдержал. Мы только изранили окрестный камень. Сфайрат и Эртан закричали, что надо атаковать пламенем; Менгли с Редроном – что следует вызвать лавину. Все слишком высокого о себе мнения, старших слушать совсем перестали… – дракон сбился на недовольное ворчание. Я едва навёл порядок и вновь спросил свою кровь. Предок ответил, что должно изменить наше кольцо, связать его с четырьмя стихиями; мы, драконы, стихия сама в себе, пятое начало, скажу без лишней скромности, и не любим одалживатъся у земли, огня, воды или ветра. Но иного выхода я не видел. Мы воззвали к стихийным силам. Никогда, даже под Скавеллом, мы не собирали такой мощи. Я думал, наш удар обрушит весь Пик Судеб, промахнись мы хоть на волос. Мы не промахнулись. Глаз у старого дракона пока ещё верен, прости мне это хвастовство, молодой некромант.
Я едва держался в воздухе, Кэр, глаза ничего не видели, кольцо отдало всё – а то, что казалось нам Салладорцем, продолжало себе забуриваться в гору, щит только полыхнул – и ничего больше. И тут… кое-кто из Хранителей потерял голову. Бросались на врага с когтями и клыками, поливали огнём. Всё напрасно. Он… вернее, она – даже не потрудилась отогнать нас. Настолько презирала.
Мне пришлось сесть. Крылья подвели. Остальных урезонивала Аэсоннэ. И – молодец, внучка – успокоила. Но пока мы приводили себя в порядок, ты уже со всем покончил. Браво, молодой некромант. Аплодирую, как сказали бы в старом эбинском сенате. Напитать Аркинский Ключ силою Кристалла Магии – я бы не додумался, Кэр, несмотря на все прожитые годы.
А теперь – о главном, молодой некромант. Известная тебе под именем «Атлика» родилась не в Эвиале. И у неё не было настоящей матери. Она не вышла из женской утробы, Кэр».
Фесс невольно поёжился.
– Ты смог понять, как она появилась на свет, многомудрый?
«Избавь меня от пышных титулований, Кэр, оставь это для Сфайрата, он болезненно тщеславен и, словно эбинский нобиль, обожает интриги, никогда не скажет ничего напрямик, только если я уж очень попрошу… Как Атлика появилась на свет – нет, я не понял. Почувствовал лишь одно – она дочь свободной магии, мощи, разлитой по всему сущему, дающей звёздам силы светить, а всем нам – жить. Эта мощь оживляет неживое, некромант, понимаешь?.. впрочем, чего я, конечно, ты понимаешь. Ты из Долины Магов, должен был учить всё это. Не удивляйся, что мне ведомо о вашем укромном уголке – пока я не имел Кристалла, тоже довелось постранствовать, как и Сфайрату. Только я не заводил шашней с вашими чародейками, да ещё и приняв облик их погибших возлюбленных. Тьфу, позор! – Дракон и в самом деле плюнул вниз длинной огненнокипящей струёй. – Так вот. У Атлики – оставим ей пока это имя – нет ни отца, ни матери. Она имеет начало, но не порождена никем из обладающих плотью, неважно, смертных или бессмертных. Она возникла, не имея тела, возникла, как некое начало, воплощённое желание, напитанное страстями стихий. И не было ничего, что заставило бы её утишить эти страсти. Они как кипели, так и кипят. Вот что я почувствовал, некромант, пока мы удерживали её призрачную сущность. Атлика возникла там, где потоки волънотекущей силы сталкиваются с иными магическими сущностями, великими сущностями, недоступными нашему пониманию. Драконы-Хранители шёпотом говорят о наших сородичах, именуемых Драконами Времени, чей дом – великая незримая река, катящая свои воды от будущего через настоящее к прошлому. И в том исчезающем промежутке, где всё свершающееся становится «прошлым», они и обитают, не знающие иной пищи, кроме животворной силы. Вольная Мощь насыщает воды этой реки, что не имеет ни начала, ни конца, ибо замкнута в петлю с одной лишь поверхностью. И где-то там, ощутил я, в сущее явилось названное Атликой. Там у неё, конечно, было совершенно иное имя. У неё были братья и сестры, такие же, как и она, порождённые свободной силой, не имеющие ни отца, ни матери. Они знали молодость, но не ведали детства».
– Ты провидел на удивление многое, Чаргос! – со всей возможной почтительностью выговорил некромант.
«Благодарю тебя. Мои сородичи любят поиграть словами, правдой и полуправдой, полагая себя властелинами судеб, – особенно всё тот же Сфайрат! Но во мне это умерло. Умерло давным-давно. Что же до «провидел на удивление многое»… нет, не многое. Я искал её истинное имя, её истинное место во Вселенной. Искал тех, кто с ней, их имёна и чувства. Ничего не нашёл, только почувствовал. Их немного, десятки… Как и для Драконов Времени, магия – их единственная истинная пища, хотя, облекшись в тела, они не чужды ничему плотскому. Не знаю, кто нашёл кого первым – она Салладорца или наоборот, но так или иначе союз состоялся, и в этом ничего удивительного: пара получилась просто на загляденье. И знаешь, что у них общего, некромант?»
Когда дракон задает вопрос, лучше ответить. Даже неправильно.
– Свобода страстей? – рискнул Фесс. – Салладорец тоже не ведает и не видит преград.
«В точку, – одобрительно отозвался дракон. – Свобода страстей. И объявление врагом любого, кто встанет на пути у этой страсти, неважно, на что направленной».
– Но зачем этим «безотчим» помогать Эвенгару? Ведь он задумал выпустить Западную Тьму из клетки, оседлать тёмный прилив и совершить Великую Трансформу. Так по крайней мере он излагал мне свои планы – тогда, еще в Салладоре.
«Зачем им помогать Эвенгару? Ты слишком многого хочешь от старого, немощного Хранителя, которому давно уже пора на покой. Но что, если Эвиал оказался у них на пути? Что, если его надо разрушить, а для каких целей – нам, в нём живущим, уже не так и важно. И тут как нельзя кстати подвернулся Салладорец…»
– А ещё раньше – ордосский мор, причину которого мы так и не нашли, – вдруг вспомнил некромант. – Те твари из бездны… бездны, где пылает зелёное пламя… которых мы вышвыривали из города поодиночке, после того, как Даэнур забил их крысиный лаз…
«Быстро соображаешь, некромант. „А ещё раньше ордосский мор“, объяснения которому долго не могли найти даже мы, драконы. Эвиал – закрытый мир, Фесс. Это значит, что сюда так просто не попадёшь и так просто из него не выберешься, только в силу особенных обстоятельств. Ты тоже угодил сюда не просто так, как и Клара Хюммель. Верно это и для тех многоножек. Кто-то открыл им проход, правда, не закрепил как следует – сил Белого Совета и ордосской Академии хватило, чтобы Даэнур на самом деле пресек их тропку. Кристаллы в тот раз едва выдержали. Но – запомнили, как именно рушилась та дорога. Я тоже не забыл. Когда вслед за Атликой явились эти двое, я тотчас ощутил сходство. В основе – те же чары. Тот же запах волшебства. У меня не хватит слов, чтобы описать это, но действительно очень похоже на ваш запах. Это они, я убеждён».
– Атлика. Которую я тогда «спасал», – Фесс скрипнул зубами.
«Быть может. Точно никогда уже не узнаем. Да и нужно ли? Ясно только, что это их работа. И цель понятна – выбить ордосскую Академию, её магов. Ведь вы с Даэнуром – это счастливая случайность, на неё никто не мог рассчитывать».
– Всё равно – мне нужно знать, зачем им Эвиал.
«Какая разница, некромант?! Они задумали злое. Им наш мир – ничто, пыль под ногами. Может, принести всех его обитателей в жертву, собрать побольше силы. Может, они просто затеяли алхимическую Великую Работу, а Эвиал – редкий ингредиент. Так какая разница, Фесс? Они – враги. И этим всё сказано!» Мыслеречь дракона клокотала гневом.
– За Эвиал схватилось несколько надмировых сил, – в очередной раз повторил Фесс. – Я хочу знать, нельзя ли их натравить друг на друга.
«Хорошо бы, но для этого они слишком, хитры. Им враждовать невыгодно».
Значит, где-то в Межреальности обитают и действуют могущественные чародеи, которые не рождены от мужчины и женщины, подобно всем без исключения волшебникам Долины. Почему же они никогда, ни разу не сталкивались хотя бы и с его родной Гильдией? Или боевые маги вроде Клары, Эгмонта, Мелвилла, отца для этих особ – слишком мелкая дичь? Конечно, Упорядоченное огромно, в нём можно просуществовать целые зоны, причём отнюдь не толкаясь боками, но Долина никогда не оставалась в стороне от того, что даже сам Игнациус почитал «эпохальными битвами»!
Видать, разные у нас понятия об эпохальности, с неожиданной горечью и стыдом подумал некромант. В самые глаза вдруг взглянула сила, по сравнению с которой всё, чем гордилась Долина, вдруг показалось детскими играми, нет, скорее вознёй щенков или котят в корзинке, за которой с усмешкой наблюдает хозяин.
Однако я сумел опрокинуть Атлику. А маски так и не смогли ничего со мной сделать. Только говорили, говорили и говорили. Если б могли убить – не колебались бы ни мгновения, стёрли б в порошок. Значит – или это не в их силах (ох, не обманывай себя, не обманывай!), или же надеются как-то использовать. Для чего – тебе не угадать. Разве что ты каким-то образом и впрямь сроднился с Мечами (хотя разве станет такое оружие сроднятьея с каким-то смертным!), и теперь, скажем, только твоя кровь или же твоя смерть в каком-то ритуале окончательно отдадут Иммельсторн с Драгниром в руки Эвенстайна с Бахмутом.
Банально, сказала бы Клара. Но вот в чём фокус, даже самые банальные вещи иногда срабатывают. И порой даже чаще, чем нам бы хотелось.
Маски долго подбирались к заветным Мечам, кривыми окольными тропами, хотя при их силе (Атлика мало что не сровняла с землёй весь Пик Судеб, и все девять драконов Эвиала оказались бессильны) могли бы просто захватить их, и всё. Особенно сейчас, когда Алмазный и Деревянный Мечи не в надёжном схроне на самой грани реальности, а болтаются на поясе Клары Хюммель, словно самые обыкновенные клинки. «Может, Мечам нравится прикидываться? – вдруг мелькнула шальная мысль. – Притворяться ничем не выдающимися?..»
У артефактов иногда прорезается что-то, донельзя похожее на характер.
Что ж, примем пока, за неимением лучшего, что маски всерьёз собрались зарезать меня на тайном жертвеннике, причём явиться к нему я обязан исключительно добровольно, иначе заклинание не подействует.
…А впереди, и уже совсем рядом – Чёрная яма.
Река внизу замедлила течение, распалась десятками рукавов, покрылась широкими кувшинками. Под недвижной поверхностью – чувствовал Фесс – бесшумно скользили чешуйчатые тела, жёлтые немигающие глаза подозрительно уставились вверх, на девятку плывущих в сапфировом небе драконов.
Тёмная река несла в себе силу, много силы. Такое бывает, если должным образом у истоков сойдутся магические линии мира. Вода пронизана мощью, мощь – её основа, вода почти что состоит из неё, подобно тому как из неё же, воды, состоит и наше тело.
Но в обычной воде магия дремлет. Мы чувствуем, тянемся к ней, застывая на краю океанского беспределья, замираем, скользя взором по таинственной лунной дорожке, не зная, что именно в эти минуты волшебство обращается к нам, тянется, словно бродячий пёс, мечтающий, как в сказке, найти настоящего хозяина.
Здесь, в Тёмной реке, магия пробудилась. Оперлась истоком и устьем, выгнулась, точно кошка. И, конечно, в водах такой реки жили не простые лягушки, рыбы или тритоны.
Чего уставились, желтоглазые? Взгляд у вас, признаюсь, неприятный, пробирает, несмотря на то что я – высоко в аэре, на спине могучего дракона.
«Смотри вниз, молодой некромант. Смотри как следует».
Последние деревья нависали над пропастью, корни высунулись было из тёплой привычной земли и испуганно завернули обратно, одевшись корой там, где неосторожно вылезли на воздух. Сама Чёрная яма была в поперечнике три или три с половиной лиги, отвесные стены, как и положено, имели цвет воронова крыла. Многочисленные речные рукава оборачивались стекавшими вниз потоками, не стремительными рокочущими водопадами, что взбивавют облака сверкающих брызг, а именно потоками, медленными, словно вода враз обернулась тягучим варом. Здесь начинался первый виток спирали, широкий и глубокий жёлоб, достаточный, чтобы вместить все воды, изливающиеся в него сверху.
«Если ты хочешь говорить с Уккароном, то лучше всего сделать это отсюда. Не стоит спускаться вниз, молодой некромант».
– Я помню, что случилось с тем храбрым молодым драконом, Чаргос. Но звать хозяина, ещё даже не постучав в калитку, кричать с улицы – очень невежливо. Знаю, Уккарон не человек. Но человеческая вежливость ещё никому не повредила.
Дракон изогнулся, зашипел, словно давя в себе ярость.
«Хорошо. Я понесу тебя вниз. Ошибки молодого дракона мы не повторим».
– Чаргос. Если бы ты позволил, я отправился бы вниз вместе с Аэ… с моей дочерью.
Фесс опасался новой вспышки драконьего гнева, уже куда более сильной; но старый Хранитель лишь изогнул бронированную шею и взглянул некроманту прямо в глаза.
«Ты прав. Ты почувствовал мой страх, мастер Лаэда. Я скорее дал бы забить себя толпе невежественных пастухов, чем признался в подобном позоре своим сородичам. Но тебя я не стыжусь. Я чувствую твою силу, молодой некромант. Она есть и у юной Аэсоннэ. И, хотя мне очень не хочется отпускать внучку, я соглашусь с тобой. Сам же я останусь здесь, наверху, вместе с остальными».
– Ты никогда не говорил, что может ждать нас внизу, о многомудрый.
«Там нет чудовищ, только бродячие камни, Кэр. Но, чем глубже ты опускаешься, тем сильнее жажда навсегда остаться там, самому обратиться в один из таких камней, вечных, неразрушимых, презрительно сторонящихся ничтожной суеты живых. Там никто не станет кидаться в тебя огнешарами или пытаться поджарить тебе пятки молниями – по крайней мере, до той глубины, на которую опустился я. А потом навалилось такое отчаяние… мне, обитателю пещер, где покоится мой Кристалл, вдруг стало невыносимо страшно, мне показалось, что Яма – на самом деле всасывающая всё и вся воронка, а Уккарон – существует разом в двух мирах, в нашем – и в том, куда ведёт эта воронка. И что именно он решает, кому остаться здесь, а кого пропустить дальше».
– Тебе поистине многое открыто, – с уважением покачал головой Фесс.
«Если бы, молодой некромант, если бы… Старость дарует мудрость, но она же отбирает – нет,не силы – но решимость пожертвовать собой. Отчего-то начинаешь цепляться за жизнь и страшиться небытия. И это… позорно для дракона. Я… не хочу спускаться туда, Кэр. Я ни за что не пустил бы туда собственную внучку. Но… ты должен вернуться. Свет и радость Аэсоннэ помогут вам обоим. Да пребудет с тобой истина того, что мы поставлены хранить».
Очевидно, последние слова он произнёс так, что их услыхали и остальные драконы. В сознании Фесса загудел настоящий хор: «Да пребудет… истина Кристаллов… да пребудет…»
– Рыся, – негромко позвал Фесс, и жемчужная драконица вмиг оказалась рядом. – Согласна ли ты понести меня? Долг призывает Чаргоса остаться здесь.
«Ты смеешься, папа, – возмущённо отозвалась дочь Кейден, выгибая шею, так, чтобы некроманту было б удобно перебраться ей на спину. – Как это я могу „не согласиться“?! А вождь Чаргос поможет нам, в случае чего».
«Неудачи не должно быть, Неясыть», – прорезался голос Сфайрата.
Её не будет, о скрытный дракон. Как умело создавалась видимость, что именно ты – главный среди племени Хранителей! Ты ведь не сказал мне ни слова о Чаргосе… Рыся легла на крыло и плавно заскользила вниз.
– Держись над водой, дочка, – попросил некромант. И – взглянул в самую глубь Чёрной ямы. Сперва было удивление, потом – разочарование.
Вьётся винтом вдоль аспидно-поблескивающих стен вода, но не журчит, катится молча, в недоброй тишине. Самое дно Ямы отлично видно, его скрыл сизоватый туман, сквозь него торчат острые каменные пики, а кое-где сквозь истончившуюся пелену проглядывает тёмная порода. Ничего особенного, и, кстати, никаких блуждающих камней. Струящийся по жёлобу поток достигает мглистого покрывала и исчезает под ним. Царит полное беззвучие, только шипят крылья Рыси, мерно рассекая воздух. Над текучей водой дрожит едва ощутимая магическая аура. Чёрная яма жадно впитывает несомые зачарованной рекой воды, вбирает в себя порождённое ею волшебство.
«Пещеры, папа», – указала Рысь.
Да, верно. Над спиралью водоносного жёлоба, в аспидно-чёрных стенах обрыва замелькали раскрытые устья подземных ходов. Кто и зачем прорыл их – неведомо, но исходящую оттуда голодную злобу Фесс почувствовал очень чётко. Неведомые обитатели не спешили появляться на белый свет, они прекрасно понимали, что такое девятка драконов в безоблачном небе, и отнюдь не рвались предложить некроманту честный бой. Уши Фесса словно заложило ватой. Он слышал тяжёлое дыхание Аэсоннэ – не настоящим слухом, мысленным. Драконица словно пробивалась сквозь нечто незримое, упругое, нехотя рвущееся под напором бронированной груди и мощных крыльев.
Сперва Фесс считал обороты спирали, но очень скоро бросил это безнадёжное занятие. Рысь закладывала одно кольцо за другим, однако дно Ямы совершенно не приближалось, проклятый туман висел и висел себе, дразня одновременно и близостью, и недоступностью.
Некромант поднял взгляд – и разом понял, о чём предостерегал его старый дракон.
Ему показалось – он заперт в бесконечном туннеле, он спустился чуть ли не к самому сердцу земли, и далеко-далеко вверху слабой, почти неразличимой точкой виднеется небо, а в нём – едва заметное мельтешение каких-то крылатых фигурок, таких крошечных и ничтожных по сравнению с торжественной мощью подземного царства. Некромант и драконица очутились словно в середине исполинского кокона, и то, куда они стремились, по-прежнему окутывал туман, ехидно дразня мнимой близостью. Живая, струящаяся вода не помогала, как надеялся Фесс. Чёрная яма и её незримые обитатели быстро высасывали из потока всю магию, какую только могли, и вниз по жёлобу струилась мёртвая, опустошённая влага.
«Так вот что значит „сухая вода“», – смятенно подумал некромант.
«Папа? – Рысь мгновенно почувствовала его беспокойство. И вдруг, безо всякого перехода: – Я устала, пап».
Никогда прежде неукротимая драконица не признавалась ни в чём подобном, да ещё и так спокойно, едва ли неравнодушно.
– Рыся, что с тобой?
«Уккарон высасывает из меня жизнь. Он просто вампир, папа. Повернём назад!»
– Вампир?!.
Что ж, оно и к лучшему. Фесс для верности закрыл глаза, заставил погаснуть весь окружающий мир.
Не обращать внимания на трусость, внезапно поразившую обычно бесстрашную драконицу. Она ведь продолжает лететь, вперив взгляд в чёрные каменные копья на самом дне, что никак не желает приближаться. Это просто Чёрная яма подала наконец голос. Скромно напомнила, что шутить с ней всё-таки не стоит, не нужно лезть так уж нагло и напролом. В конце концов, она, Чёрная яма, никого не преследует и не затаскивает к себе силком.
Кольцо драконов в далёком небе. Восемь, только восемь, и полной силы ему не достичь. Мы обязательно долетим, не можем не долететь.
А кокон закрывается, и последний проблеск неба остался лишь в драконьем хороводе, спасибо Чаргосу, Сфайрату и остальным, они не дали западне захлопнуться.
…Бродячие камни появились беззвучно, со всех сторон, просто выступили из тьмы непроглядных нор, сунулись в молчаливый поток, пересекли его и замерли на самом краю жёлоба. Похожие друг на друга каменюки, вытянутые, заострённые к вершине, словно колья в частоколе, грубо и неровно вытесанные. Незримые глаза уставились на некроманта, ему показалось – он даже слышит скрип, словно ворочаются тяжёлые мельничные жернова.
«Папа, давай прямо вниз, а? – жалобно попросила Рысь. – Ну что мы тут кружимся, чего накрутить хотим?»
– Вода – какая-никакая, а защита. Ей ведь едва ли по нраву то, что с ней творят в этой ямине, – отозвался Фесс. – Держись над жёлобом, дочка, пожалуйста…
Драконица осталась явно недовольна, но не стала и спорить.
Дно же тем временем приближаться явно не собиралось.
Ну что ж, значит, обряд придётся творить прямо здесь, на спине летящего дракона. Тут не вычертишь магическую фигуру, значит, не станем стонать и заламывать руки, а обойдёмся иными средствами.
Они скользят над мёртвою водою. В Уккароне, конечно, что-то есть от вампиров – однако лучше уж сосать незримую кровь текучего начала, чем громоздить гекатомбы жертв. Стекающая по жёлобу субстанция, которую так и хочется назвать «трупом воды», тем не менее помнит себя и совсем другой. В ней кипела жизнь, её пронизывали свет и магия, и самые причудливые существа резвились в её толще. Всё пропало, и нет дороги назад, даже лёгким паром, только вперёд, под плотную пелену сизого тумана; я понимаю твою боль, вода, и хочу тебе помочь.
Некроманты редко прибегают к стихийной магии, тем более – к магии воды, изначально противостоящей неупокоенным. Заклятья позволяют зачерпнуть сил у одного из первоэлементов, но потом не жалуйся, чародей, что мертвяки получились не те, что надо, с отваливающимися руками-ногами и головой, то и дело норовящей скатиться долой с плеч.
Вода ответила, слабо, едва различимо. Но отозвалась она сразу, не словами, не мыслями, но горьким холодом впустую потраченного могущества. Она не могла повернуть назад, в отличие от Фесса. Ей предстояло лишь покорно оцускаться всё глубже, отдавая самоё себя засевшей где-то под туманной пеленой сущности, тому самому Уккарону, и тот, кто встанет против невидимого вампира, будет вправе распорядиться всей мощью водной стихии. Ещё одна ловушка, подумал Фесс.
Бродячие камни десятками и сотнями сползали за его спиной в поток, тесной гурьбой валили следом, тихая до того вода плескалась и переливалась через края жёлоба, россыпями жемчуга устремляясь вниз, словно решившийся на самоубийство, поскольку уже нет больше сил терпеть вечный ужас.
Капли навылет пробивали сотканный из тумана панцирь, исчезали в беззвучии; вода и камень катились следом за описывающим пологую спираль драконом.
Наступает миг риска, тот миг, ради которого некромант явился сюда.
Уккарон поистине многомудр. Он возвёл почти идеальную защиту. Недоучёл он только одного.
Магия удержит седока на спине бешено мчащегося дракона, это так. Но лишь до того, как сам наездник не решит, что эта защита ему не требуется.
Стараясь, чтобы в мыслях царила полная пустота, глухая и серая, некромант бросился вниз головой, стараясь не угодить в жёлоб водовода.
Аэсоннэ взвыла так, что шарахнулись к стенам даже бродячие каменные глыбы; взвихрилась белая пена. Драконица сложила крылья, камнем рухнула вниз – и осталась там же, где была, словно её не пропустил мигом сгустившийся воздух.
…Фесс не успел испугаться, и «вся жизнь его» не «промелькнула перед его взором». Он понял секрет Уккарона. Ошибся ли он, или нет – уже неважно, здесь, на дне Чёрной ямы, он всё равно успеет сказать всё, что должен, пусть и проваливаясь в Серые Пределы.
Резануло лицо, обожгло – а туман вдруг оказался совсем рядом, и ещё мгновение спустя, когда страх не успел даже вырвать предсмертный вопль из лёгких некроманта, Фесс рухнул в воду. Ледяная вода обжигала почти как пламя. Некромант оттолкнулся от дна, рванулся вверх сквозь зеленоватую толщу, окружённый облаком пузырьков. Вырвался на поверхность, встряхнулся – и увидал клубящуюся на краю водоёма тёмную тучу, разрезанную прямо посредине алой щелью зубастой пасти.
Сахарно-белые клыки казались очень неприятно-вещественными, по сравнению с призрачными очертаниями «тела» Уккарона. Туча колыхалась, словно под ветром, перед некромантом несомненно был призрак, правда, пасть таковой отнюдь не казалась.
Клубистая туча с громадным зевом – именно так изображали Уккарона на обрядовом кинжале некромантов[См. роман «Рождение мага», с. 157.].
В несколько гребков Фесс достиг края, подтянулся, повалившись на чёрный камень, и тот мгновенно потеплел, словно в самых лучших термах ещё старого Мельина.
– Ты прошёл. Ты Можешь говорить, – сообщил басовитый, низкий голос, тот самый, что обращался к Фессу с непонятным «призови нас».
– Да, это был я, – сообщил призрак Уккарона. – Мы знали, что понадобимся тебе. Хотели помочь и подсказать.
– С-спасибо… – выдохнул Фесс. От камня шло блаженное тепло, некромант поспешил избавиться от мокрой одежды.
Фигура сотворенного Уккароном призрака – или самого Уккарона? – колыхалась в нескольких шагах, появившиеся откуда-то бестелесные рукава хаотично мотались, словно у бумазейного клоуна под сильным ветром. Голос у привидения исходил, как и положено, из огромной пасти.
– Как ты догадался, что нужно сделать, Неясыть?
– Чёрная яма отторгнет любого, кто ступит в неё с оружием или с мыслями о том, что может прорваться силой. Молодого дракона Чаргоса спасло лишь то, что он не имел в мыслях ничего дурного, кроме лишь любопытства да собственной удали. Вода умирает в Чёрной яме, но и её смерть неокончательна, поскольку Яма не переполняется. Значит, есть надежда даже и после такого конца. Следовательно, чтобы пройти Яму и достичь дна, надо пройти сквозь собственную смерть. Как только я понял это, то шагнул с дракона вниз.
– И не воспользовался магией водяной стихии. – Уккарон не спрашивал, он утверждал.
– Не воспользовался. Это простейшая ловушка, приманка для начинающих стихийных магов, очень гордящихся своей силой. Яма наверняка обратит направленный в неё удар против самого ударившего.
– Всё верно, – удовлетворённо заметил Уккарон. – Мы ждали тебя, Неясыть. С того самого мига, как ты впервые занял у нас силы, мы знали, что ты придёшь сюда.
– К Яме?
– Конечно. Отправляясь на поиски Тёмной Шестёрки, ты мог отталкиваться только от одного – Уккарон обитает в Чёрной яме, и он единственный, о ком известно, где его логово.
– Ты очень гладко изъясняешься, владыка, для того, о ком…
– Говорили, будто он полуразумная сущность? Такие слухи – лучший щит. Мои собратья вынуждены скрываться. Я – нет. Кому и зачем связываться с таким, кто не в силах ничего понять? Нам всем пришлось надеть личины. Эта – не хуже остальных.
– Но те, кто действительно хотел знать… они могли и дознаться.
– Верно. И потому мне приходилось на самом деле впадать в беспамятство. Становиться тем, кем я прослыл. Это нелегко. Но ещё труднее держать себя так, как я сейчас, и говорить с тобой тоном имперского ритора.
– Ты знаешь и о них, великий Уккарон…
– Моё величие в далёком прошлом, некромант Неясыть. Но, поскольку ты добрался до нас, надежда появляется.
– Остальные пятеро так же красноречивы?
Послышалось что-то вроде усмешки.
– Нет. Мы не говорим привычными тебе словами. Мне пришлось потрудиться, чтобы стать понятным тебе. Остальным не сделать и такого.
Возникла пауза, и Фесс невольно поднял глаза – Рысь всё ещё падала, сложив крылья, и не могла опуститься далее на волос.
– Покорнейше прощу дать свободу моей дочери. Она не причинит урона.
– Нет. Замки Чёрной ямы отомкнуть не так-то просто. Твоя дочь останется там, где сейчас. Свободу она получит, когда закончится наш разговор.
– Хорошо, – не стал спорить некромант, вновь растягиваясь на блаженно-тёплых камнях. – Тогда я скажу, зачем пришёл…
– Призвать наконец-то Тёмных богов. Принять свою судьбу и предназначение, – нетерпеливо перебил Уккарон.
«Опять пустые словеса, – досадливо подумал некромант. – Судьбы, предназначения…»
– Нет ни судеб, ни предназначений, Уккарон, – твёрдо сказал Фесс, глядя в колышущееся чёрное «лицо» призрака, туда, где следовало бы находиться глазам. Смотреть на белоснежные клыки оказалось не слишком приятно. – Есть лишь сотворенное нашими руками. Я хочу очистить Эвиал от скверны, которой почитаю Западную Тьму. Сущность, укравшую обличье и речи Тьмы истинной, породившей и вас всех…
– Нас породила не Тьма, – перебил Уккарон. – Она – наша мать и кормилица, но вышли мы из утробы мира, оплодотворённого дыханием Того, чьё имя неведомо никому, даже этому Спасителю, что явился как-то раз сюда – судить и рядить.
– Речь не о Спасителе, великий. Речь о Сущности, именуемой «Западная Тьма». Я хочу покончить с ней, и я с ней покончу. Тёмная Шестёрка – мой единственный настоящий союзник.
– Ты хочешь, чтобы мы пошли с тобой на запад, – призрак кивнул.
– Хочу. Будет жестокая драка, но у меня – Аркинский Ключ, что откроет нам дорогу к Сущности, поможет одолеть защищающий её сейчас барьер…
– И что потом? – вновь вставил Уккарон. – Мне ведомо, что Спаситель со своей свитой некогда ставил эти барьеры, запирал на крепкие замки. Ты обрёл ключ, некромант, это великая победа, не спорю. Но что нас ждёт за барьером?
– Драконы задавали мне тот же вопрос, Уккарон. Я на него не ответил. Прозреет ли великий Тёмный причину, по которой я поступил именно так?
Некоторое время призрак молчал.
– Изречённое будет подхвачено, – наконец проговорил он. – Даже отсюда, из Чёрной ямы, отзвуки разнесутся очень широко. Ты хочешь, чтобы мы просто поверили тебе. Что ж, мы не люди, нам проще. Но это смогут решить только Шестеро, никак не Один.
– Я хотел узнать в Чёрной яме, где искать остальных…
– Тебе это не потребуется. Остальные вскоре будут здесь. Нет, поистине тебе удалось неслыханное, некромант. На твоей стороне – девять драконов-Хранителей, Тёмная Шестёрка. Такой армией не мог похвастаться даже Эвенгар Салладорский.
– Ты можешь что-то рассказать мне о нём, великий?
– Нет, – отрезал Уккарон. – Кроме одного. Он не Тёмный маг.
– Вот так, – только и смог сказать Фесс. – Автор знаменитого трактата «О сущности инобытия», основатель Школы Тьмы – и не Тёмный маг?
– Конечно. Школа Тьмы – где она?
– Птенцы…
– Птенцы Салладорца – несчастные, пошедшие ради него на смерть, – возразил Уккарон. – Это никакая не «школа». И заклинания, им использованные, не из Тьмы. Уж в этом ты можешь нам поверить.
– Если не из Тьмы, то откуда?!
– Есть много слов и много названий. И они все смешаны. Мы, Древние боги, прикованы к нашему миру, нам дано прозреть его окрестности, но взгляд наш затуманен. Я нахожу отголоски понятий в твоей памяти, прости, но иного источника у меня нет; среди тебе подобных одна из этих сил именуется «хаосом», о других же вы просто не подозреваете и потому не имеете для них должных слов.
Мы тоже знаем о них мало, почти ничего. Кроме лишь того, что они есть.
– То есть сила Эвенгара – заёмная? Сам он – ни что? – с надеждой спросил некромант.
Призрак сделал движение, точно намереваясь покачать отсутствующей у него головой, тонким шёлком на ветру заколыхался туманный абрис.
– Если б он был «ничто», никакие силы не обратили бы на него внимание. Или, вернее сказать, он сам не смог бы докричаться до них. Однако ж докричался. Значит, есть чем.
– А три твари в его гробнице? – вспомнил Фесс. Великан, дуотт и…
– Три силы, его поддерживавшие.
– Салдадорец много вещал мне о «трансформе Эвиала», об «очищении его от людей», о «новой форме бытия»… Великий, где он лгал?
– Ты почитаешь Изначальную Тьму слишком могугщественной. Не забывай, что случилось с нами после Первого пришествия. Мы, Древние, едва пережили кошмар Молодых Богов, тех, кого ты назвал бы Падшими, но Спаситель оказался ещё хуже.
– Разве ваши рати не были разбиты ещё до Пришествия? – удивился некромант. – В сто двенадцатом году до Него, в Аррасе…
– Нет нужды напоминать! – взревел Уккарон, и полсотни кинжалов в его пасти выразительно клацнули. Да, нас тогда опрокинули. Мы – и другие Тёмные – проиграли битву, но не войну. Окончательно нас сломил только Спаситель. Ни титаны, ни пятиноги не совладали с нами и принуждены были оставить честолюбивые замыслы. Но Спаситель… он повёл против нас вооружённых не магией, но верой. И победил.
– В Истории Пришествия нет ничего подобного!
– И быть не может. Нас одолел не Он, а его апостолы. Впрочем, это ты уже знаешь.
Фесс знал. Память услужливо хранила всё необходимое ещё со времён Ордоса. Вот уж не думал и не гадал, когда оно потребуется!
– Наш разговор легко может сбиться и уйти в сторону, а время дорого, – напомнил Уккарон. – Мне нелегко удерживать эту форму.
Фесс вздохнул. Перед ним оказался живой свидетель всех эпох Эвиала, тот, кто смог бы рассказать и о Спасителе, и о Сущности, и о Храме Мечей, и о Салладорце… а вместо этого приходится говорить совершенно о другом. Вопрос остаётся.
– Ведомо ли тебе, о великий, имя инквизитора Этлау?
– Ведомо, – громыхнул Уккарон. – В нём слились три силы. Западная Тьма, именуемая тобой Сущностью, Спаситель и третья сила, слов для которой ты не имеешь. Но это те же, что помогали Эвёнгару.
– Ничего не понимаю, – простонал Фесс, хватаясь за голову. – Как могут одни и те же начала помогать смертельным врагам?
– Отчего же нет? – рассудительно заметил собеседник некроманта, и жуткий зев хищно задвигал челюстями, отнюдь не призрачными, в отличие от остального «тела». – Парус может не стоять строго по ветру, но корабль будет двигаться туда, куда нужно капитану. Право же, аллегория не сложна.
– Но если ветер дует прямо в нос, ни один парусник не сможет идти против него!
– Против – конечно, не сможет. Ему придётся лавировать. Но в конце концов он доберётся до цели. Так и здесь. Борющиеся за Эвиал заключают союзы, потому что ведут войну во множестве иных мест, а наш мир – лишь одно из бесчисленных полей для битвы. Помогать смертельным врагам – тоже понятно, потому что и ты, и Эвенгар, и Этлау – разрушаете сложившийся миропорядок. Каждый рубит дерево со своей стороны. Но рубит.
– Не проще ли рубить всем с одной?
– Мир – это всё-таки не дерево, некромант. Не надо так уж сильно увлекаться аналогиями, – в голосе Уккарона послышалась досада. – Вспомни, что Сущность помогала и тебе, и Этлау, когда вы сошлись у стен Чёрной башни. О чём, по-твоему, это говорит?
– Она выбирала лучшего. Того, кто более достой Её точки зрения, стать Разрушителем.
– Верно. Но не до конца. Выбирался не только Разрушитель, выбирался и путь, коим пойдёт это разрушение. Однако… – вдруг заколебался Уккарон, – когда мы, Шестеро, говорили между собой о вашем поединке, Зенда сказала, что чувствует ещё и третий слой. Ваш бой был выбором Разрушителя, выбором пути для него… но не только Зенде показалось, что вас поддерживали по-разному. Одна и та же Сущность, но – по-разному. Мы не смогли дознаться большего.
Фесс некоторое время молчал, лёжа на тёплых камнях и глядя в чёрное небо, стянутое, словно верх замекампской степной юрты. Кольца драконов почти не видно. Уккарон сказал сейчас нечто очень, чрезвычайно важное. Древний сделал тот шаг, что никак не получался у самого Фесса, несмотря на то, что через пропасть незнания перебросили достаточно мостков. Хрупких и слабых, однако он не воспользовался ими, предпочитая оставаться на привычном и знакомом краю.
А почему ты, собственно говоря, решил, что Сущность – едина и неделима?! Да, конечно, мы всегда начинаем с целого и лишь потом пытаемся понять, из чего оно состоит. Но разве тебе не подбрасывали подсказку за подсказкой, кои ты высокомерно игнорировал?! Некромант едва не замычал от стыда.
Да, Сущность вела хитрую игру. На первый взгляд все правильно: выковывается Разрушитель, тот, кто позволит Ей овладеть всем миром. Но потом…
Эгест, деревенька Кривой Ручей. Несчастная ведьма ещё одно слепое орудие, так и не понявшая, кто играет ею. Заклятие Фесса, едва не отправившее его в Серые Пределы. Сущность, тогда ещё прикрывающаяся именем «настоящей Тьмы», обращается к нему с выспренней речью. Призывает «прийти к ней», чтобы «управить этот мир ко всеобщему благу». Всё как и следовало ожидать, лучшие Разрушители – те, что берутся за это дело, полагая себя всемерно правыми. Но потом…
«Эвиал – мир, где я не могу оставаться сама собой. Мне приходится действовать». Намёк, который, быть может, не так легко прочесть, однако он же, встроенный в цепь, обретает своё истинное значение.
Что значит «мне приходится действовать»? Если Тьма заявляет, что стремится ко всеобщему благу, то почему «приходится»?! Если Она действует по собственному убеждению, если добивается «выстраданных», как бы нелепо ни звучало тут это слово, целей, то ни о каком «принуждении к действию» говорить нечего. «Я не могу оставаться сама собой» – вот главное, что было скрыто в Её словах. То, что в ней – «океаны сознаний», – всё оттуда же, от необходимости сказать будущему Разрушителю то, что его почти точно отвратит от подобной участи. Ну кому же охота – если он, конечно, не птенец Салладорца – «сливаться с Тьмой» и умертвлять собственное «я»? Кому-то, быть может, и охота, Эвенгар набрал несколько десятков последователей.
«Этот мир – мое вместилище. И я не могу допустить его разрушения».
Это тоже сказала Сущность. А Фесс вновь ничего не заметил, не услышал и не почувствовал. Ну, пусть в тот миг его сковал ужас, начисто отбивший способность соображать, но потом-то! Сколько раз он вспоминал по слову весь тот разговор – и слышал в нём лишь то, что хотел слышать.
«Ты сам можешь судить об этом – по тому, что вырывается сейчас в мир и с чем тебе приходится сражаться».
С чем тебе приходится сражаться. Тогда он решил, что это ложь – ведь кто, как не Сущность, заправляет всей неупокоенностью Эвиала?
Но разве была какая-то система в том, на каком из погостов начинали зреть костяные гончие и драконы? Разве кто-то управлял этим? Самый бестолковый, но привычный к делу войны эгестский барон лучше бы управился с солдатами-зомби и добился бы с ними куда большего.
Сущность могла стать и была источником, первопричиной неупокоенности, тут ошибки быть не могло. Но в мир вырывалось действительно многое из того, что не имело к ней отношения. Например, тот же Червь, о котором Она пыталась предупредить некроманта задолго до Скавеллской битвы.
И Она ведь пыталась сказать что-то ещё, однако Фесс до сих пор помнил тот рывок, то заклятье Джайлза, что так вовремя вырвало его из той беседы, вернув в обыденный мир. Совпадение? Ну да, совпадение. Ему чуть было не сказали слишком многое. И впоследствии Она стала осторожнее. Куда осторожнее, но по-прежнему рассчитывала на сообразительность некроманта.
И потом, когда он дрался с призраками… Сущность словно нарочно давала ему советы, которым, Она прекрасно знала, он не последует. Ну, например, бросить деревенских жителей на съедение голодным тварям, подъятым заклятьем саттарской ведьмы.
Нет, с ним точно говорили два голоса. Две Сущности. Два начала.
Одно действительно пыталось сделать из него Разрушителя.
А вот другое упрямо о чём-то предупреждало. Упрямо но, увы, тщетно.
Сущность спасала его – как на том памятном эшафоте в Кривом Ручье, когда Этлау всерьёз вознамерился спалить некроманта на костре. Сущность помогала ему и ничего не требовала взамен. Весь яростный спор Фесса с самим собой – принимать или нет помощь от Неё – не стоил и ломаного гроша.
Почему так, отчего? Тогда некромант не стал утруждать себя поисками ответа. И, как оказалось, напрасно.
И, конечно, Скавелл. Когда он, Фесс, впервые понял что борьба за Эвиал – это не «Кэр Лаэда, великий герой против злобной и страшной Западной Тьмы», он не осознал другого, куда более важного, что пыталась втолковать ему та, что явилась на берег Кинта Ближнего.
А потом была Чёрная башня, карлик Глефа с лицом Фесса…
Некромант просил помощи. Получал просимое и одерживал победы. Кривой Ручей, Скавелл… он дрожал от ужаса, что вот-вот сделается Разрушителем, что ни в коем случае нельзя принимать Западную Тьму, однако же – и просил, и принимал, а с ним ничего не происходило. Сущность, или, вернее, её «второе Я» искусно вела его по узкой тропке, не давая сорваться в действительно гибельную бездну, не поддаться тому, второму (или первому?) голосу, которому требовался настоящий, а не бутафорский Разрушитель.
Ну, а если вспомнить видение с воспаряющим в небеса фениксом, то и вовсе всё становилось ясно.
– Ты очень помог мне, о великий. – Фесс низко поклонился чудовищу.
– Разве? Пока ещё мы ничего не сделали, но остальные пятеро уже совсем близко, некромант. Чувствуешь их?
Разрезанное клыкастой пастью облако медленно повернулось. Фессу показалось, что границы Чёрной ямы раздвигаются, вбирая в себя всю беспредельность мира, и с разных сторон в неё, сопровождаемые, будто торжественной свитой, бродячими камнями, вступают пять теней, пять смутных обликов: Аххи, смахивающий на огромную распластанную кляксу, и в самом деле напоминавшую обликом огромного спрута, Сиррин, раскинувший скользящие по туману крылья, Шаадан надвигался тучей, под которой угадывались две пары по-слоновьему плоских ножищ, а спереди колыхалось нечто, и в самом деле могущее показаться растроенным хоботом; Зенда и Дарра же, однако, ничем не походили на соблазнительных красавиц, изображённых на ритуальном клинке, – просто движущиеся пятна мрака, ничего больше.
Это шла древняя сила, свирепая и жестокая, где детские жертвоприношения – совершенно обыденная вещь. Сила, проигравшая последний бой, но и прихватившая с собой множество врагов, впитавшая их предсмертные вздохи и сумевшая продержаться ещё много веков – пока не сочла, что настал удобный момент для мести. Фесс низко поклонился Великой Шестёрке. Тёмные боги не ответили.
– Мои братья и сестры не могут говорить с тобой словами, так, как я, – промолвил Уккарон. – Твоя речь им понятна не будет. Обращайся ко мне, как и прежде.
– Мне осталось сказать немногое, – развёл руками Фесе. – Сущность должна быть… – он запнулся. – Должна быть уничтожена. Или она нас, или мы её, третьего не дано. И даже вы, Древние Силы, не сможете отсидеться в своих убежищах.
Крылья Сиррина чуть шевельнулись, и некромант пошатнулся – в сознании вспыхнула череда образов, ярких словно пронизанных гневом.
Чёрный вал, катящийся через Эвиал, оставляющий позади пустыню ослепительно белого цвета. И над всем этим склоняется, раздвигая руками небо, безликая фигура с перечёркнутой стрелою на груди.
– Великий Сиррин хочет сказать, что Спаситель как никогда близок к Эвиалу, – перевёл Уккарон.
Виски сдавило ледяными тисками – это надвинулся спрут Аххи.
…Море отдавало своих мертвецов. Нескончаемые шеренги тянулись по дну на запад, на запад, на запад, прямо к скальным основаниям Утонувшего Краба.
Зенда и Дарра словно бы обнялись – две тени слились вместе – а Фесс увидел множество заключённых в тесные огненные сферы фигур – и человеческих, и звериных, и ни на что не похожих монстров. Сотни и сотни их плыли над Морем Ветров, над Морем Надежд, сливаясь в сумрачных небесах Моря Клешней в длинные сверкающие цепочки.
– Наши братья, – просто сказал Уккарон. – Наши братья, втянутые в этот мир заклятьем Эвенгара Салладорского, или же тех, кто ему помогает, магов из-за предела эвиальских равнин. Древние силы, вырванные из собственных обиталищ, стягиваемые к Утонувшему Крабу.
– Вам известно, что там, великие? Почему этот остров так важен?
Фигуры задвигались и заколыхались все вместе, точно перебивая друг друга.
– Утонувший Краб – древнее и самое первое святилище Истинной Тьмы, – ответил Уккарон. – Мы сами построили его, мы и другие Древние, вставшие на ночную сторону. Мы приходили туда, и Она обнимала нас. Мы дремали, а Она напитывала нас собою. Мы расходились в разные стороны и шли к поклонявшимся нам народам, а Она оставалась. И была там всегда, до самого нашего разгрома. А потом на Утонувшем Крабе появились новые хозяева…
– Дуотты, – перебил Древнего Фесс.
– Нет, некромант. Те, кто жил тут до них, вчерашние враги. Титаны. Пятиноги. А потом к ним присоединились и дуотты. Все, кто потерпел поражение и оказался выбит из привычных земель и привычной же жизни. А если ещё точнее, те, кто поклялся отомстить, уже неважно чему. Просто отомстить всему и всем. Даже не вернуться к власти.
Но сейчас это святилище уже давно не свято. Вера тех, кто поклонялся нам и, в нашем лице – Великой Ночи, была пряма и проста, как лезвие меча. Она резала, да. Жизнь человека – ничто по сравнению с жизнью рода. Твой язык должен жить, а остальное – пустая суета. Святилище на Утонувшем Крабе было не для людей, для нас. Там творились истинные мистерии, ведь когда-то Древних в Эвиале было много, и Тёмных, подобных нам, тоже. Мистерии Утонувшего Краба давали нам силы. Они творили новых, подобных нам, хоть и меньшей силы. Тогда казалось, что Эвиал дарован нам навсегда. Мы ошибались. И заплатили.
– Что же сейчас на Утонувшем Крабе?
– Мы не знаем. И никто не знает. Святилище осквернено, извращено, усилиями захватчиков превратилось во что-то непонятное даже нам.
– А почему святилище было возведено именно там?
– В те давно забытые времена, когда Эвиал ещё не сделали закрытым миром, именно на том острове находился полюс, схождение всех магических линий. Великая животворящая сила нисходила к нам именно там, оплодотворяя пустые доселе равнины. Но потом настал день, когда небо стало дверью склепа, когда Эвиал закрылся.
– Кто же, кто это мог сделать?!
– Разве ты не понимаешь, некромант? Те, кто понял, насколько этот мир опасен. Те, кто ниспроверг наших гонителей, Молодых Богов. Те, кто сейчас правит нынешним бытием. Их двое. Два брата. Новые Боги. Во всяком случае, мы, Шестеро, считаем именно так.
– Чем же Эвиал стал опасен?
Уккарон вновь клацнул зубами.
– Здесь шла большая работа. Великая работа, некромант. Те, кто пал, подготавливали своё возвращение. Медленно, по волоску в эон. Они никуда не торопились, многому научившись после своего падения. Здесь должно было вызреть их оружие…
Сиррин вновь шевельнул крылами.
– Он напоминает, что в битвах богов никогда нет ничего одного-единственного. Подобных Эвиалу миров наверняка много, и в каждом происходит что-то своё. Быть может, потом что-то следовало перенести из одного мира в другой… мы не знаем. Истинная Тьма больше не разговаривает с нами, Эвиал закрыли от неё очень плотно, сквозь защиту просачиваются лишь самые слабые эманации.
– Какое же оружие должно было «вызреть» в Эвиале?
Собеседник некроманта широко разинул пасть, словно собираясь захохотать.
– Западная Тьма? Нет, нет, этого не может быть, по тому что не может быть никогда!
– Нет. Она совсем иного свойства. Задолго до Первого пришествия…
– Но что же сдержало её тогда?
Сфайрат говорил «народ, первым пришедший в Эвиал». Но, – его вдруг обожгло догадкой, – первыми же были вы, Древние! Не титаны, не пятиноги – именно вы!
Молчание.
– Верно, – наконец произнёс Уккарон. – Мы были первыми. Потом наши труды изменил Спаситель. Как – не спрашивай. Мы в то время уже не имели прежней власти. Однако он добавил что-то своё… и отпорная стена продержалась ещё много веков. А оружие это, медленно вызревающее в Эвиале, – не что иное, как Кристаллы Драконов. И эту тайну знали только мы.
Фесс замер. Да… что-то подобное говорилось… намёки Сфайрата… Вейде… Салладорца…
«Но такую же трансформу готовят и те, кто в Незапамятные времена создавал Кристалле Магии и приставлял к ним свирепых стражей[См. роман «Война мага», т. 2, «Миттельшпиль», с. 229.]». Эвенгар, похоже, знал истину.
А в библиотеке Чёрной башни, пока Фесс сидел там с Рысей, не нашлось ничего, что окончательно разрешило бы вопрос – кто, когда и зачем поставил Кристаллы в Эвиале? Только ли для того, чтрбы управлять течением, магии?..
…Но каков Сфайрат! Сперва утверждать, что не знает, кем и когда поставлены Кристаллы, потом заявить, что это, мол, страшная тайна. Какая может быть тайна, если у драконов – память крови?! И почему он, Фесс до сих пор не выспросил всё у Рыси?! Похоже, Уккарон читал его смятенные мысли.
– Драконы не ответили бы тебе. Те, кто поставил их на стражу, хорошо понимали, что без памяти крови не обойтись, но, разумеется, не могли выдать себя. Сфайрат не лгал тебе ни тогда, ни теперь. Он действительно не знает. Но понимает, что, если его память молчит, следовательно, это – действительно страшная тайна. Он и так выдал тебе слишком многое, только ты опять не сделал должных выводов.
– Но вы-то знаете точно? Наверняка? – с трудом выдавил из себя некромант.
– Мы видели, как ставились зародыши Кристаллов. Мы видели, как на них опустились драконы, заключившие сделку с Падшими Богами. Они опустились – и горы стали расти, словно тесто в опаре. Эвиал был тогда еще юн. Он вынес бы любого бога. Это теперь ступать в него для высших сил неможно.
– Салладорец говорил правду… – пробормотал Фесс. По желанию, с намерением или же по недосмотру, но правду. Поставившие Кристаллы готовят свою собственную трансформу мира. Чтобы обратить его в оружие… но тогда зачем такое правило, что Кристалл погибшего Хранителя взрывается? Разве это не риск для всего плана?
– Мы не знаем, что должно вызреть под Пиком Судеб и в других местах, – ответил Уккарон. – Быть может, достаточно лишь одного кристалла. Быть может, в оружие превратится что-то другое…
Аххи пошевелил щупальцами.
– Да, верно. Аххи говорит, что новые хозяева бытия не потерпели бы такого, тем более что, по его словам, бывали здесь и многое смогли бы заметить. Быть может, в Эвиал что-то должны были доставить извне, с тем чтобы…
Уккарон вдруг замер и только широко раскрыл пасть.
– Мечи, – спокойно сказал некромант. – Алмазный и Деревянный.
…Что, если весь Эвиал – ловушка именно для его Мечей? Задуманная и спланированная сотни, тысячи лет назад? Боги иными промежутками и не мыслят.
Ведь не зря же он очутился именно в Эвиале, не зря его жгли те шесть взглядов[См. роман «Рождение мага», с. 9.]! И не зря ему подсунули именно этот мир, нет, конечно же, не зря!
…Всё было продумано с самого начала. И задолго до рождения самого Фесса. Им, составлявшим этот план, разумеется, было всё равно, кто вынесет Мечи из Мельина. Не так важно, и когда именно это случится: столетием раньше или позже – не такая уж разница для бессмертных. Но Мечи следовало доставить в Эвиал и только в Эвиал. Нет стоп, одёрнул Фесс сам себя. Таких миров-ловушек может оказаться много. Падшие слишком хитры и опытны, чтобы полагаться на одну-единственную возможность. Может, и артефактов, подобных Мечам, много? Может, игра на самом деле ещё сложнее, чем кажется ему, Фессу? Голова кругом идёт, да и только.
– Мы оба думали об одном и том же, – услыхал некромант слова Древнего.
– Да, великий. Мы думали о Мечах, которые я, вольно или невольно, но принёс в Эвйал. Быть может, именно это и обрушило лавину.
…Фесс вспомнил лик Клары в гибельном облаке над Арвестом, словно играющие его судьбой силы решили лишний раз посмеяться над убогим смертным, пусть даже и наделённым кое-какими магическими способностями. А может, это Сущность подавала ему сигнал? Та, другая Сущность, другая её часть, что очевидно, хотя и прикрыто, старалась ему помогать? Подводя к нужному Ей, но, тем не менее – помогая?..
– Не казни себя, Неясыть. Нам неведомо ваше понятие «судьбы», мы верим только в собственную силу, но сейчас я скажу – тобой управляли и твоей вины в случившемся нет… Цепь нелепых совпадений на первый взгляд – но и Зенда, и Дарра чувствовали за ней чужую волю. Закалённую небывалым поражением, отринувшую былые заблуждения и ставшую втройне опасной. Не для нас, для вас – людей, новых хозяев Эвиала и многих других миров.
Некромант машинально пощупал одежду – совершенно сухая – и принялся одеваться. Призраки равнодушно смотрели сквозь, позади них толпились бродячие каменюки. Стесняться некого.
– Что же нам делать дальше, Неясыть? – в упор спросил Уккарон. – Ты собрал нас, всех, кто способен бросить вызов Сущности и её подручным – как в Империи Клешней, так и на самом Утонувшем Крабе. Я понял, ты не произнесёшь задуманное вслух. Разумно. Я сам поступил бы так же. Но скажи, что нам делать!
Фесс запрокинул голову, вновь взглянув на кажущееся неподвижным кольцо драконов в крошечном просвете неба. Несмотря на «бутылочность», на дне Чёрной ямы хватало света – ещё одно из бесчисленных чудес этого места.
– Как быстро вы сможете оказаться на Утонувшем Крабе?
Уккарон усмехнулся, почти как человек.
– Мгновенно, некромант Неясыть, как только того пожелаем. Думаю, ты сам догадаешься, каким именно путём, – Древний выразительно повёл нижней челюстью, словно указывая на струящуюся по жёлобу воду.
Ну да. Конечно же! – Фесс едва не хватил себя по лбу.
Великий Закон Равновесия, о котором так много толковали маски.
Если Утонувший Краб – осквернённое святилище Истинной Тьмы, то Она не могла не найти себе иного пристанища. И если в Чёрной яме бесконечно и бесконечно хоронят себя воды Тёмной реки, то где же они находят выход? Обратиться в пар и вознестись в небеса, туда, к вольностранствующим облакам, они не могут. Значит…
– Значит, у Ямы есть выход, – подытожил Уккарон, вновь «прочитавший» мысли некроманта. – И этот выход – именно там, на Утонувшем Крабе. Я, Уккарон, – храню его, не даю тварям, захватившим наш изначальный дом, прорваться сюда и проделать тут то же злодейство. Тёмная река отдаёт всю себя, чтобы мы держались. Когда настанет последний день, мы, Шестеро Древних, пройдём этим путём, чтобы сразиться. Славно сразиться и пресечь свою нынешнюю участь, жалкую и недостойную нас.
– Хорошо сказано, великий. Могу ли я пройти этим путём? Или же драконы?
– Нет, – не поколебался Уккарон. – Дверь открыта для таких, как я, не для таких, как ты. Даже драконам, созданиям из плоти и крови, дороги здесь нет.
– Что ж, значит, отправимся, как думали и раньше. Но услышите ли вы, когда я вас позову – оттуда, с Утонувшего Краба?
На сей раз Уккарон ответил не сразу. Пятеро его сородичей взволновались, задвигались, призраки наплывали друг на друга, сливались и вновь разделялись, а бродячие камни, словно в волнении, порывисто соударялись боками, так что в Чёрной яме будто бы забили боевые барабаны.
– Мы услышим, – наконец проговорил Древний. – Но смотри, некромант, призови нас непременно, но только, как сказали бы аэды, «лишь в миг отчаянной нужды», когда враг уже почти сломит и тебя, и твоих. Если ты не призовёшь нас – нам останется только угаснуть, без цели, пользы и смысла. Мы сейчас – словно ярко полыхающий огонь. Не подбросишь вовремя дров – пропадём. Так что помни о нас, некромант.
– Об этом не стоит говорить вслух, – резко бросил Фесс, однако Уккарон лишь ухмыльнулся и скорчил жуткую физиономию: мол, я всё понял, и ты тоже. Мои слова – для тех, кто слушает.
– Прощай, некромант. Надеюсь, мы с тобой никогда больше не встретимся, – напыщенно бросил Уккарон.
Фесс молча поклонился. Древний вновь говорил не для него, а для неведомых врагов с проклятого острова.
– Как мне выбраться отсюда? – коротко спросил некромант. – И мне, и… моей дочери.
– Камни понесут тебя, – последовал ответ. – Окажешься на спине дракона – лети вверх, пусть она покажет, на что способна, и даже больше того. Мы не в силах удержать всё, таящееся в Чёрной яме…
Девять каменных глыб, девять столпов в рост человека выступили из тумана, оказавшись рядом с Фессом, сами собой сложились в подобие помоста. Некромант осторожно ступил на него – даже сквозь подошвы сапог он чувствовал исходящее от каменных странников тепло. Они жили собственной жизнью, им словно и не было никакого дела до Великой Шестёрки и их странного гостя.
Помост стал подниматься и Уккарона с его сородичами мигом скрыл плотный, непроглядный туман.
…Каменный помост плыл навстречу Рыси, растянувшейся в нескончаемом падении-полёте; глаза драконицы округлились, едва она заметила некроманта и его диковинный подъёмник. Одно движение – и Фесс оказался на гладкой жемчужной чешуе; другое – расцепившись, каменные странники рухнули вниз, вдребезги расшибаясь о чёрные острия; некроманта и драконицу швырнуло вверх, крылья Рыси развернулись, упираясь в воздух – Аэсоннэ, ни о чей не спрашивая, рванулась навстречу кольцу сородичей так, словно за ней гнались разом и Сущность, и Спаситель, и те неведомые «третьи», о которых толковал Уккарон.
Река вскипела, каменные глыбы вылетали из пещерных зевов, так что Рыси пришлось вертеться юлой; несколько камней её всё же зацепили, однако драконица лишь шипела от боли да сильней ударяла крыльями.
Небо послушно разворачивалось обратно, восемь драконов кружились в дикой пляске: чёрные тени на фоне заката, – и первым навстречу Аэсоннэ успел её дед, Чаргос.
– Вернулись! – взревел старый дракон, даже не прибегая к мыслеречи.
– Да, Чаргос. Теперь надо возвращаться на Пик Судеб. Наша последняя остановка.

Глава шестая

Сеамни Оэктаканн не бросилась ему навстречу, не обняла и не прижалась. В таких случаях говорят, что «на лице её жили только глаза», и это было чистейшей правдой. Девушка-Дану стояла у откинутого шатёрного полога, прижав раскрытые ладони к груди, и прожигала Императора взглядом ничуть не хуже взорвавшегося кристалла.
Правитель Мельина чувствовал кипящий в любимой ужас. Ужас, отчаяние, безнадёжность и безвозвратность. Ну да, конечно. Он ведь убил себя. То, что ноги ещё шагают, спина и плечи не согнулись, – ничего не значит. Нет больше Нерга, что мог бы помочь. Кровь сочится из всех пор на левой руке, сочится неостановимо. Яростное подземное пламя вплавилось в тело, оно горит в сердцевине костей, странным образом замещая кровь в жилах Императора, но сколько ещё он протянет человеком, пока влага в венах не станет чистым огнём?
– Сеамни…
Вольные унесли неподвижную Сежес в соседний шатёр, к ней бросилась половина имперских медикусов – причём среди них затесался Баламут, попросту отпихнувший пару-тройку из них могучими плечами.
– Повелитель, – кашлянул Кер-Тинор. – Вам надо войти. Надо лечь. Пусть лекари…
– Целители тут ничего не сделают, Кер. Оставь нас. – И, неожиданно для себя, добавил:
– Пожалуйста, капитан.
Вольный позволил себе совершенно немыслимое – медленно и словно с осуждением покачал головой, однако же отступил в сторону. Махнул рукой, и остальные императорские телохранители шагнули следом.
– Войдём, – внутри у Императора была только рвущаяся на части пустота. Рвущаяся от боли. С левой руки медленно срывались и падали на выстилавшие шатёр ковры крупные тяжёлые капли, тёмно-багровые, и в каждой из них правитель Мельина чувствовал живой огонёк – подземное пламя растеклось уже по всему телу.
– Ты… горишь, – медленно проговорила Сеамни, так же медленно поднимая руки и прижимая ладони теперь к щекам. – Гвин, Гвин, что же ты… Я же… Я не смогу пойти туда за тобой. Я не смогу! – выкрикнула она, падая на колени. – Ты… от меня… один!..
– Я никуда без тебя не пойду, – растерянно пробормотал Император, уже прекрасно понимая, что она имеет в виду. Жить ему оставалось совсем немного, но и обычной смерти он теперь оказывался лишён.
– Сейчас – нет, – не поднимаясь с ковров, прошептала Сеамни. – Но скоро – да. А меня туда не пустят ни сталь, ни яд, ни высота с водой. Я не могу умереть и пойти следом в Серые Пределы, Гвин!..
«Ну вот, и слёзы подоспели, – мрачно подумал Император. – Честное слово, в подземельях казалось куда легче».
– Это просто сказка, что в Серых Пределах все, кто любил в этом мире, встречаются вновь, – проговорил Император. Он никак не мог отрешиться, не считать мерно падающие на ковёр капли. – Там просто пустота, там нет ничего. Ни возмездия, ни награды. И никто ни с кем не встречается. «Последовав за мной», ты просто перестанешь жить, ничего больше.
– Ты убил себя, – еле слышно проговорила Сеамни. Взорвал пирамиду, да. Задержал тварей Разлома, да. Но…
– Не просто задержал, любовь моя, – с каким же трудом даются ему теперь эти слова! – Мы их остановили.
– Рухнуло только две пирамиды, Гвин. – Сеамни поднялась с колен, сжала кулачки, зло смахнула выступившие слёзы. – Дай хоть руку перевяжем…
– Не поможет, – усмехнулся Император. – Забыла, как сочилось тогда сквозь все бинты?
– Просто не могу сидеть и смотреть. – Сеамни отвернулась, плечи вздрагивали. – Гвин… я говорю с тобой, смотрю на тебя, а ты уже мёртв. И только теперь ты стал без запинки говорить мне «любовь моя»…
– Сеамни, я сделал то…
– Знаю, «что должен был». Почему мужчины так жаждут красиво умереть? И плюнуть на тех, кто их ждёт, кто, быть может, наложит на себя от горя руки?!
Император опустил голову. Да, некогда он не стал думать об Империи. Сиганул в Разлом, потому что не мог без неё, своей Сеамни.
– Пирамиды не рухнули, – он попытался сменить тему.
– Да, только две, – не поворачиваясь к нему, проговорила Сеамни, – Муроно или что-то напутала, или просто изначально ошиблась.
– Но эта пирамида… была единственной. Сколько мы маршировали мимо Разлома – ни одна с ней не сравнится! Мы ощутили…
– И попали в западню, – ответила Сеамни. По голосу чувствовалось – изо всех сил пытается не разрыдаться. – Пирамиды не только питают Разлом и его тварей. Стирать их с лица земли можно, но только дорогой ценой. И нет на самом деле никакой «великой пирамиды». Это просто приманка для таких, как мы. И… мы попались!..
Силы у девушки-Дану иссякли. Сеамни рухнула лицом вниз и зарыдала в голос, уже не сдерживаясь.
…Император долго сидел рядом, гладил волосы цвета воронова крыла, и все слова просто увязали в горле.
Разлом справился с подземным огнём. Пирамиды не стало, но остальные стоят. И никаких сил не хватит, чтобы разрушать их одну за другой. Во всяком случае, не с одним легионом, считая вместе с гномами.
И надо точно знать, что творится сейчас в Мельине. Что с козлоногими? С баронами? С Клавдием и остальными легионными командирами, оставшимися в столице? Удалось ли им исполнить всё задуманное?..
Кровит рука. Капли падают и падают, словно в чудовищной клепсидре, отмеряя оставшиеся мгновения. И всё ближе тёмный ужас. Может, потому, что ты впервые понял, с какой силой столкнулся, Император? Это не мятежная Радуга, это не восставшие бароны, не вторгнувшаяся Семандра и даже не козлоногие – тех тоже можно убивать, и легионеры с этим неплохо управлялись. Эта мощь дышит тебе в спину, это куда страшнее смерти, потому что после тебя остаётся мир, люди, солнце – а эта сила грозит смести всё, не оставив даже пустоты. Когда Спаситель уже совсем было склонился над Мельином, даже он казался не столь страшным, потому что обещал – по крайней мере, так утверждала церковь – что-то после. Разлом не обещал ничего. С ним нельзя было договориться: откупиться, как от Семандры, уступить престол, как с баронами. Но даже Спасителя что-то сдержало, пророчества, которые так и не исполнились; Разлом же не сдерживало ничего, над ним не властвовали никакие законы. Он сожрёт весь Мельин, как только сможет. Пирамида же… да, она оказалась ловушкой. Если бы не белая перчатка, они с Сежес никогда бы не выбрались.
Стоп. Белую перчатку ему вручили козлоногие. Сейчас Император хорошо понимал, для чего. Простой человек, даже командуя всей армией Империи, не справился бы с Семью Башнями. Ему требовалась подмога, и ею стала эта самая перчатка. Но почему же ему позволили воспользоваться ею ещё и здесь, если эти пирамиды так важны для истинных хозяев и архитекторов Разлома? Почему не отобрали, почему не лишили силы?
«Значит, то, что я сделал, – соответствовало их планам», – обречённо подумал Император.
…Сеамни словно услышала – приподнялась, вмиг оказалась рядом, обняла и прижалась.
– Я думал о перчатке, – тяжёлый шёпот. – О том, почему она до сих пор повинуется мне. Ведь мы взорвали пирамиду. Ещё две рухнули. Почему нам позволили это сделать?
– А что, если убить тебя для них важнее, чем сохранить эти две-три пирамиды? – Дану не отрывалась от него, кровь пятнала подол длинного платья. – Что, если они не могут это сделать иначе?
Император покачал головой.
– Что им во мне? Я не чародей, я всего лишь правитель Мельина, оставшийся без столицы…
– Но не без армии, – напомнила Сеамни. – Легионы верны своему главнокомандующему.
– И?.. Козлоногих это не волнует. Они способны менять сотню за одного и всё равно вырвать в конце концов победу, – он вздрогнул. Становилось всё холоднее, Императора начинал бить озноб. Времени всё меньше, кровь капает и капает с белой кости, облекающей его левую руку.
– Нужен последний удар, – Дану чуть отодвинулась, взглянула Императору прямо в глаза. – Магия крови, мой повелитель. Никакого другого средства не осталось. Я отдам себя…
– Что?!
– То, что ты слышал, любимый. Магия крови, нашей с тобой. Сежес проведёт обряд.
Император ошеломленно глядел на Дану. Тонкая, строгая, прямая. Пальчики правой руки держатся прямо за белую кость проклятой латной перчатки, нежная кожа испачкана алым.
– Я не поколеблюсь ни на миг, – медленно проговорил Император. – Если только моя жизнь действительно остановит вторжение. И не просто остановит – избудет его навеки. Ведь Радуга пошла на это. Резали детей, ты ведь помнишь донесение Клавдия. И что? Разлом закрылся? Его магия исчезла? Нет. Просто остановилась. А уж на время или навсегда – никто сейчас не скажет. – Он повернулся к пологу, за которым остались Вольные:
– Голубя к Клавдию. Немедленно.

* * *

– Молодой Аастер, Марий, верно? – Брагга грузно опустился в кресло, покрытое траченной молью мантией. Особняк достойного барона в самом сердце Белого города уцелел, счастливо избегнув огня; судебные приставы после мятежа Конгрегации и ответных проскрипционных указов Императора разогнали челядь и вывезли всё ценное – легионам требовалось платить жалованье, так что убранство пришлось собирать буквально с миру по нитке. Кресло под баронским седалищем жалобно скрипело, и Марий готов был поклясться, что выглядит оно ещё хуже древней мантии.
Посыльные Брагги явились к Марию прямо в легионные казармы, не испугались. Конники, подчинённые Аастера, угрожающе сдвинули было ряды, кто-то хмуро осведомился, мол, куда командира нашего уводите? А в задних рядах выразительно скрежетнул клинок, специально потянутый из ножен именно так, со звуком.
Четверо дружинников в цветах новоиспечённого хозяина Мельинской Империи попятились. Не робкого десятка, они вдруг оказались в плотном кольце до зубов вооружённых людей, и эти люди явно не собирались уступать без боя.
Марию пришлось вмешаться, успокаивать своих, мол, всё хорошо, и он скоро вернётся, ведь благороднейший барон Брагга, конечно же, не имеет, никаких дурных намерений, за него, Аастера, поручился сам проконсул Клавдий, и легионы получили твёрдое обещание, что никакой кары никому не будет…
Всадники нехотя расступились, и дружинники постарались ретироваться. Марий шёл посреди, словно арестованный, однако оружия у него никто не отобрал. Оставили ему клинок, и когда процессия ввалилась в обширную, явно наспех убранную прихожую. По стенам до высокого потолка осталось висеть несколько гобеленов – приставы, наверное, решили, что за древностью продать их достаточно дорого не удастся.
Зал оказался набит народом. Благородные нобили в кольчугах и при мечах; епископы в необмятых облачениях, явно достанных из-под спуда; полдюжины дам полусвета, расточавших ослепительные улыбки; и, конечно, стража. Возле каждого окна – по паре арбалетчиков, у каждой двери – четвёрка алебардистов. Брагга словно всерьёз опасался за свою жизнь.
На Мария косились, и притом неприязненно. Он ответил лишь тем, что повыше задрал подбородок, прошествовав таким манером через весь зал; за спиной злобно шептались, вернее будет сказать – злобно шипели. Молодого барона без задержек провели в малую залу – перед дверьми железной баррикадой застыли восемь рыцарей в глухих шлемах и кованых латах, словно Брагга не доверял собственным дружинникам.
– Молодой Марий Аастер, – повторил Брагга, в упор глядя на юношу. – Сын достойнейшего отца, подло казнённого кровавым тираном. Грациан был моим другом, тебе это известно, сквайр?
Сквайр. Вот оно в чём дело. Не «барон», даже не «баронет» – а «сквайр», то есть просто юнец благородного сословия, не заслуживший золотых шпор.
– Мне это известно, повелитель, – Марий счёл за лучшее низко поклониться.
– Тогда объясни мне, мальчишка, какого-такого ты делаешь на службе узурпатора?! – рявкнул Брагга, приподнимаясь с кресла и обдавая Мария брызгами слюны. – Почему ты не пришёл к нам, как только тебя отпустили?! Почему выполнял его приказы? Это предательство, так что я даже не знаю, смогу ли и впредь именовать тебя сквайром.
– Всё в воле всемогущего повелителя, – Марий поклонился ещё ниже. Возражать сейчас не имело смысла.
– Да, всё в моей воле! – рыкнул Брагга, окончательно заплевав юношу. – Могу отправить тебя на плаху за предательство Конгрегации и нашего дела! Могу отдать в мучения, чтобы ты заплатил за смерть благородных нобилей, без сомнения, убитых тобой и твоими головорезами!.. Могу…
– Смиренно предаю себя в руки милостивого и всесильного владыки, – так, сейчас, пожалуй, лучше встать на колени…
…Кровь давно кипит, но не давай ей воли, Марий. Иначе и впрямь окажешься на колу, ну, или «красиво умрёшь» прямо здесь. Между ним и Браггой – пять шагов, по обе стороны нового хозяина Мельина – рыцарская стража, за спиной у Мария – полдюжины арбалетчиков. А есть ведь ещё и маги…
Вот к ним в руки попадать никак нельзя. Ни живым, ни даже мёртвым. Болтали, что у Радуги на допросах и трупы становятся разговорчивыми.
– Эта твоя поза нравится мне больше, – громыхнул Брагга. Неожиданно тон его изменился, став почти что отеческим. – Почему, нет, почему ты сдался, мальчик?
– Я-а… – Марий надеялся, что прозвучит это достаточно убедительно, – я очень испугался, всесильный. Моего отца зарезали, угрожали казнить маму и сестрёнок… я не мог этого вынести. Я дал слово… но я никого не убивал, клянусь! Мы были разведчиками, это правда. Но и в бою-то настоящем мне ни разу побывать не пришлось, за исключением той битвы с козлоногими!
– Х-ха! Это ты теперь говоришь, мальчик. Хотя, конечно, если изувер грозит расправиться с твоей матерью, тут, наверное, кому угодно слово дашь. А потом? Почему ты оставался с ним потом?
– Я боялся… – еле слышно выдавил из себя Марий. – В замке – имперский гарнизон… если бы я бежал, они убили бы маму и сестричек…
– Честь нобиля превыше всего! – напыщенно провозгласил Брагга. – Но я понимаю тебя, сынок. Не всем дано стать героями. Однако у тебя большой долг перед нашей Конгрегацией, ты это осознаёшь?
– Да, всемогущий повелитель. И готов служить ей всеми силами; невеликими, правда, ну да уж какие есть…
– Хорошо, – ухмыльнулся старый барон. – Раз готов служить, то и послужишь. Оставайся в легионах, выполняй все команды своего легата и проконсула Клавдия. Я дал слово, и все, кто сейчас марширует под знаменем василиска, – в полной безопасности. Но Конгрегация должна знать, не замышляется ли измена? Не задумал ли Клавдий недоброе? Ты понимаешь меня, мальчик?
– Я всё понимаю, великий! – Марий постарался воскликнуть как можно горячее и радостнее. – Я всё сделаю всё, всё! Но… всемогущий… я могу рассчитывать, что…
– Служи Конгрегации верно, и я не оставлю тебя своими милостями, – торжественно провозгласил Брагга. – Я даже сделаю тебя бароном, если, конечно, ты окажешся достоин своего мужественного отца.
– Простираюсь ниц перед всемогущим. Но в замке Аастер по-прежнему стоит имперский гарнизон, а они верны свергнутому узурпатору…
– Гм-м-м… да, верно. Но ничего. Благородные нобили, слышавшие всё это, разумеется, никому ничего не скажут. А у тех стрелков уши заткнуты воском, – Брагга расхохотался, довольный собственной выдумкой. – Ступай молодой баронет. Надеюсь, ты оправдаешь моё доверие Нет, не «надеюсь». Уверен. Потому что Марий Аастер не посрамит памяти своего благородного отца.

* * *

– Проконсул Клавдий, – молодой барон Марий Аастер с достоинством поклонился, хотя в жилах командир имперской армии не текло и единой капли «благородной» крови. – Всё готово.
– Тогда идём, твоя светлость. – Проконсул поднялся, поправил перевязь с мечом, надел шлем. – Знаю, не струсишь, не испугаешься. Потому у меня для тебя, барон, есть приказание. Последнее. Верю, ты исполнишь его, как и положено настоящему легионеру.
– Я готов, проконсул, – Марий не счёл зазорным поклониться ещё раз.
– От Императора пришли вести. Он сделал всё, что в человеческих силах, и возвращается. Прежним путём. Тебе поручается встретить нашего повелителя. Возьми две сотни всадников и отправляйся на юг. Не думай сейчас о Брагге.
– Слушаю и повинуюсь, господин проконсул.
– Вижу, хочешь что-то спросить. Давай, барон, только быстро.
– Благодарю. Господин Клавдий… что я должен передать Его величеству?
– Соображаешь, парень. Ты должен передать ему вот это, – в руки Марию лёг небольшой ларец красного дерева, с оттиснутой в воске печатью самого Клавдия. – Доставишь в собственные руки, понимаешь, барон? А если нет – утопишь. Умереть можешь только после этого.
– Я всё понял, господин проконсул, – кажется, всё таки слегка побледнел. – Большая императорская, печать не должна попасть в чужие руки.
– Много рассуждаешь, барон. Ступай, тебе ещё всадников отбирать. Смотри, не ошибись.
– Я не ошибусь, господин проконсул. Но… можно всё-таки спросить…
– Ну, чего тебе ещё, господин барон?
– Ларец нашему Императору лучше отвезти не так. Не две сотни всадников, которым незаметно не выскользнуть из города, а двое или трое. В одежде простолюдинов. Ворота сегодня нараспашку, это верно, но три кавалерийские турмы – не иголка в стоге сена. Брагга насторожится. Может послать погоню. Две конные сотни – немалая сила, но, если нас окружат… да ещё и вмешаются маги Радуги…
– Ты думаешь, я этого не понимаю, господин барон? – Клавдий в упор взглянул на мальчишку, однако тот и не думал отводить глаз. – Брагга должен знать, что вы отправились на юг. Это очень важно. Большего не скажу, не жди и не проси. Ступай, ступай, барон, И смотри, не ошибись в людях.
– Не ошибусь, проконсул, – убежал. Совсем мальчишка ещё, но лихой. Он действительно или сохранит доверенное, или на самом деле утопит так, что никакая Радута не выудит.
За дверьми крошечной оружейной – собственной оружейной господина проконсула Империи – Клавдия встретили командиры легионов.
– Всё готово. – Скаррон скрестил руки на груди. – Ждём команды, Клавдий.
Проконсул молча кивнул.
– Сегодня у нас коронация. Маги и бароны ликуют. Козлоногие стоят на месте и словно заснули.
– Потому что опять детишек резали, мрачно бросил Гай. – Пахари разбегаются, кто куда.
– Ничего, – дёрнул щекой Публий. – Поглядим еще кто кого резать-то станет.
– А что, если тварей тех иначе и не остановить? – пробормотал Скаррон. – Тогда что?
Клавдий не ответил.
– Повелитель найдёт способ, – с неколебимой уверенностью заявил Публий. Скаррон только покачал головой.
– Разболтались, господа легаты, – бросил Клавдий. У нас есть дело. Остальное потом.
Пятеро воинов, облачившихся сегодня в парадную броню, шли через широкий двор легионных казарм, сейчас пустой и вымерший. У ворот – небывалое дело! – нет обычных часовых, а снаружи торчит два десятка баронских копейщиков в цветах Брагги.
«Надо же. Не доверил никому, поставил своих, – подумал Клавдий. – Заподозрил что-то, старый лис?»
Остальные командиры легионов, похоже, пришли к той же мысли, но шагать продолжали как ни в чём не бывало. На скалящихся дружинников никто даже, не покосился.
Ворота остались приоткрытыми. Краем глаза Клавдий заметил, как туда тотчас нырнула пара подозрительных личностей.
– Пусть идут, – сквозь зубы бросил проконсул.
– Мои хорошо постарались, – вторил ему Сципион.
Путь легионных командиров лежал через,Белый город, пострадавший от тогдашнего пожара куда меньше Чёрного, кварталов бедноты. Опоясывавшая богатую часть Мельина стена уцелела, за исключением Кожевенных ворот, стертых до основания магическим ударом Радуги ещё в самом начале мятежа. Здесь уже всюду стояла баронская стража, наёмники в многоцветных накидках с гербами знатных мятежников. Клавдий окинул взглядом нарядные фасады, свисавшие с балконов гирлянды и флажки – победу Конгрегации приветствовали немало горожан из «благородного сословия».
На легатов косились. И расставленные на всех углах баронские дружинники, и многие жители. Но командирам четырех имперских легионов вместе с проконсулом предстояло сыграть важную роль в сегодняшней церемонии, и заступить им дорогу никто не решился.
Ближе к скале, на которой высился императорский замок, толпа сделалась совсем плотной. Каждый второй – наёмники Конгрегации.
Императорские регалии переданы Брагге. Как он и просил, тайно. Похоже, после этого вскарабкавшийся на мельинский трон барон решил, что Клавдий и его легаты заслуживают некоего доверия.
– Господин проконсул, – вынырнул угодливый служка, мажордом Брагги, сейчас забывший всю свойственную своему посту спесь. – Прошу сюда, господин проконсул. Господа легаты, вы тоже. Прошу.
Перед подъёмом на замковую скалу, возле орденских миссий, стоял старый собор, где испокон веку короновались мельинские Императоры. Собор возвели в незапамятные времена, по сравнению с новыми постройками он казался совсем невеличественным, его шпили давно не были самыми высокими в имперской столице, однако тут лежали все до единого правители Мельина, даже если они умирали где-то в далёких краях. Места в небольшом соборе почти не осталось, гробницы стояли плотно друг к другу, так, что людям приходилось протискиваться между их чёрными боками. Клир в торжественных облачениях собрался на широких ступенях, где перед дверьми собора опустившись на колени, Императоры Мельина принимали корону – сперва из рук лучшего воина королевства (тогда ещё не именовавшегося проконсулом) как знак единения с армией; потом, по мере того как набирала сил Церковь Спасителя, первый меч уступил место первосвященнику.
Брагги не видно. Он со свитой выйдет из Чёрного города, пройдет насквозь Город Белый и только потом приблизится к ступеням и встанет на колени; начнётся долгая церемония, с перечислением великих деяний всех мельинских Императоров, походов и побед, возведённых городов и так далее и тому подобное. Торжественный молебен; возложение короны; и после этого слово нового Императора к народу. Объявления о милостях и вольностях, продиктованные Коронным Советом. Потом, после этой речи, Император замолкнет на год – власть следовало передать все тому же Коронному Совету; но что на этот раз?
Ближе к собору горожан почти не осталось, даже из числа сочувствующих Конгрегации. Господа бароны выпотрошили сундуки, облачившись в гербовые парадные мантии, отороченные редкими мехами – поверх начищенных до блеска парадных же доспехов. Разошлись тучи, посветлело, залучилось и заиграло – добрая примета, немедленно зашептались вокруг легатов.
Пятеро легионеров, выслужившихся из самых низов, чьи отцы пахали, ковали, валили лес или рыбачили, стояли посреди разнаряженной толпы. Многие бароны, из ближних, успели вызвать семьи, молодые сыновья-сквайры ошалело крутили головами, наверное, сами не верили, что стоят у самого начала новой династии, в которой им, и только им достанутся отныне тёплые местечки и высокие должности.
С легатами и проконсулом никто не заговаривал, их словно не замечали. А они стояли, привычно, спина к спине, тесным кругом, и мало кто мог выдержать их взгляды. Клавдий и его товарищи не держались за эфесы парадных гладиусов, стояли, спокойно скрестив руки на груди – и ждали.
…Засуетились махальщики на крышах, забегали, шныряя в толпе, факелоноши, под высокими шпилями зашлись в истерике малые колокола, большие ударят в тот миг, когда корона коснётся чела нового Императора.
Баронские копейщики осторожно – всё-таки тут весь цвет мельинского нобилитета! – раздвинули толпу. На очистившиеся мостовые полетели цветочные венки и букеты, хор мальчиков-послушников затянул нескончаемое хвалебное песнопение, восславляя Спасителя и прося Его благословить новое царствие.
По краям широкого ступенчатого подъёма ко входу в собор зажглись благовонные курильницы. Брагга не поскупился, наверное, отдал все запасы ароматических снадобий. К Клавдию вновь подлетел мажордом барона, прямиком шагающего в имперские правители:
– Господин проконсул, повелитель сказал спросить…
– Я всё помню, любезнейший, – старый рубака был сейчас сама вежливость. – Принять ларец. Открыть. Поднять корону, явить собравшимся сословиям.Сказать о верности легионов. Подняться по ступеням, держа корону обеими руками так, чтобы все видели, встать на колени перед его преосвященством архиепископом, вручить преподобному знаки императорского достоинства. Всё.
Мажордом не нашёлся, что сказать, только поклонился и тотчас исчез, словно втянулся в щель между камней, как это умеют только лучшие из слуг, уже забывшие, каково это – служить не кому-то, а самому себе и своей стране.
Забили барабаны, хор попытался состязаться с ними, взяв так высоко, что непривычным к подобному легатам резало слух. Нобили, их жёны, молодые сквайры, редкие горожане, чудом пробившиеся к собору, – загомонили словно ими же презираемое простонародье – в дальнем конце улицы появилась процессия.
Как велит обычай, барон Брагга ехал на ослепительно белом жеребце, со спины благородного животного до самой земли спускались бархатные попоны с вышитыми гербами самого достойного барона. Всадника окружали многочисленная стража, никак не меньше трёх десятков дружинников верхами, в полном вооружении и тяжёлой броне, так что бедные кони едва волочили ноги – видать Брагга опасался арбалетчиков. Рядом с бароном, отставая на полкорпуса, ехал его сын, ещё чуть дальше – жена. Это было новостью – Императоры не слишком обременяют себя условностями браков, предпочитая наложниц, из которых и выбиралась та, что станет матерью наследика. Со знатными родами Империи те, кто ею правил, роднились, но не слишком охотно, прекрасно понимая, чем чревато появление у трона толпы жениных родственничков.
Следом, соблюдая важную чинность, вышагивали пешие – знатнейшие пэры державы, столпы баронского мятежа, до которых у настоящего Императора, единственного, чьи приказы признавали Клавдий и его легаты, так и не дошли руки. В глазах рябило от многоцветных плащей и накидок, расшитых самыми причудливыми гербами,драконы сменялись вепрями и волками, морские змеи медведями и тиграми.
Ни один из свитских новоявленного Императора не пренебрёг доспехами, ни один не расстался с оружием. Берегутся, боятся. Что ж, правильно делают.
А вот и маги – позади всей свиты, двое в однотонных плащах. Ну, конечно, без них не обошлось, на такую удачу и надеяться никто не мог…
Где-то тут наверняка и серые, из тех, что остались Мельине и пошли на сговор с Конгрегацией. Но и это сейчас уже не имеет никакого значения.
Процессия остановилась, двое служек бросились на колени перед Браггой, придерживая стремя; достойный барон неспешно слез с седла. Мальчишки-послушники (и как только не охрипнут!) завели новое славословие, на сей раз – уже непосредственно ему, шагающему из простого баронства (графов, подобных Тарвусу, в Империи было мало) сразу на императорский трон.
Брагга торжествующе взглянул на проконсула, и тот поспешно опустился на одно колено. Стисни зубы и помни, зачем всё это и для чего…
На ведущей от императорского замка дороге появилась ещё одна процессия, на сей раз – со внушительного вида ковчегом, что тащили на паре длинных шестов восемь носильщиков. В ковчеге – те самые императорские регалии, спрятанные истинным правителем Мельина и переданные Клавдием барону Брагге.
Да что ж так жарит это проклятое солнце?! Пот стекает по шее, спине, плечам, кожа горит под сталью; словно ты – не проконсул, отшагавший бесчисленные лиги в строю когорт, а изнеженный мальчишка-сквайр, только-только оставивший родовой замок и сделавшийся оруженосцем соседа-барона.
Распорядитель церемонии, по обычаю, старейший из баронов, «могущих сесть в седло и держать копьё», неловко переставляя ноги в явно тяжёлых для него доспехах, шагнул к опущенному ковчегу. Откинул кованую крышку.
На атласе засияла бесчисленными самоцветами императорская корона. Клавдий медленно протянул руки, осторожно коснулся начищенного золотого обода. Поднял венец над головой.
Четверо легатов немедля встали по обе его стороны; проконсул начал медленно подниматься по ступеням. Брагга и его свита ждали у подножия.
Корону проконсул держал высоко, золото блистало ярко; и на душе у Клавдия было покойно, как никогда. Вот и последняя ступень.
Клавдий останавливается, поворачивается и нескончаемый миг смотрит прямо в лицо Брагге. Потом поднимает корону ещё выше, так высоко, как только может, – и начинает речь. Он говорит заученными фразами о верности легионов, о том, что они – плоть от плоти Империи, что они – ее разящая длань. Проконсул не мастер долгих и красивых речей, это известно всем, поэтому он не особо усердствует. От имени всех, кто носил латы и щит с изображением василиска, он клянётся в верности новому повелителю, и легаты, как один, повторяют его слова.
Печёт немилосердное солнце. И спастись от него можно одним-единственным.
Старческие руки архиепископа, все в сиреневых жилах и коричневатых пятнах, протягиваются к короне, слегка трясясь. Клавдий преклоняет колено и, опустив голову вручает реликвию первосвященнику. Проконсул не слышит гула толпы, одобрительных возгласов – долго живи, Император!
Брагга медленно преклоняет колени, вновь поднимается. И так же медленно направляется вверх по ступеням. Дрожат руки первосвященника.
Взор Клавдия словно прикован к процессии. Рядом с легатами появляется стража, но это уже ничего не изменит. Брагга в одной ступени от архиепископа.
Слишком жарко, Клавдий. Слишком жарко. А воды нет и не будет.
И передовому легиону надо продержаться, пока не подтянутся главные силы. Брагга опускается на одно колено. Склоняет голову.
Клавдий знает, что на него, бывшего проконсула Империи, смотрят сейчас и свитские в кованых доспехах, и оба мага Радуги, и невидимые серые, затерявшиеся в толпе. Брагга оказался бы последним глупцом, поверь до конца ему, Клавдию Варрону.
Проконсул не шевелится. Неподвижны и остальные легаты. Гладиусы остаются в ножнах. Сжатые кулаки на виду. От командиров грозных легионов остались только имена.
Клавдий поймал торжествующий взгляд барона, становящегося Императором. Да, они унижены и растоптаны, несмотря на выторгованные условия. Кондиции скоро разорвут – когда Брагга почувствует себя достаточно уверенно в Мельине, если, конечно, сюда прежде не явятся козлоногие. Но о тварях Разлома достойный барон сейчас явно не думает.
Светские глядят в склонённые затылки легатов с явным пренебрежением. Купил их Брагга, как есть, купил с потрохами.
И маги Радуги, даже если способны, не прочтут сейчас в мыслях Клавдия и его товарищей ничего изменнического.
…Проконсул не потянулся к эфесу парадного меча. Короткий засапожный нож, голенище совсем рядом с пальцами – Клавдию оставалось только сомкнуть их на твёрдой, нагретой солнцем и его собственным телом рукоятке. Мир разорвался пополам, и дороги назад не стало.
…Барон Брагга облачился в полный доспех, словно для боя или турнира. Кольчужная рубаха, поверх неё – тяжёлая стальная кираса, высокий шлем, хауберк, юбка из железных полос, поножи и поручни, броня до кончиков пальцев. Однако гордость не позволила ему опустить забрало, да и обычай бы нарушить он не посмел бы тоже: народ должен видеть лицо своего повелителя. Торжествующий взгляд, брошенный на Клавдия, стал роковым: остро отточенный нож, которым, случалось, проконсул брился в походах, вошёл Брагге прямо под глазное яблоко, и барон опрокинулся, гремя бесполезным железом.
Легаты дружно вскочили, спина к спине и плечо к плечу, мечи выставлены; сжавшись ощетинившимся ежом, они бросились прямо на оторопевших свитских.
Ничтожный шанс выжить сохранится, только если они покончат с магами.
О наплечник Скаррона звякнул стальной дрот – серые тоже опомнились.
Второй убийца оказался поудачливее – остриё задело шею Публия, однако командир Одиннадцатого легиона только дёрнулся.
Клавдий видел перекошенные лица магов, их мечущиеся руки, вскинувшиеся посохи, и знал, что чародеи не успевают. На долю мгновения, но запаздывают, и потому он…
Гай принял гладиусом молодецкий взмах баронского меча, левая рука с кинжалом мелькнула над шитом, тонкое лезвие вонзилось прямо в глазную прорезь глухого шлема; Сципион плечо в плечо сшибся с ещё одним свитским, смертельно рискуя – помогли опыт и быстрота, нобиль пошатнулся, и легат страшным прямым ударом пробил кольчатый хауберк.
Товарищи прикрыли его, Клавдий оказался лицом к лицу с обоими магами. Он знал – ещё половина удара сердца, и воздух за его спиной вспыхнет испепеляющим пламенем; метательный нож остался торчать из-под глаза рухнувшего Брагги, и проконсул левой рукой выхватил длинный кинжал – в легионах эта мода держалась не один век, после отгремевших войн с Дану, мастеров изящного обоеручного фехтования.
Со всех сторон уже валом валили бароны, кто-то выл, орал и вопил. Толпа смяла даже серых, а чародеи безнадёжно опаздывали.
…Гладиус в руке проконсула надвое перерубил посох, волшебник отшатнулся, тратя последнее отпущенное ему мгновение, чтобы завершить заклинание. Легионерский меч вошёл тому в живот, и Клавдий провернул клинок в ране.
В этот миг воздух за спиной проконсула вспыхнул. Именно так, как он и ожидал.
Его швырнуло вперёд, прямо на баронские эстоки и бастарды. Рядом оказался Скаррон, плащ легата пылал за плечами, левая рука окрасилась алым; командир Девятого Железного легиона грудью принял размашистый удар, но доспехи выдержали, а его гладиус взял ещё одну жизнь.
…Второго мага зарубил Гай. Зарубил, но оказавшийся совсем близко серый тоже не промахнулся; легат схватился за горло и рухнул, захлебываясь кровью.
…Обожжённый до полной неузнаваемости Сципион вцепился в убийцу, вгоняя пол-локтя стали тому под рёбра – удача серого кончилась.
…Публий отбивался сразу от троих баронов, отбил раз, другой и третий, а потом, не щадя себя, рванулся в ближний бой, коротким и толстым мечом пробив нагрудную кирасу с гордо распялившим крылья золотистым орлом. Пробил – и сам свалился от удара сзади.
…Проконсулу Клавдию больше не было жарко. Он видел мелькание вражьей стали, парировал выпады и не думал о том, как выжить. Об этом они все достаточно рассуждали прежде. Ещё три шага. Взрыв.
Прямо перед ними мостовая разлетелась, словно в нее ударил чудовищный молот. Площадь окутали клубы дыма и трое легатов, подхватив израненных Гая с Публием, слепо бросились в полыхающий жаром пролом.
…Нет, они не могли поступить иначе. Тоннель проходил слишком далеко от ступеней, и, взорви легионеры крышку, маги вкупе с серыми успели бы прикрыть Браггу.
…Клавдий упал на мягкое, вскочил – вокруг уже поднимались острия пилумов, Девятый Железный легион был готов отомстить за своего командира.
Нет, не зря, не зря он, Клавдий, столько раз сопровождал молодого Императора в его ночных вылазках по мельинским катакомбам! Вот и пригодилось…
Чьи-то руки тащили проконсула в черноту тоннеля, кто-то выкрикивал команды, защёлкали арбалеты, заставляя убраться самых смелых или же самых безрассудных нобилей; дело сделано, осталось вывести легионы прочь из города, предоставив Конгрегации рвать саму себя на части в поисках нового претендента на престол. Атаковать баронов? – нет, в городе когортам всё-таки тесно, куда лучше выманить тяжёлую рыцарскую конницу в поле дать бой, как на Ягодной гряде.
Накатила запоздавшая боль, и проконсул бессильно обмяк на руках подоспевших лекарей.

* * *

– Я им этого не приказывал, – медленно проговорил Император, опуская руку со свитком. – Я не приказывал моим лучшим командирам идти на верную смерть!
Серебряные Латы и отряд гномов шли обратно на юг. Вдоль Разлома, как и прежде. Однако теперь белая хмарь в чудовищной трещине бушевала, словно море в яростную бурю, волны кидались на скалистые берега, брызги так и летели в разные стороны – однако под ними ничего не оживало.
Император старался держать голову по-прежнему высоко. Войско должно быть уверено – повелитель точно знает, как следует поступить.
Им оставалось только одно – возвращаться обратно, в Мельин. Без победы и без надежды.
– Однако они пошли, – буркнула Сежес. Волшебница оправилась поразительно быстро, но сейчас на бледном лице заиграла пара чахоточно-алых пятен. – Решили, что в этом их долг перед повелителем!..
– И что в результате?..
– Результат не так уж и плох, – вставила Сеамни. – Брагга убит. Среди баронов неизбежна распря. Легионы вырвались из мельинской ловушки. Потери… терпимы. Один только Гай. Сципион, как докладывает проконсул, ранен, но выживет.
– Нет, дочь Дану, – чародейка не отвела взгляда. – Это лишь на первый взгляд. Бароны поняли, что пощады не будет. Что переговоры и данное слово – это лишь видимость, а на самом деле сторонники повелителя и не подумают сдержать обещание. Конгрегация теперь станет драться насмерть.
– Можно подумать, они до этого помышляли о сдаче, – парировала Сеамни.
– Нет, но среди них нашлись бы умеренные, те, кто не думал о смене династии, и вполне удовлетворился бы некими вольностями.
– Их бы ничто не удовлетворило, – неожиданно произнёс капитан Вольных. Кер-Тинор говорил редко, но весомо. – Уступку и готовность договориться они воспринимают только и исключительно как слабость. Немногих разумных, неохотно примкнувших к восстанию, заставили бы замолчать, перекричали, облили презрением, заклеймили бы трусами.
– Хватит об этом, – поморщился Император. – Сделанного не воротишь… Легионы отступают к югу, как явствует из донесения Клавдия. Нам ничего не остаётся, как со всем мыслимым поспешанием двигаться им навстречу. Им предстоит продержаться до нашего возвращения. 
– Баронам, и главное Радуге, сейчас будет не до них, – посулила Сеамни. – Разлом бушует. Что-то дальше?..
– Вот именно, – холодно кивнул Император. – Что дальше? Наша надежда рухнула. Великая Пирамида оказалась блефом.
– Н-не совсем, – запнувшись, вдруг возразила Сежес. – После того как камень взорвался, я-я чувствую… что-то новое…
– У тебя прибавилось силы, чародейка, – невозмутимо заметила Сеамни. – Для глаз Дану это так же очевидно, как для человеческих – цвет твоего платья.
– А у меня? – не сдержался Император.
– У тебя – нет. Ты не маг, никогда им не был. Но… – Дану тоже заколебалась, – что-то… изменилось. Да, точно. Изменилось. Не знаю только, что…
– Кровь-то, она, как прежде, бежит, – проворчал нахмуренный и злой Баламут.
Кровь и впрямь сочилась каплями, собиралась на костяшках, тяжёлыми рябиновыми бусинами срывалась вниз; но прежняя слабость прошла, Император чувствовал себя даже лучше, чем до того, как нанёс роковой удар.
– Кровь новая, – Сежес бросила на него взгляд знатока. – Только что народившаяся, из костей вышедшая. Ой! – Она вдруг зажала ладонью рот. – Да что ж это я такое несу?! Откуда ж я такое взяла?!
– А ты меня внимательнее слушай, – съязвила Сеамни. Но глаза её вспыхнули, и на Императора она взглянула как-то совершенно по-иному – надеется, что теперь выживет? Пусть с кровью, постоянно текущей по левой руке, но – живой?
Однако какое это имеет значение, если не остановить Разлом?! А как его останавливать? Магия крови, как советуют Сеамни и Сежес? Но Клавдий доносит, что Радуга уже прибегла к человеческим жертвоприношениям. Зарезанных детей кидают в скирды, словно обмолоченные снопы.
Меньшее зло, да, Император? Меньшее зло? Сколько же детей умрёт на жертвенниках, чтобы только сдержать козлоногих, не пропустить их дальше?
Руки сами норовили подняться, стиснуть раскалывающуюся от тревоги голову. Он заставил их не шевелиться.
Поражение. Разгром. Несмотря на все одержанные победы, взятые или разрушенные пирамиды, их перебитых стражей, лопнувший кристалл… Уповать больше не на что. Разве что…
– Вытрясти всё, что они знают, – вслух закончил Император, сжимая правый кулак.
– Из кого, повелитель? – оживился Баламут. – Вытрясти – это мы, гномы, очень даже могём!
– Молчал бы, – фыркнула Сежес. – Тоже мне, палач-дознаватель нашёлся, а сам пленному и пузо не вскроет!..
– Кто не вскроет? Я не вскрою? – возмутился гном. – Да я, государыня моя, чтобы ты только знала…
– Хватит, – остановила их Сеамни. – Давай я угадаю. Вытрясти всё, что знает Всебесцветный Нерг?
Сежес, Баламут и даже Кер-Тинор разом вытаращили глаза.
– Дочь Дану, – осторожно проговорила чародейка, – мы, Радуга, пробовали, и не раз. Разумеется, мы не ходили походами на их цитадель, но можешь не сомневаться…
– Серая Лига отказалась даже слушать о том, чтобы проникнуть в главную башню Всебесцветных, – напомнил Вольный. – Ни за какие деньги.
– То есть Нерг непобедим, их твердыня – неприступна? – глаза Императора опасно сузились. Все остальные собеседники слишком хорошо знали, что за этим может последовать.
– Можно сказать и так, – осторожно начала Сежес, – что никто и никогда всерьёз не пытался к ним приступать. Ордена Радуги между собой не воевали. Ну, а правители Империи… гм… в общем, понятно.
– А если мы – приступим!! – напирал Император.
– Но, повелитель – зачем? – простонал Баламут. Что это нам даст? Мы шли сюда, чтобы схватиться с тварями Разлома. Так и случилось, но открывшие его гады оказались хитрее. Из нашего мира эту напасть так просто не избыть! Я имею в виду, если оставаться только в нашем мире…
– Ты совершенно прав, гноме, – медленно ответил правитель Мельина. – Из нашего мира его не избыть. Но я хочу знать, из какого можно.
– А разве там, внизу… где уже побывал повелитель?…
– Нет, Сежес. Я думал об этом. Но в мире под названием Эвиал я не увидел ничего, хоть как-то связанного с Разломом. Возможно, мне просто не повезло; но как искать там что-то, когда у нас в Мельине сидят мятежники, а козлоногие грозят не оставить вообще ничего от нашего собственного отечества?
Император перевёл дух. В конце концов, у него оставался и ещё один выход. Он уже думал об этом и даже говорил. Собрать всех, кого возможно, – и покинуть Мельин. Разлом – это не пропасть, прыжок в которую гибелен. Это просто дорога в другой мир. В Эвиале хватит места ещё сотням и сотням тысяч поселенцев. Люди и не-люди Мельина могли бы устроиться там. Пусть даже ценой войны с местными обитателями.
Он представил это себе – живой поток, льющийся прямо в белую муть Разлома; мужчины, женщины, дети… и скотина тоже? Повозки? Скарб? И всё это обрушится прямо в жаркие, влажные джунгли, где сам Император встретил вампира по имени Эфраим…
Правитель Мельина поёжился. Но такой хаос всё-таки лучше, чём всеобщая гибель. Правда, к Разлому теперь придётся пробиваться с боем.
– Здесь нам больше делать нечего, – отрывисто бросил Император. – Нужно возвращаться обратно в Мельин. Там я приму окончательное решение.
Никто не посмел ему возражать.
…Обратная дорога была хорошо-знакома, и провиант больше не экономили. Войско шло, не задерживаясь, чтобы устроить охоту или пополнить оскудевшие запасы. Миновали странное место, где добрый десяток пирамид стоял мертвым, их магия словно угасла.
Кто это сделал? Что за неведомые союзники нашлись у людей Мельина?
Сежес только разводила руками, Император же невольно вспомнил загадочный огненный росчерк, пламенную стрелу из мрака, сразившую козлоногого, когда легионы ещё только подступали к Разлому.
– К нам подоспела подмога. Вот только жаль, что они так и не показались…
– Да, повелитель, – почтительно поклонилась Сежес. – Но, быть может, у них имелись на это веские причины?
– Какие? – с тоской отвернулся Император. – И где их теперь искать, этих союзников?…
– Боюсь, владыка, что они покажут себя, если только сами этого пожелают, – осторожно заметила волшебница. – Искать их негде. Следы отсюда никуда не ведут. А у нас нет ни времени, ни достаточного провианта на продолжительные поиски.
– Тогда идём дальше, – решил Император. Войско шагало. Что-то там сейчас в Мельине?..

* * *

Вновь извивается по ведущим на юг дорогам стальная змея, легионы Империи вновь шагают к морю, оставив в руках мятежных баронов главную драгоценность державы – столицу. С востока спешит Тарвус. И он уже недалёк – от него прилетают почтовые голуби. С запада пришла весть от повелителя – он тоже торопится. Ошеломлённая Конгрегация осталась С Мельином в руках, но без предводителя. Клавдий не сомневался, что нобили попробуют настичь его войско и вновь попытать воинского счастья – когда подойдут легионы Тарвуса, а командовать станет повелитель – часы мятежников будут сочтены. Всё хорошо. А будет ещё лучше. И мальчишка Марий Аастер тоже здесь. То, к чему готовялся проконсул, отсылая паренька прочь с личной императорской печатью, так и не случилось. Он, Клавдий остался жить.
Правда, у Шестого легиона теперь новый командир Гай, старый друг, бывалый вояка, навеки упокоился на неприметном погосте, рядом со многими такими же, как он, центурионами и младшими легатами, вышедшими из простонародья; Гаю повезло чуть больше, он дослужился до первого легата. Не отходят лекаря и от Сципиона, но начальник Второго легиона должен выкарабкаться. Сам Клавдий, Публий и Скаррон отделались легкими ранениями, последние двое – уже на конях, Клавдия помяло сильнее, и проконсулу пришлось уступить настояниям целителей – улечься в лёгкую бричку.
И тем не менее они выиграли свой бой. Разменяли одного за одного (свитские, маги, серые – не в счёт!), но теперь, как доносят оставшиеся в городе прознатчики, среди баронов идёт яростная грызня – такого положения, как у Брагги, нет ни у кого, «прав» достаточно у двух десятков знатных фамилий.
Так что никуда они не денутся. Мятеж, можно считать, уже подавлен. И безо всякого геройства уличных боёв, где баронские дружинники сумели бы достаточно дорого продать свои жизни. О козлоногих проконсул сейчас не думал.
Так, копыта. Ближе, ещё ближе – всадник летел галопом, и Клавдий с кряхтеньем приподнялся. Наверняка что-то стряслось.
– Проконсул. – Бричка катилась в середине Девятого Железного, и Скаррон старался держаться поближе. – Гонец от хвостовой стражи. Радуга вызывает на переговоры.
– Кого, меня?
– Тебя, проконсул, – командир легиона глядел сумрачно. – Скалятся, прохвосты. Постарались, чтобы нас нагнать, коней, видно, не жалели.
– Не жалели, – эхом откликнулся Клавдий. – А кого прислали?
– Троих. Аврелий Ксантий, второй легат, велел им ждать. Они, кстати, безропотно отдали посохи и не возражали против личного досмотра. Аврелий ручается, что на них не осталось никаких амулетов или талисманов. Для верности он их даже связал.
– Надеюсь, у второго легата хватило ума не останавливаться? – проворчал Клавдий.
– Зря обижаешь дельного вояку, проконсул, – хмыкнул Скаррон и поморщился – боль в левой руке, плече и шее не отпускала.
– Хорошо. Пошли вестника, пусть проводят гостей дорогих.
…Присланные Радугой чародеи смирно сидели на конях, пока недобро зыркавшие легионеры вели лошадей под узцы к тележке проконсула. Руки у каждого волшебника и впрямь оказались связаны. Посланцы были все, как на подбор, в летах и седобороды. Один – в желтом плаще, другой – в фиолетовом, третий носил зелёное. Угус, Кутул и Флавиз.
Некогда верховные маги Орденов любили раскатывать на молодых драконах (боевые у чародеев никак не получались, несмотря на все старания), но теперь, видно, скудные времена настали и для Семи… то есть Шести Орденов. Седьмой, Красный Арк, погиб, уничтоженный самим Хозяином Ливня. Легионы чародеям пришлось догонять на самых обыкновенных лошадях.
Клавдий приподнялся на локте, насмешливо взглянул в лицо каждому из явившейся троицы и с известным удовольствием лишний раз убедился, что его взора маги не выдерживают – отворачиваются.
Боятся. Легионы заставили себя уважать, собрав с Семицветья обильную и кровавую дань.
– Храбрейшему из храбрых, господину Клавдию – поклон и пожелания скорейшего выздоровления, – елейно пропел маг в жёлтом плаще, после того как легионеры помогли ему спешиться.
– Скорейшего выздоровления, – в унисон завели зелёный и фиолетовый.
– И вам не хворать, господа чародеи, – отозвался проконсул. – С чем пожаловали? Вы ехали под флагом переговорщиков. Что имеете предложить?
– Очень многое, господин проконсул. Нас послала Радуга. Она хочет прекратить бессмысленное кровопролитие.
– Похвальное стремление, – кивнул Клавдий. – Но вам потребуется лично засвидетельствовать моему Императору своё раскаяние, и…
Маги дружно расхохотались. Клавдий сдвинул брови; и смех тотчас же оборвался.
– Покорнейше просим прощения, – волшебник в зелёном плаще учтиво поклонился. – Но пусть доблестный проконсул выслушает нас до конца.
– Валяйте, – кивнул Клавдий. – Только покороче.
– Капитулат магических Орденов, – напыщенно заговорил маг из Угуса, – ставит проконсула Клавдия, командующего армией Мельина, в известность о следующем. Первое – да станет открыто господину проконсулу, что козлоногих тварей удерживает только наша магия. Основанная, увы, на кровавых, но необходимых жертвоприношениях. Мы вынуждены убивать детей, господин проконсул. Невинных крох, вырывая их из рук безутешных родителей…
– И? – прорычал, не сдержавшись, Сципион.
– Так долго продолжаться не может, – учтиво поклонился ему чародей Флавиза.
– Совершенно согласен, – осторожно проговорил Клавдий, напряжённо размышляя, где же тут кроется ловушка.
– Капитулат исполнен решимости положить конец этому бедствию.
– Похвальное намерение. Мой Император наверняка оценит его, вкупе с вашим искренним покаянием, разумеется.
– О дальнейшем мы бы хотели поговорить исключительно с глазу на глаз, господин проконсул.
– У меня нет секретов от моих командиров!
– Достойный ответ, очень достойный. Но речь пойдёт о вещах слишком деликатных, – жёлтоплащный волшебник даже подался вперёд, постаравшись придать голосу побольше убедительности. – Слишком деликатных. Потом вы сможете поделиться ими с теми, кого сочтете достойным, господин проконсул. Мы не станем требовать «соблюдения тайны». Но сейчас – умоляю, окажите нам великую честь и выслушайте нас в одиночестве.
– Ага, чтобы вы трое прикончили проконсула! – фыркнул Сципион.
– Я готов остаться один, – тотчас предложил жёлтый.
– Разлом с ними, Сципион, – устало махнул рукой Клавдий. – Нет у меня желания препираться. Пусть говорят, что им нужно, и убираются из легиона.
Недовольно бурча, командир Девятого Железного ретировался, уведя с собой двух чародеев и развязав руки магу Угуса. Легионер-возница спрыгнул с облучка; Клавдий остался с глазу на глаз с магом Жёлтого Ордена.
– Благодарю доблестного проконсула Клавдия, – учтиво поклонился тот. – Я буду краток. Капитулат оценил вашу храбрость, господин проконсул. И предлагает вам – и только вам! – остановить эту нелепую войну навеки.
– Замечательное предложение, – невозмутимо кивнул Клавдий. – Я тоже так считаю. И даже точно знаю, что для этого требуется сделать.
– Нет, нет, – энергично затряс головой маг. – Это исключено. И вот почему, – его голос вдруг изменился, лилейность пропала, зато явственно послышалось злое гадючье шипение. – Козлоногих сдерживаем только мы, проконсул. Стоит нам прекратить жертвоприношения – и вторжение возобновится, твари полезут дальше. Легионы их не остановят. Они не смогли это сделать с вашим Императором, не смогут и без него. Только вместе с нами.
– Чего ты хочешь, чародей? – Клавдий в упор воззрился прямо в бегающие глазки. – Говори прямо!
– Радуга готова, – злобным шёпотом объявил угусец, – прекратить жертвы. Это погубит вас всех, оставит Мельин пустым и мёртвым, но мы готовы. Погибнет и большинство магов, но мы, высшие, первая ступень, гроссмейстеры и магистры, сумеем уйти. Нам ведом путь отсюда.
– Лжёшь! Если б смогли, давно бы уже унесли ноги!
– Куда бы унесли? – ощерился маг. – Думай, сударь мой проконсул, как показали последние события, у тебя есть голова на плечах. Нам тоже не слишком улыбается превратиться в бездомных бродяг, искать себе иное обиталище средь бесконечных звёздных просторов. Мы ничего не унесём с собой, уйдём нагими и босыми! Ты думаещь, это лучше, чем возродить прежнюю Радугу?!
– Нет, не думаю, – отрезал Клавдий. – Но не слышу пока что ничего дельного.
– Дельное не замедлит воспоследовать, – посудил волшебник. – Кое-кто в Капитулате предлагал грозить тебе именно этим – прекращением жертвоприношений и прорывом козлоногих, в то время как верхушка Радуги навсегда бы покинула Мельин. Однако этот выход от нас никуда не уйдёт, – злобная усмешка, – но начать мы предпочитаем с другого. Радуга объединилась со Всебесцветным Нергом, господин проконсул. Впервые за множество столетий. Вместе мы смогли прорваться к истине. Мы знаем, что может не просто остановить Разлом, а избыть его навеки. Ты хочешь знать, что же именно, не так ли, господин проконсул?.. Капитулат уполномочил меня открыть тебе и это.
Маг наклонился к самому уху Клавдия.
– Одно последнее жертвоприношение. Нет, на сей раз без детей. Только трое взрослых. Правда, гм, не совсем простых.
Клавдий гневно прищурился…
– Прежде, чем я назову их имена, проконсул, позволь мне поведать тебе другую часть предложенного Капитулатом. Нобилитет оказался совершенно неспособен спасти Империю, доблестный Клавдий Септий Варрон. Радуга предлагает её корону тебе.
Клавдий с трудом удержался, чтобы не разинуть рот, словно последний неграмотный рекрут.
– Престол нуждается в свежей крови, – продолжал вещать тем временем маг, явно ободрённый молчанием проконсула. – Баронство заелось, его мозги заплыли жиром. В этом есть и наша вина – слишком долго мы, Семицветье, забирали из благородных семей всех хоть сколько-нибудь талантливых ребятишек, готовя собственную смену. И – упустили, проглядели, прошляпили!.. Видишь, проконсул, мы признаём собственные ошибки. Короче, нынешний нобилитет безнадёжен. К власти в обновлённой Империи должны прийти люди из народа, делом показавшие, на что способны. Ты, господин проконсул, – показал, и показал предостаточно. Тебя любят в легионах, тебе верят. Ты отличный полководец и, что особенно важно, командир. Армия пойдёт за тобой. Простым легионерам и центурионам придётся по душе, что на престоле окажется один из них, такой же, как и они, простым парнем пришедший к вербовщику. Ну как, нравится?
Клавдий ответил не сразу. Теперь уже он избегал горящего взгляда чародея.
– Предположим, – негромко произнёс он наконец. – А кто же те трое, кого требуется принести в жертву?
– Догадаться нетрудно, – пожал плечами волшебник. – Отступница Сежес, предавшая Радугу. Богомерзкая Дану, наведшая на наши земли отряд своих соплеменников, учинивших небывалую резню благодаря силе Иммельсторна, Деревянного Меча. И, наконец, тот, кого ты назваешь повелителем. Постой, не вскидывайся, проконсул! Мы одни. Тебе не перед кем проявлять верноподданнические чувства. Я постараюсь тебя убедить, – маг перевёл дух, на щеках его играли красные пятна. – Вспомни, с чего всё началось. Император решил, что Радуга забрала себе слишком много власти. И развязал против нас кровавую войну. Сколько в ней полегло и магов, и легионеров!.. А результат? Вторжение Семандры, выступление Конгрегации, а пуще всего – Разлом! Козлоногие, с которыми не справиться никаким легионам, даже если они полягут все, как один человек. Что вам, легионерам, в таком правителе? Армия должна защищать людей от врага, а не развязывать гражданские свары!.. И потому мы говорим – прежний Император должен уйти. А ты, проконсул, займёшь его место. И мы закроем Разлом.
– Почему ты в этом так уверен? – Клавдий очень старался, чтобы голос его звучал спокойно и ровно. – Откуда вы знаете, что закроете?
Маг вздохнул.
– Ты проницателен, господин проконсул. Капитулат указывал мне, что этот вопрос наверняка всплывёт. Как я сказал, мы вступили в, союз с Нергом. Была большая волшба. Твой Император добился многого на западе, многого… в том числе и уничтожив некий магический кристалл, прочно связанный с Разломом. Нерг показал нам посредством изощрённой магии, что Император впитал добрую часть этой силы, имманентно присущей породившей наши бедствия бездне. Они теперь связаны намертво, неразрывно, и даже после прекращения бытия Император упокоиться сможет только там.
– Слова, чародей. Сотрясения воздуха, – прищурился Клавдий.
– Нет, не просто слова. Скажи мне, Клавдий, разве мои слова об Императоре не справедливы? Он ведь сносился с тобой, нам это известно. Сравни мой рассказ с тем, что открыто тебе. Разве я солгал?
– У Радуги правда всегда смешана с ложью.
Волшебник вздохнул – кажется, даже неделано.
– Так было, господин проконсул. Признаю и это. Но Ордена действуют прежде всего во имя Его Величества Результата. Сейчас требуется говорить тебе правду, одну лишь правду и ничего, кроме правды.
– Ну, тогда я тоже скажу тебе, чародей Угуса, правду, одну лишь правду и ничего, кроме правды. Твой Нерг, коему ты веришь, – там засела отвратная нелюдь, настоящая нелюдь, хотя и принявшая наше обличье. Я видел это своими глазами. Когда Сежес вскрыла того нергианца, что Всебесцветные решили заслать к нам. Мне трудно поверить после этого, что Восьмой Орден бескорыстен в своих советах. И я помню слова того же нергианца, что всеобщая гибель Мельина не станет для них катастрофой: они уйдут так же, как и вы. Вот и всё. А слова… наговорить можно всякого.
– Какие же доказательства тебя устроят, господин проконсул? – развёл руками маг. – Магические практики ты назовёшь обманными иллюзиями, ярмарочным надувательством. Как мне тебя убедить?..
– Я пошутил, – вдруг хищно рассмеялся Клавдий. – Ты убедил меня, маг. Ты прав. Император счёл нужным поведать мне именно то, о чем ты говорил… без кое-каких подробностей, разумеется. Нерг сказал тебе правду. Впрочем, как и я.
– Всебесцветные могли заниматься чем угодно. В том числе и «усовершенствованием человека», да простит мне Спаситель сие кощунство, – кивнул чародей Угуса. – Ты, конечно, удивил меня, проконсул. И… Радуга в моём лице благодарит тебя. Сказанное тобой очень важно. Мы тоже не слишком доверяем Всебесцветным.
– А почему именно я? – вдруг, словно спохватившись, забеспокоился Клавдий. – Что скажет нобилитет? Бароны? Граф Тарвус, наконец? У него тоже немалые силы. И он – престолоблюститёль. У него ведь четыре легиона, – напомнил проконсул. – Третий, Пятый, Десятый и Двенадцатый. Далеко не самые худшие. Из старых, бывалых, видавших виды. Там не новобранцы, как в Двадцать первом и Двадцать втором – их, кстати, графу хватило ума оставить против семандрийцев. Поэтому, если начнётся междоусобица…
– Граф Тарвус, – скривился чародей, – такой же точно самонадеянный болван, уверенный в собственной непогрешимости, как и покойный Брагга, да ниспошлёт им Спаситель посмертный покой.
– Что?! – не удержался Кладий.
– Именно то, что ты услыхал, досточтимый и доблестный проконсул. Никакой междоусобицы не начнётся. Потому что её некому начинать. Мы приняли соответствующие меры предосторожности, – усмехнулся волшебник. – Радуга поняла и осознала свою ошибку. Мы ставили не на тех. Баронство выродилось. Мы использовали его как меньшее зло против зла – для нас! – большего; но теперь на троне пора появиться совершенно новой династии. И чем скорее, тем лучше. Последнею жертвой мы закроем Разлом, и обновлённая Империя под мудрым правлением Клавдия Септия Варрона Первого двинется светлой дорогой к счастью и процветанию!
– К счастью и процветанию, гм, – промычал проконсул, отворачиваясь. – Так что же с Тарвусом? Легионы – опора Империи. Без них она – просто скопище городков и деревенек. И, если граф Тарвус…
– Пусть господина проконсула это не заботит, – ядовито улыбнулся чародей. – Графа больше нет. Им занялась Серая Лига и благополучно завершила дело. Не стоит волноваться: всё будет свалено на проклятых баронов, легионеры пойдут за тобой, доблестный Клавдий. Они тебе верят. Ты такой же, как и они сами. Ты сам пробил себе дорогу, честно тянул воинскую лямку, и на скулах у тебя – мозоли от шлемных боковин. Кто ближе простому центуриону – ты или благородный граф Тарвус, носивший шелка и евший с золотой посуды? Ответ однозначен.
Клавдий некоторое время молчал, впервые опустив голову и пряча глаза.
– Покажи мне голову Тарвуса, – хрипло проговорил проконсул. – Я готов согласиться, но – покажи мне её!
– Нет ничего проще, – с показной учтивостью поклонился чародей. – Мы знали, что ты, доблестный, попросишь этого доказательства.
Он вновь распахнул плащ жестом дешёвого балаганного фокусника. Губы растянулись в злой ухмылке, обнажив не по годам красивые, ровные и белые зубы.
– Достославный проконсул благоволит взглянуть сюда.
Жесткие сухие пальцы ловко распустили завязки на плотном мешке из грубой бычьей кожи. Потянуло холодом.
– Пришлось заморозить, чтобы не стухла по дороге, деловито пояснил чародей, пошире раскрывая горловину. Клавдий сжал зубы и взглянул.
– Ну что, надеюсь, это развеет сомнения доблестного?
– Развеет, – процедил проконсул, не отрывая взгляда от мёртвого, так хорошо знакомого лица. Тарвус умер в бою – с замершей гримасой торжествующей ярости, словно ему удалось последним ударом достать убийцу.
– Достаточно? Можно убирать? – с ехидцей поинтересовался чародей.
– Убирай, – равнодушно ответил Клавдий. – Падалью не интересуюсь, не стервятник. Убили и убили, что теперь говорить? А легионы графа, что с ними?
– Легионы встали, но ненадолго, – ложал плечами маг. – Командование принял первый легат Тертуллий Крисп. Особым умом не отличается, всецело предан мельинскому мяснику.
– Третий легион… да, легат он решительный и мешкать не станет.
– Станет-станет, – ухмыльнулся волшебник. – Пример его светлости не мог не отрезвить остальных. Мы пощадили легионных начальников, потому что армия понадобится вам, мой будущий повелитель. Сноситься ни с кем он не сможет, потому что почтовые голуби также уничтожены. Бедные птички, пропали ни за что, – он преувеличенно-горестно закатил глаза. – В общем, достославный проконсул, восточная армия Империи теперь официально под твоей командой. Тарвуса больше нет, а Тертуллий, при всём к нему уважении, лишь первый легат, даже не консул. Он обязан подчиняться твоим распоряжениям. Отправь их ему, не мешкая, вот мой совет.
– Благодарю, – сухо кивнул Клавдий. – Сам уж как-нибудь разберусь. Ответь мне лучше, что всё-таки делать с баронским мятежом?
– А ничего, – пожал плечами чародей Угуса. – Немного вольностей, немного снижения податей, какой-нибудь пышный, но ничего не решающий Совет Благородных при императорском троне – и все довольны, все счастливы. Не сомневайся, за Браггу мстить не станут. У него хватало врагов и завистников, уж тут ты можешь мне поверить.
– Верю, – легко согласился проконсул. – В этом – верю сразу.
– А в чём же не веришь?!
– Да во всём верю, теперь – во всём, – отмахнулся Клавдий. – Просто… думаю, как сделать так, чтобы не пролилось ещё больше крови, то есть сверх совершенно необходимого.
– А я посоветую, как, – воодушевился жёлтый маг. – Как я уже сказал, мы немедля отправим гонцов к бывшим легионам Тарвуса, да будет покоен его вечный сон. – Твои силы, господин проконсул, останавливаются. Бароны не двинутся из Мельина, это Радуга тебе обещает твердо и нерушимо. Ты ждёшь бывшего правителя. Захватываешь его в плен – с нашей помощью, разумеется, и так, чтобы не видели простые легионеры. Для всех Император доблестно сгинет в бою с тварями Разлома. Тварей мы обеспечим, при помощи Нерга Радуга научилась на время приоткрывать им дорогу, – так что на проконсула Клавдия Септия Варрона не падёт даже и тень подозрения. Верховный правитель погиб, престолоблюститель Тарвус – тоже; что делать честному легионеру? Только одно – принять командование. Даже для последнего обозника это покажется совершенно естественным.
– Твоя правда, – Клавдий развёл руками, соглашаясь. – Согласен, маг.
– Тогда, – с ловкостью заправского фокусника волшебник извлёк из-под плаща плоский отполированный ящичек – в таких мельинские богатеи держали письменные приборы для дороги. – Тогда ты не станешь возражать, чтобы мы скрепили наш договор, по древнему обычаю, кровью?
– В умель ты, волшебник? – искренне удивился проконсул. – Кто ж в таком на свитке клянётся? Если ты мне веришь, так верь до конца. А не веришь – то чего пергменты подсовываешь?
– Но я тоже подпишусь, – возразил чародей. – И перечислю наши обязательства: убить Тарвуса – с отметка «выполнено» – вручить тебе императорские регалии, всеми силами помочь занятию трона… Всё, до последней детали! И свитков будет два. Один у тебя, другой у нас. Мы все окажемся связаны. Подумай, проконсул, ведь тебе это выгодно – ты один, своему слову хозяин, а Радуга, к сожалению, уже давно не единая ВОЛЯ и разум, как некогда во времена великого Комнинуса Стразы. Это только к твоей же выгоде – Ордена не смогут уклониться от выполнения своих обязательств.
– Ты мою выгоду за меня не решай, господин волшебник. Чай, я и сам не вчера родился, – злобно рыкнул проконсул. – А ну, как ничего у вас не выйдет? И нынешний Император одержит верх? Кем я тогда окажусь? И что он прикажет со мной сделать, а, сударь мой из Угуса?! Ваши-то, может, и затеряются, да и кто вообще знает имена магов? А вот мне не скрыться. Серые мигом переметнутся к победителю, и меня доставят пред светлые очи правителя, подвешенным на крюк под ребром! Для начала, разумеется, что меня ожидает потом – лучше и не думать.
– Он не возьмёт верх! – в свою очередь ощерился чародей. – Его последняя надежда рухнула, войско возвращается обратно в Мельин, а Разлом как был, так и остался. Только мы, маги, ещё сдерживаем козлоногих. И иного пути к победе, кроме мною названного, я не вижу. Ты верно служил двум Императорам, Клавдий, нынешний – уже третий. Сколько ты в легионах, тридцать два года, верно? Вступил четырнадцатилетним, сейчас в расцвете сил. Найдётся множество красавиц, жаждущих и разделить с тобой ложе, и подарить тебе потомка, а Империи – наследника престола. Всё будет хорошо, господин проконсул… или мне стоит именовать тебя просто повелителем? – тонко усмехнулся волшебник.
– Повелитель вполне меня удовлетворит, – сдержанно кивнул Клавдий. – И… ещё одно. В прежние времена, болтали, чародейка Сежес могла читать чужие мысли. Прежний правитель Мельина очень этого боялся. А как сейчас? Что, если она только на меня взглянет – и пожалуйте, господин бывший проконсул, на плаху. Об этом ты подумал, сударь волшебник?
– Разумеется, – с готовностью кивнул тот. – Сёжес из Голубого Лива действительно принадлежала к тем немногим, кто умеет читать в людских помыслах. Но не беспокойся, повелитель Клавдий. Чтобы Сежес смогла прозревать императорский разум, ей требовалась поддержка всех семи Орденов. Без специальной подготовки, без участия остального Семицветья она бессильна. Тебе не о чем беспокоиться.
– Иными словами, она могла читать только Императора?
– Не только, – помедлив, не слишком охотно ответил чародей. – Но не просто так, не как в раскрытой книге. Готов ручаться чем угодно.
– Тебе-то что, ты поручишься – не тебя ж на правеж потащат, – проворчал Клавдий. – Ладно, твоя взяла, маг. Давай сюда свиток. Только ты подпишешь первым, договорились?
– Договорились, – поспешно кивнул маг, глаза его горели торжеством. Пальцы слегка тряслись, когда он почти что выхватил у проконсула свиток и, кольнув себе палец, оставил размашистую подпись.
– Погоди, – остановил он потянувшегося было Клавдия. – Сейчас ещё приложу особую печать Капитулата. Чтобы, как говорят в народе, комар носа не подточил.
Проконсул лишь пожал плечами, внешне равнодушно выводя необычными чернилами своё имя и вдавливая в мягкий неостывший сургуч личный перстень-печатку.
– Дело сделано, мне остаётся лишь смиренно испросить у повелителя дозволения откланяться, – маг и в самом деле согнулся очень низко, едва ли не подобострастно.
– Дозволяю, – сдержанно кивнул проконсул. – Надеюсь скоро преподнести Радуге ответный подарок. Проконсул Клавдий Септий Варрон не любит оставаться в долгу. Ну, а твоим собратьям, чародей, желаю выполнить все остальное, под чем они подписались.
– Не извольте сомневаться, повелитель, – вновь пропел маг, запахиваясь в жёлтый плащ и пятясь.
– Не изволю, – Клавдий небрежно отвернулся, давая понять, что аудиенция закончена. – Настоятельно советую тебе как можно скорее вернуться в Мельин. Не стоит раньше времени вызывать подозрения у моих легионерови потому также советую, чтобы твои спутники не замедлили отправиться следом за тобой.
– Разумное пожелание повелителя, вполне разумное, как заведённый, кивал волшебник. – Но, как ты понимаешь, мы уделим самое пристальное внимание… грядущим событиям, назовём это так. Наши собратья не покажутся на глаза легионерам, но постоянно будут рядом. Радуга не может рисковать.
– Этого ты мне можешь и не объяснять, чародей. Я и так знаю, что без ваших соглядатаев не обойдётся. Валяй посылай сколько хочешь. Мне всё равно. Что обещал, я сделаю, а вы, если хотите смотреть – так смотрите.
– Весьма возрадован осознанием повелителя, – без конца кланялся маг. – Всё, что повелитель скажет вслух или напишет на пергаменте, тотчас станет известно моим сотоварищам. Поэтому обратной дороги у нас нет – ни у кого.
– А смотреть, как я до ветру хожу, тоже станете?
Чародей осклабился.
– Мы будем в первую очередь слушать. А во вторую – улавливать скрип пера. Это мы прочтём за целые лиги, можно не сомневаться. Впрочем, если повелитель всё-таки не убеждён в правоте моих слов, мы согласны провести небольшую демонстрацию…
…Проконсул долго молчал, глядя вслед скрывшимся чародеям. Он отправил с ними надёжный эскорт, а следом – второй, две полные турмы всадников, с приказом держаться в отдалении и следить, чтобы вдохновлённые успехом волшебники и в самом деле не возомнили себя хозяевами положения. Демонстрация их сцособностей и впрямь оказалась убедительной. Всё, что Клавдий корябал на листке пергамента, как угодно меняя почерк и коверкая буквы, – маг тотчас произносил вслух, причём с завязанными глазами и заткнутыми воском ушами. Повязку и воск Клавдий проверил лично – всё без подвоха.
Так что теперь проконсулу оставалось лишь ждать, когда Император Мельина доберётся.

* * *

Угрюмые пирамиды оставались за спиной – одна за одною, мрачным строем завоевателей. Их не удалось ниспровергнуть. Не удалось и закрыть зловещую пропасть – вот она, по левую руку, только скоси глаза, кипят белые волны; Разлом забыл покой и сон, заполнявшая его хмарь так и металась из стороны в сторону, в необузданной ярости кидаясь на тёмные берега.
Что-то всё ж изменилось там, в неведомой бездне. Изменились и те двое, что вобрали в себя пламень взорванного кристалла.
Рука Императора кровила по-прежнему, раны не закрывались, но бессилие ушло, он казался совершенно здоровым, не вылезал из седла; Сежес, напротив, пришлось нести, волшебницу гнуло и ломало, она горела в лихорадке, щёки ввалились, глаза запали. Но в редкие минуты облегчения, когда Сежес удавалось сесть и взор чародейки прояснялся – она творила поистине необычайные вещи.
– Заклятья сами строятся, – говорила она Сеамни, сидевшей у её изголовья. – Сами, понимаешь, дочь Дану? Я только подумала – а чары уже готовы. И какие!..
– Но цена, цена ведь тоже высока, – мягко заметила бывшая Видящая.
– Высока, – со вздохом призналась волшебница. Моя кровь теперь, как и у нашего повелителя, – одна сплошная магия. И исток всего моего чародейства – во мне, а раньше-то был – вовне. Вот и прикидываю, Сеамни, считаю, на что же меня хватит….
– На многое тебя хватит. – Император откинул полог шатра, прежним стремительно-мягким движением шагнул внутрь (Кер-Тинор – как всегда, тенью, следом); и Дану почувствовала, как сладко сжимается ни о чём не желающее знать сердце. – Хватит охать и причитать. Завтра достигнем взморья. На корабли – и обратно, домой.
– Есть ли он ещё, дом-то? – вздохнула волшебница откидываясь на подушки.
– Клавдий доносит, что есть, – Император показал всем свиток. – Бароны, как и следовало ожидать, перессорились. Наследник Брагги так и не выбран, о новой коронации и речи не идёт. Однако не пришло вестей от Тарвуса, и Клавдий о нём тоже ничего не сообщает. Странно, непохоже на проконсула. Отправил ему голубя со строгим наказом узнать, что с графом, и идти к нему на соединение.
– На Клавдия Варрона и впрямь непохоже, – забеспокоилась чародейка. – Вот уж кто предусмотрителен, так это он.
Император молча кивнул. Проконсул Клавдий никогда не совершал ничего не предвиденного. Не допускал детских ошибок. Свой маневр он знал досконально, с дотошной въедливостью добиваясь того же от младших, новоиспечённых легатов. И умолчать в донесений о Тарвусе? Не предпринять ничего, чтобы две армии соединились? Ведь тогда у графа и проконсула окажется более чем внушительное войско: девять легионов, из которых лишь один – Пятнадцатый – нового формирования. Остальные – бывалые, закалённые ветераны. С такой силой, собранной наконец в один кулак, можно сломать хребет баронскому мятежу; а если присоединятся Серебряные Латы и гномий хирд…
Поэтому Конгрегация и вертящая ею часть Радуги, если только их не поразила внезапная и неизлечимая тупость, просто обязаны попытаться разбить имперские легионы по отдельности, пока Тарвус и Клавдий не соединились. Почему они не покидают Мельин? Грызутся из-за престола? Но кому нужен престол без верных легионов?..
Что-то не так в Мельине. Не из-за козлоногих, Разлома или прочих трансцендентных бед, одолевать кои положено великой магией и могущественными артефактами. Похоже, начинаются банальные интриги и политика.
– Сежес, надёжно ли защищены наши голуби? Их можно перехватить? Волшебница задумалась.
– Я старалась, повелитель. Очень старалась. Но всякое подобное заклятье без поддержки, без подпитывания силой мало-помалу выветривается, развеивается. Поэтому я бы не исключила… не отвергала ничего. Среди мятежников хватает опытных магов, магистров, занимавших высокое положение, членов Капитулата. Они мало в чём уступают мне… вернее, уступали, – поправилась она. – Я допускаю, мой Император, что наша переписка с Клавдием могла оказаться… предметом чужого интереса. Но тогда мы едва ли получили бы вообще хоть одно донесение. Голубя пришлось бы просто убить; свитки все нумерованы, ни один не исчез.
– И тем не менее это возможно, – нахмурился Император. – Может, Клавдий боится как раз магической перлюстрации?
– Мой повелитель полагает, что господин проконсул не доверяет пергаменту всего?
– Думаю, да, – кивнул правитель Мельина. – Не доверяет, но не только. Он не мог «забыть» о Тарвусе. Никогда и ни за что.
– А сам граф? – осторожно спросила Сеамни. – Если его ничто не задержало, то уже пора бы добраться почти до Мельина.
– Вот именно. Голуби вполне могли долететь.
– Ну не верит же повелитель, что бароны собрались, покинули Мельин и дали графу бой, да ещё и одержал победу? – не выдержала Сежес. – Их армия не покидала столицу, это мы знаем точно!
– Есть ещё Серая Лига, вернее, её ошмётки, – Император был мрачен. – Известно, что они в союзе с Конгрегацией, на призыв Клавдия так и не пришло ответа. Едва ли граф мог проиграть сражение в открытом поле, но вот если к нему подослали убийц…
Воцарилось молчание. В самом деле, почему?
– Тогда Лига может и сюда пожаловать, – Сежес выразительно взглянула на Кер-Тинора.
Обычно бесстрастный Вольный на сей раз позволил себе презрительно усмехнуться.
– Пусть приходят. За очередной взбучкой.
…Взлетали голуби. К проконсулу Клавдию и графу Тарвусу. К командирам расположенных на побережье Четвёртого, Восьмого и Тринадцатого легионов. К выборным управителям крупных городов вдоль взморья, где ещё не успела порезвиться пиратская вольница. Император слишком хорошо знал, какой ценой куплена эта «передышка».
Клавдий исправно доносил о себе, а вот вестей от графа Тарвуса так и не поступило. Не вернулись и посланные голуби.
…Правитель Мельина не мог спать. Почти не мог есть. Вокруг вольготно разлёгся океанский простор, корабль шли на восток, огибая край Разлома, – море здесь испуганно отступило, из-под земли поднялись вздыбившиеся пласты, отрезав стихии дорогу в глубь бездны, а перед глазами Императора вновь и вновь вставала та же картина: стайка детей, сбившихся вместе, отчаяние и ужас в широко раскрытых глазёнках, кто-то безудержно плачет, кто-то, глотая слезы, сам пытается утешать других, мол, это не так уж больно и быстро кончится, и все они отправятся прямо к Спасителю, где их встретят мама с папой.
Радуга удерживает козлоногих. Отвратительными, ужасными методами, но удерживает. Если он, Император, сметёт Конгрегацию и помогающих ей магов, что станет тогда с Мельином, со всем остальным миром? Самому взяться за жертвенный нож?.. Нет, нет. Уж лучше – головой в омут. Лучше?! А почему их должен резать кто-то другой?!
Но ведь режут же. И, наверное, почитают себя спасителями Отечества.
И в чём смысл случившегося в пирамиде? Если их с Сежес хотели заманить в ловушку и уничтожить – то как могло произойти, что они таки вырвались, да ещё и обретя новые силы? И добро бы собственной волей, но ведь решающий удар нанесла та самая белая перчатка, подброшенная ему, Императору, злейшим Врагом. И враг, конечно же, знает всё об этом артефакте – так как же он допустил подобное? Какие «пророчества разрушения» исполняются на сей раз?
Ни Император, ни Сеамни, ни Сежес не знали ответов. За козлоногими стоял холодный нечеловеческий разум, движущийся к простой цели донельзя сложными путями. Все: и правитель Мельина, и чародейка Радуги, и бывшая Видящая народа Дану – сходились, что взрыв кристалла для чего-то потребовался вторгшейся в Империю орде. Но для чего? И что случилось бы, не направь Император порождённый перчаткой белопламенный клинок на иную цель? И как так вышло, что простой оберег, сработанный гномами, невеликими искусниками в магических делах, сумел не только спасти чародейку, но и позволить ей вобрать в себя даром растрачиваемую мошь?.. Рассчитывали ли на это невидимые кукловоды козлоногих или тут действительно дело случая? До сих пор их план представал именно таким: глубоким, но однолинейным. Подбросим ненавидящему магов Императору могущественный артефакт, могущий повернуть в его пользу ход войны; пробьём себе дорогу в сам Мельин; когда настанет время, двинем армию на его завоевание. Всё просто.
– А пирамида в эту «простоту» никак не укладывается, – тихо говорил Император Сеамни, лёжа рядом с ней ночью и осторожно поглаживая правой рукою блестящие волосы цвета воронова крыла. С пальцев левой попрежнему капала кровь, и правитель Мельина уже привык держать её на отлёте, под равномерно-медленные удары о дно тазика алых бусин. – Никак. Слишком всё сложно. Волшебница Муроно, данкобары – это что, просто для того, чтобы заставить нас искать несуществующую «главную пирамиду»?
– А почему нет? – Сеамни приподнялась, заглянула в глаза любимому. – Надо было сделать так, чтобы мы поверили. И придумавшие всю эту затею не поскупились на пышные декорации. Они, признаюсь, выглядели очень убедительно. Я, во всяком случае, не сомневалась.
– Но цель-то, какая цель? – Император сжал правый кулак так, что хрустнуло. – Мы вошли в пирамиду. Слепо сунули голову в западню. Настоящей ловушке следовало бы нас тотчас и прихлопнуть, скажем, сорвавшейся плитой, а не…
– Они могли понимать, что в подобные капканы вы не попадёте.
– Допустим! Но что в конце? Наша смерть, верно? Убрать тех, кто до сих пор противостоит Разлому…
– Разлому противостоим не мы, – вдруг тихо проговорила Дану. – Его остановили не легионы, а маги Радуги. Способом, который мы с Сежес не раз тебе советовали, Гвин.
– Стой, – опешил правитель Мельина. – Ты хочешь сказать…
– Что тебе вновь указали дорогу. Тебя подталкивают не просто опрокинуть Семицветье, а уничтожить его вообще, всех и каждого, кто до сих пор носит однотонные плащи, почитая это своей извечной привилегией. Преграда перед козлоногими рухнет. А твои воины, даже не отступив ни на шаг и погибнув до последнего человека, не отразят нашествие.
Император медленно сел на постели, обхватил голову руками, пачкая щёки и волосы кровью.
– Ещё одна ловушка, – прохрипел он. – Хитро придумано, ничего не скажешь. Правитель Мельина ненавидит мятежников, это правда. Он готов на всё, чтобы стереть в порошок баронское восстание. А тут – такой подарок! Конечно, он не удержится, он добьёт магов Конгрегации… проклятье, опять их планы до отвращения совпадают с моими!
– Но, может, просто оставить их в живых? – осторожно предположила Сеамни. – Может, не стоит избегать простых решений?
– Нет, Тайде. Или я – или маги. Конечно, можно надеяться, что их сумеет вразумить Сежес…
– Вот именно! Она изменилась. Исправилась…
– Сказала хозяйка Деревянного Меча, к которой слово «бывшая» неприменимо, – усмехнулся Император, и Сеамни показала ему язык.
Они давно привыкли, что о страшном нельзя молчать, но нельзя и говорить всё время всерьёз. Оставались лишь такие нелепые шутки.
– Да-да! Я же вот теперь – хорошая!.. – данка рассмеялась, крепче прижимаясь к нему.
– С магами придётся договариваться, – в каждом слове Императора сквозило отвращение.
– Может, не со всеми? – предположила Сеамни. – С Нергом точно не удастся.
– Всебесцветная башня должна быть разрушена, – непреклонно заявил Император.
– А может, хватит разрушений? – робко проговорила Тайде. – Положить им, магам, строгие пределы. Не допускать…
– Кто станет сторожить? И кто усторожит сторожей? – ответил ей Император древним высказыванием. – Мы простые люди, не волшебники. Во мне – ни грана того, что позволяет кидаться огненными шарами или пускать молнии.
– А разве ты забыл, что говорила Сежес? Нет никакой «привязки» магических способностей к «благородной крови». Пусть перешедшие на нашу сторону чародеи учат незнатный люд. Открывают общедоступные школы, и…
– И подвыпившие башмачники в драке пустят всё это богатство в ход?
– Отчего это ты так плохо думаешь о башмачниках? – шутливо возмутилась Тайде. – И речи нет, чтобы магическое искусство оказалось в руках тех, кто… ты ж не отбираешь у народа ножи только потому, что ими то и дело убивают людей в кабацких драках?
– У нашего народа, пожалуй, что-нибудь отберёшь…
Говорили. Целовались. Любили друг друга, а потом Тайде, смеясь, отказывалась смывать с себя кровь своего Гвина, мол, таков был древний обычай Дану.
Они словно забыли о козлоногих, Разломе, детских жертвоприношениях. Радуге. Обо всём. Корабли шли вверх по широкой реке, гребцы налегали на вёсла, поправлялась Сежес, и вот настал день, когда впереди замаячили широко и гордо развёрнутые знамёна с имперским василиском.
Проконсул Мельинской империи, Клавдий Септий Варрон вышел встречать своего повелителя.

Глава седьмая

– До чего ж неловко оно вышло-то, – вздыхал старый вампир Эфраим, сидя на поваленном дереве. Несколько часов он не мчался, не летел – тащился на север, неосознанно стараясь держаться подальше и от Нарна, и от Вечного леса. Приходилось часто отдыхать, его ноша словно наливалась тяжестью.
Хозяйка Волшебного Двора Метана лежала на ворохе свеженаломанных веток. С лица чародейки сошёл загар, исчез обычный румянец, кожа сделалась молочно-восковой, под глазами залегли глубокие синеватые тени. И на шее, тоже белой, никак не закрывались до конца четыре небольшие ранки.
Затянувшееся беспамятство перешло просто в сон, глубокий, но беспокойный. Наверное, чародейку мучили кошмары, она вскрикивала, из-под плотно сжатых век выкатывались слёзы, однако Мегана так и не проснулась.
Эфраим вновь собирался в дорогу. Куда, зачем? – вождь Ночного Народа старался не думать. На север. Подальше от страшной язвы Аркина. А там – что Тьма даст.
В эти ночи небо Эвиала расцветало невиданным хороводом падающих звёзд, пламенных болидов, рушившихся без разбору и в глухие леса, и среди полей, попадавших даже по деревням. Народ же приписывал всё это «гневу Спасителя» и считал лишним свидетельством скорого Его пришествия.
Куда деться старому вампиру, когда весь мир вокруг сходит с ума? Люди – те уж точно лишились рассудка. Большинство молились, живой стеной окружив церкви; многие, погрузив домашних и скарб на тележки, пытались куда-то бежать, куда – они сами не знали. Не лучше оказались и господа бароны.
Где-то что-то горело, пожары никто не тушил. Кто-то кого-то резал, кто-то, решив, что «последние дни» на то и последние, чтобы как следует погулять, потрошил путников; хватало и тех, кто не упускал случая подзаработать, несмотря ни на что.
Эфраим уже видывал такое. И в прошлом случалось: чёрный мор, голод с засухой и лесными пожарами – и готово, все уже кричат о конце света и «втором пришествии». Потом чума отступала, начинались дожди, стихали пожары и жизнь налаживалась, а о всеобщей панике никто и не вспоминал.
Но тогда небо оставалось просто небом. Его не секли огненные бичи падающих невесть откуда чудовищ, что, корчась внутри пламенных коконов, воспаряли над землёй и, горестно стеная, влачились на закат. Западная Тьма, как с ужасом шептались на дорогах Эгеста, собирала непобедимое воинство.
И всё громче, из-за алтарей и церковных притворе, просто с улиц и трактов звучало многоголосое:
– О, Спаситель, прииди! Прииди и избавь нас от этого! 

* * *

– Держите меня. Крепко, как только сможете, – повторила Вейде.
Эльфийка распустила волосы, они дивным водопадом стекали до самой земли. Босая и распоясанная, без единого амулета или украшения, не говоря уж об оружии, она стояла в фокусе магической фигуры, словно душа самого вечнорождающего Леса.
– Если не удержите, друг мой, – всё пропало. Спаситель прорвётся в наш мир, и тогда Его уже ничем не остановить.
– Вы же собирались «заглянуть в глаза Западной Тьме», – не выдержал Анэто. – Узнать, где Отступник и Разрушитель, а потом пройти тонкими путями и покончить с ними, разве не так?
– Именно так, милый маг. Но плохой бы я оказалась правительницей и чародейкой, не имей это заклятье множества других ходов и поворотов. Мы можем дать отпор самому Спасителю, и не только через связывающие Его волю законы. Можно ударить и по Нему самому. Но – только если удачно сложатся обстоятельства.
– Какие обстоятельства? – простонал ничего не понимающий ректор. – О чём говорит моя королева?
– Ваша королева говорит о том, что Спасителя, можно отбросить, так сказать, вернув Ему принесённую некогда жертву. Разумеется, в особых обстоятельствах, использовав особое заклинание… наподобие этого. И… для этого нужен человек. Смертный, что добровольно заклал бы себя, выкупив у Него жизнь и свободу своего мира.
Анэто вздрогнул. Вейде смотрела прямо на него чистыми бездонными глазами и не отводила взгляд.
– Я на это не способна, – честно призналась она. – Над эльфами не властно время, и мы не годимся для искупления. Только люди, кто призвал Его, кто наделил Его властью и мощью. Я имею в виду вас, мой дорогой друг.
– Королева требует, – хрипло выдавил Анэто, – чтобы я покончил с собой?
– Выражаясь простыми словами – да. Я не могла… боялась сказать раньше. Простите меня, если сможете, друг мой.
– То есть все речи об Отступнике и Разрушителе…
– Разумеется, чистая правда, – покачала головой Вейде. – Я никогда не лгу, случается, говорю не всё, как есть, но сейчас… Жертва – это последний резерв, дорогой мой Анэто. Если мы поймём…
– «Мы»? Именно «мы», не «я, королева Вейде»?
– Мы, – с нажимом повторила эльфийка. – Вы увидите и почувствуете всё, что увижу и почувствую я. Иначе вся затея не имеет смысла. Удержать меня вы сможете, лишь оказавшись рядом, не так ли?
– Можно ещё связаться верёвками, – мрачно буркнул Анэто.
– Можно. Но в магических делах простая человеческая рука сплошь и рядом оказывается крепче стальных цепей, – непреклонно бросила королева Вечного леса. – Вы готовы, друг мой?
– Постойте, погодите! – всполошился милорд ректор. – Какие заклятья мне стоит держать наготове? Чего ожидать?
– Сие мне не открыто, – просто ответила Вейде. – Надеюсь на вашу опытность, дорогой мой маг. Вы сами поймёте, что нужно делать. Имейте в виду, мы отправляемся так далеко на запад, как ни одна живая душа доселе. Мы пойдём даже дальше тех капитанов, что выбирали последнее успокоение в объятиях Западной Тьмы, причём, в отличие от них, нам надо ещё и вернуться. Вернуться в любом случае, даже если мы поймём, что битва проиграна, и осталось… – она запнулась и впервые потупилась, – что осталась последняя мера.
Анэто усмехнулся. Он надеялся, что усмешка получилась под стать обстоятельствам – мрачной и гордой. Терять лицо перед надменной эльфкой – да лучше уж самому перерезать себе горло!
– Я начинаю, – просто сказала Вейде, и Анэто понял, что эти её слова услыхал весь Нарн, от края до края, и что все нарнийцы, стоящие у Потаённых Камней своего леса, дружно соединили руки, замыкая великое кольцо. Вейде ссутулилась, её голова поникла.
– Так мечталось… так хотелось… – вырвалось у эльфийки, – открыть дорогу отсюда, снять проклятие с Эвиала… Увидеть другие миры, и не умереть. Уходить и возвращаться – с новыми видениями, образами, сказками… Запахами и звуками, закатами и восходами… когда видишь их слишком много, маг, приедается даже эта вечная красота. Не знаю, поговорим ли мы ещё… за кубком вина, когда можно спокойно обсуждать изящество стихотворных строф, а не страшные бедствия и чудовищные заклинания. Когда тихонько наигрывает на лютне менестрель, а среди крон медленно угасает последний луч вечерней зари, когда ветерок качает ветки над лесным ручьём, когда… – Она вдруг махнула рукой, горько и безнадежно. – Даже я устаю от вечной игры, Анэто. От нескончаемых интриг, что я вела. Только чтобы уберечь Лес. Нас осталось мало, Ан, у эльфов редко рождаются дети, не то, что у людей.
– Только чтобы уберечь Лес? – не удержался милорд ректор.
– Только чтобы уберечь Лес, – кивнула эльфийка, не моргнув глазом.
Анэто не стал спорить. Молча кивнул. Сжал пальцы на оголовке посоха.
– Мы начинаем, моя королева?
– Начинаем, Ан. – Теперь Вейде смотрела ему прямо в глаза. – Что бы ни случилось, помни – не отпускай меня. Ни за что не отпускай. Потому что сегодня в Эвиале разорвётся само время, Великая Река распадётся на множество рукавов, и что из этого получится – вряд ли ответит даже Дух Познания.
– Кто-кто?
– Не обращай внимания, наше, эльфье поверье… – осеклась королева Вечного леса. – Всё, начинаю, пожелай мне… удачи, наверное.
Не отрывая взгляда, она негромко проговорила короткое слово на родном языке, мелодичное сплетение гласных, словно тихое журчание воды.
По уходящим в глубину тёмного леса линиям магической фигуры пронеслось голубое пламя, извивы их вспыхнули, озарив призрачным светом низко склонённые ветви. Все эльфийские огоньки заранее потушены, лишь от Железного хребта до Эгеста, от Пика Судеб до Бурной – пылает, пламенеет шедевр магического искусства нарнийцев и Вейде, наверное величайшая заклинательная фигура, когда-либо созданная в Эвиале. Голубое пламя играет на гранях Потаённых Камней, и таинственные хранители Нарна оживают, отдавая королеве Вечного леса давно сберегаемую силу.
Анэто видел шеренги призраков, давно погибшие эльфы вновь маршировали по велению Вейде, один вдруг оказался совсем рядом с Анэто (милорд ректор и сам не очень понимал сейчас, где он находится – не то парит высоко над Нарном, не то – стоит рядом с эльфийкой), пристально глянул в лицо бестелесными очами, слегка поклонился.
– Спасибо, что помогаешь ей, – услыхал маг. – Спасибо тебе, человек… от Ирдиса Эваллё, стража Нарна…
Миг – и эльф вновь слился с шагающими куда-то в глубь леса сородичами.
– Держи меня крепче, Ан!
Требовательный взгляд. Тянущиеся к нему через ночную бездну руки… Мегана! Нет, Вейде… Вейде?
Анэто, как велели, крепко вцепился в тонкие запястья, выпустив посох; и его самого чуть не потащило прочь, словно к спине привязали высоченную мачту с огромными парусами, наполненными ураганным ветром. Ага, так вот почему она меня упрашивала…
Одно заклятье, второе. Налагается легко, откат почти не чувствуется. Ветер, говорите вы? Что ж, кому, как не магу воздушной стихии, усмирять его бешеный порыв?
Конечно, ему противостоял не обычный шквал. Дуло со всех сторон сразу, и несло также во все стороны, хотя любой знаток механики бы сказал, что таковое невозможно – силы обязаны уравновеситься. Однако ж нет – Анэто рвало и швыряло, он едва ощущал опору под ногами. Вейде оказалась близко-близко, закинула руки ему на шею: – Обними меня. Крепче, ещё крепче! Запах молодого леса, весенней листвы. Шёлк паутинно-тонких, но отчего-то сделавшихся такими тяжёлыми волос.
– Смотри, Ан, смотри же!
Они парили над Нарном. Прямые и дуги магической фигуры горели нестерпимо ярким светом, и обезумевший ветер рвал одежды мага. На западе звёзды меркли, закрытые взметнувшейся до самых небесных сфер стеной непроглядной тьмы; внезапно она дрогнула и, всё убыстряясь, покатилась на восток, прямо к Анэто и Вейде.
– Королева!
– Молчи! – прошипели ему в ухо. – Молчи и держи меня!
Лежавшие на талии эльфийки ладони Анэто стало нестерпимо печь, по ниспадающим одеяниям Вейде вверх устремились огненные змейки, запахло дымом – ректору Академии пришлось повозиться, отбивая новую атаку. К счастью, старые, испытанные заклинания работали, стихия пламени успокаивалась, но теперь её придётся сдерживать постоянно, как и ветер. А тьма – вот она, уже совсем рядом.
– Держись, чародей Анэто!
Кажется, это вновь тот самый эльф – Ирдис Эваллё?.. Анэто держался, изо всех сил стараясь не смотреть на стремительно приближающуюся чёрную лавину. Уж не спустила-ли Вейде Западную Тьму с цепи окончательно? Что, если всё это – взаправду?
– Невзаправду, невзаправду! – зло прошипели ему в ухо. – Держи меня! Не о том думаешь!
Анэто не выдержал – отвернулся, зажмурился и заскрежетал зубами; в следующий миг волна мрака накрыла их с головой.
…Яркий солнечный день, щедро льющийся свет. Мир и покой. Он, маг Анэто, ректор Академии Высокого Волшебства, качается на мягких волнах незримого эфира, а далеко внизу – пестрая равнина, завешенная белыми косынками облаков. Эвиал, только – совсем-совсем далеко. Видно всё, и даже побережья Синь-И, даже другой край Западной Тьмы, в тех местах, где она становится Восточной.
И тотчас наваливается тяжесть. Он, Анэто, держит на руках бессильно запрокинувшуюся Вейде, и тело эльфийки, в отличие от его собственного – материально и тянет к земле полной мерой. Заклятья сами приходят на память, мускулы получают помощь, но пудовым молотом бьёт откат.
– Смотри… во все глаза смотри… – стонет Вейде.
Анэто послушно смотрит.
– Не только вниз… – хрипит эльфийка. Внизу – небольшой островок, и почти рядом с ним – взметнувшаяся прямо из моря гладкая обсидиановая стена, поднимающаяся до самых звёзд. Нет в этой стене ничего особенного, просто она очень велика, но не больше. Чего тут бояться? Где страшная Тьма, пугало для всего сущего в Эвиале?
– Вниз… и вверх…
Анэто поднимает взгляд.
Небо расколото. Поперёк хрустального свода, исказив рисунок привычных созвездий, легла широкая трещина с неровными, иззубренными Краями, а в ней кипит странное белое марево.
– Это… на самом деле? – вырвалось у Анэто.
Он не ждал ответа, но Вейде, задыхаясь, словно от боли, вытолкнула сквозь зубы:
– Нет. Иллюзия… есть, но выглядит по-другому…
– Что это?! – не унимался Анэто, однако эльфийка уже отвернулась, закусив губу. Чёрная стена перед ними становилась словно громадным зеркалом, ректор даже разглядел в нём собственное, отражение.
Вейде что-то стонуще пробормотала по-эльфийски, вроде «ну где ж они?!».
Анэто ожидал чего-то сверхъестественного, ужаса без конца – когда ж ещё, они возле самой границы сущего, возле той силы, что держала за глотку Эвиал незнамо сколько веков, однако сейчас он видел только стену-зеркало, на нём повисла судорожно вцепившаяся в него Вейде, маг почти машинально гасил то и дело норовящее разгореться пламя, отбивал налетавшие порывы ветра – и ждал. Ждал чуда.
Маг чувствовал текущую сквозь него силу, Нар и действительно отдавал всё, что мог, но где же, где же Разрушитель с Отступником?! И чего ждёт Вейде? А Спаситель?..
Эльфийка застонала сквозь стиснутые зубы. Глаза плотно зажмурены.
…Тянет силу, почувствовал Анэто. Ей чего-то не хватает, самой малости, но не хватает. Нарн отдал очень много, но требуется ещё.
«…Что ж, – отстранённо подумал маг, – наверное, это справедливо».
…Холодеют руки, кровь, как сказали бы песнопевцы, леденеет. Анэто щедро делится собственной жизнью, надеясь, что малая кроха окажется той соломинкой, что сломает спину верблюду.
– А-а-а-а-а!.. – вырвалось у Вейде, она забилась так, что Анэто едва удержал эльфийку. Зеркало перед ними почернело, слилось с остальной стеной, и на мгновение опешивший ректор увидел.
…Высокие своды неведомой пещеры, несколько фигур, вроде бы гномы, и среди них человек в изодранной серой рясе.
Отступник, презревший всё, во что верил раньше. Сделавшийся ключом, открывающим Спасителю дорогу в Эвиал. И он… да, Пик Судеб! Точно, он там! Здесь, совсем под боком! Наверное, в тех самых кавернах, где они с Меганой и преподобным Этлау так недавно искали Разрушителя…
А вот сам Разрушитель… Разрушитель… где же он? Почему не видно? Вейде не хватает силы?.. Или – о, наивные надежды! – он вообще убрался из нашего мира?
– Не-ет, – простонала эльфийка. – Он… здесь. В Эвиале. Никуда не делся. Но… его не видно… Сейчас… еще… чуть-чуть…
Сквозь кожу проступала кровь. Вейде извивалась и царапалась, хрипела, закатив глаза. Она отдавала сейчас уже самоё себя.
…Лопнула пелена, злобно взвыл ветер, разом швырнув и мага, и королеву Вечного леса вниз, ласковый дневной свет померк, и во всём мире вещественным осталась только чёрная стена, отразившая девятерых драконов, мерно взмахивавших великолепными крыльями. Однако они не просто летели – волшебник чувствовал, как трещит и ломается вокруг них сам мир. Девятка вспарывала плоть Эвиала, словно острый нож лекаря.
– Он… драконы… не сюда… – разобрал Ан лепет эльфийки.
Маг скрипнул зубами, с тягостной нутряной болью вытягивая из себя последнее. Что, все их усилия впустую? Что с того, что они увидели Разрушителя верхом на драконе?!
– Они… тоже на Пик Судеб…
Милорд ректор не успел порадоваться этому. Небо над их головами разлетелось вдребезги, остался лишь уродливый белёсый шрам, заполненный, словно гноем, кипящей мглой. Чернота лежала теперь вокруг, она владела всем, и сквозь неё, небрежно отводя её худой, жилистой рукою, шагнула человеческая фигура в сером хитоне и неказистых стоптанных сандалиях, какие носят разве что рыночные рабы.
– Спаситель! – вырвалось у Анэто.
Ректор ордосской Академии уже сталкивался с этой сущностью. В разных видениях Спаситель выглядел поразному, но впервые – таким, как сейчас, обычным человеком, по облику – аррасским южанином, смуглым и чернобородым.
Он спокойно шагал по золотым ступеням, шагал, поникнув головой и даже не оглядываясь по сторонам. Тому, кто идёт «спасти», безразличны красоты и пейзажи. Из-за чёрной стены донёсся глухой вопль, крик на неведомом языке, исполненный несказанного ужаса. «А это ещё откуда?!» – успел поразиться Анэто. Вейде всхлипнула и обмякла у него на руках.
Спаситель миновал оцепеневшего милорда ректора, медленными печальными шагами спускаясь всё ниже и ниже. Анэто показалось – он может, протянув руку, коснуться серого колышущегося хитона.
Черноволосый странник обернулся, медленно окинув Анэто внимательным взглядом, и милорд ректор почувствовал, как жизнь покидает его тело. Порывы ветра, вспышки пламени исчезли, всё замерло вокруг, мага охватывало мягкое тепло, покойное и умиротворяющее. Ничего не надо больше делать, никуда не надо теперь спешить. Спаситель здесь, и судьба Эвиала вырвана из рук населявших его смертных и бессмертных.
Спаситель печально, кивнул Анэто, словно прощаясь, повернулся и неспешно зашагал дальше.
Стой. Как же так?! Разве уже сбылись все пророчества? Разве власть Его стала полной и абсолютной?!
Анэто в бессильной ярости только и мог, что проводить Спасителя взглядом.
«Конец всего, – лихорадочно подумал Анэто. – Конец той жизни, что я любил и знал, конец Ордосу, Академии, ученикам, наставникам, всему, всему, всему. Конец вольно раскинувшейся земле и небу над ней, конец дню и ночи, воздуху и свету, конец холоду и тьме…
Зачем я ещё держу эту эльфку, если и так всё уже пропало?»
Милордом ректором овладело странное, всеохватывающее равнодушие. Спаситель явился в Эвиал. По сравнению с этим всё прочее теряет смысл. Однако заклятье Вейде продолжало работать, прочертившие Нарн линии пылали по-прежнему, и по-прежнему шагали, стягиваясь к Нарну, шеренги призраков – погибших эльфов. Один раз они уже отдали королеве Вейде свою силу; зачем им собираться теперь? Что вообще происходит там, на земле?
А из-за чёрной стены, где полагалось находиться Западной Тьме, доносились жуткие, невоспроизводимые вопли. Что-то выло там, не то скручиваемое неописуемой агониёй, не то раздираемое запредельным отчаянием. И сама стена, совсем недавно – несокрушимый, вознёсшийся к звёздам монолит, мелко дрожала, раскачивалась, словно грозя вот-вот рухнуть.
Вейде уже не шевелилась – обмякла, повисла на Анэто всем телом. Нещадно трепавшие их силы наконец оставили пару в покое; земля стала приближаться, они словно падали, свет померк окончательно, тьма затянула страшную рану в небесном куполе, вернулись на прежнее места звёзды; и вот уже под ногами – твёрдая земля, густые травы Нарна.
Анэто ошарашенно огляделся. Что, это всё?! Заклятье окончилось, они узнали всё, что могли узнать?! И где тогда откат?!
– Не… волнуйся. Я… приняла его на себя, – Вейде отстранилась, пошатнувшись, шагнула из пылающего голубым фокуса магической фигуры. – Всё сделано, маг. Всё сделано. Наш долг исполнен, – эльфийка хрипло рассмеялась.
. – Что ты говоришь?! Какое там «исполнен»?! – не выдержал Анэто, забыв о «величестве» и «моей королеве». Спаситель ворвался в Эвиал! Теперь всё кончено, если только мы что-то немедленно не предпримем!..
– Никто не может ничего противопоставить Спасителю. – Вейде проделала какие-то пассы, и языки голубого огня начали опадать, втягиваясь обратно в породившие их линии и пересечения. – Вы, люди, сотворили поистине непобедимую силу. Непобедимую и неодолимую. Его можно только сдержать, но – не уничтожить.
– Я не понимаю, – вырвалось у мага.
– На самом деле нет ничего проще, – усмехнулась королева. – Тайна Спасителя давно и остро волновала эльфов, только мало кто из моих соплеменников мог в том признаться. Я – признаюсь, и признаюсь открыто. Я изучала Его. Долго, упорно, несмотря ни на какие препятствия. И я узнала. Кто Он. Что Ему нужно. Какими методами…
– Вейде! – Анэто чуть не упал на колени. – Всё это, конечно, очень важно и заслуживает внимания, но… у нас, кажется, есть мир, нуждающийся в спасении. Тьфу ты, я уже заговорил, словно дешёвый менестрель!..
– Мир уже никто не спасёт. Его вообще нельзя «спасти», – твёрдо и холодно отозвалась эльфийка. – Мой долг исполнен, человек. Я ухожу.
– Что?.. Куда? – только и смог выдавить маг.
– Куда ухожу? – Язвительно усмехнулась королева Вечного лера. – Прочь отсюда. За окоём. В иные эмпиреи. Под другое небо, к теплу иного солнца. И – увожу всех моих, – она широко повела рукою. Анэто с дрожью обернулся – за каждым деревом, возле каждого куста, стояли недвижные эльфы. Мёртвые эльфы, но уже не призраки.
– Я дала им плоть! – с яростной гордостью выкрикнула Вейде. – А теперь дам и жизнь. Это и есть мой долг! Мой настоящий долг! Вернуть к жизни всех моих братьев и сестёр, всех до единого, потому что смерть эльфа – это не естественный ход вещей, это кошмарное извращение сущего!.. И ты, человек, помог мне в этом. Пусть даже не желая, но – помог. Эльфы умеют награждать за верную службу. Ты можешь отправиться с нами. Прочь отсюда; в Эвиале очень скоро не останется ничего живого.
– Так ты… – задохнулся от бешенства Анэто, – ты лгала мне всё это время?! Что хочешь бороться со Спасителем, что…
– Нет, не лгала, – холодно отрезала Вейде. – Если бы у нас был шанс уничтожить Отступника и Разрушителя до того, как Спаситель ворвётся в Эвиал… но этого не получилось. И я повернула заклинание. Я спасла тех, кого могу спасти.
– Ты спасла эльфов!
– Да. Эльфов. Потому что могла их спасти. Их, а не людей. Благодари за это того Творца, что сделал вас смертными и сам вручил Времени власть над вами. Ты предпочёл бы, чтобы погибли все? Какая вам, людям, польза, если мои соплеменники разделят вашу судьбу? Или, – голос Вёйде дрогнул от жестокой усмешки, – всё дело в самой обычной зависти? Как это так, мы сдохнем, когда кто-то предпочёл выжить, а не отправиться кормить червей вместе с нами?
– Это предательство! – взвыл Анэто. Уничтожить гадину, раздавить, каким угодно заклятьем, но…
– Спокойнее, маг, – рассудительно произнёс над самым его ухом голос Шоара. – Королева Вейде сделала все что могла. В великой своей милости она предлагает тебя жизнь и спасение. Настоящую жизнь, маг! В другом мире, но тем не менее. Не стоит гневить Её величество.
Шею Анэто пощекотало остроОтточенное лезвие.
– Ты быстр, маг, но я всё равно быстрее, – спокойно без тени ненависти проговорил нарниец.
– Когда вы… успели… сговориться?
– С самого начала, – пожала плечами Вейде. – Нас допустили в Нарн только потому, что я твёрдо пообещала: если остановить Спасителя нам не удастся, я вывожу эльфов из этого мира. Всех. И живых, и мёртвых. Я недаром столько занималась некромантией. Не брезгуя уроками даже Западной Тьмы. Потому-то так и мешал ваш Неясыть… Впрочем, чего это я… Человек, тебе дан выбор. Как уже сказано, я ценю твои услуги.
Анэто дрожал от ярости, бесполезно сжимая и разжимая кулаки. Никогда в жизни он не испытывал такого бешенства. Его провели, как мальчишку, разыграли, да так что он, хоть и заподозрив подвох, послушно продолжал делать всё, что от него требовалось.
– Не стоит так негодовать, маг, – спокойно проговорил новый голос, и Анэто вздрогнул. Этого гостя он никак здесь не ожидал!
– Ну, отчего же, – усмехнулся новоприбывший. Храм Мечей постоянно следил за тем, что творится. Нет-нет, Анэто, не трудись, не поворачивайся. Шоар держит нож у самого твоего горла, и я подтвержу под страхом гнева Стоящего во Главе – ты не успеешь ничего сделать.
– Я полагал… – прохрипел Анэто, – что мы договорились. Что мы…
– А ты помнишь, о чём именно мы договорились? Подослать своих воинов в Чёрную башню, верно? Разве мы этого не сделали?
– Сделали, – сквозь зубы, нехотя признался Анэто. – Но какое это теперь имеет значение?
– Никакого, – легко согласился невидимый собеседник, не то Правый, не то Левый – различить их по голосам не смог бы никто. – Но Храму не всё равно, чем окончится ваше противоборство со Спасителем. Если Его не удалось остановить – достойные, то есть сильные, должны уйти. Недостойные, то есть слабые, – остаться и сгинуть. Гордись, маг, что тебе дали возможность выбора. При том, что сам ты – слаб.
– Сейчас лопну от гордости, – прошипел Анэто. Спокойнее, только спокойнее, компоненты заклятья можно подобрать в уме, никто ничего не…
– Ошибаешься, маг, я читаю всё твои мысли, – развеяла его заблуждение Вейде. – Последний раз тебя спрашиваю – остаёшься? Или воспользуешься моей милостью?
– Никогда! – и Анэто плюнул прямо в лицо эльфийке. Шоар дёрнулся, острие укололо горло магу; однако Вейде лишь рассмеялась, беззаботно махнув рукой.
– Оставь его, брат мой. Разве может плевок какого-то человечишки оскорбить меня? Он просто решил красиво умереть, вот и всё. Бросить гордый отказ в лицо предателям-эльфам, всё «предательство» которых состоит исключительно в том, что они не желают умирать вместе с людьми. Тем более, что смерть эльфов людям никак не поможет. Пусть его выведут из Нарна и отпустят на все четыре стороны. Нам он больше не помешает.

* * *

– Ну и дела. Ну и дела, – только и мог потрясенно твердить Эфраим.
Небо и звёзды, казалось, сошли с ума. Простые смертные увидеть это не могли, но вождь Ночного Народа к ним не относился. Где-то совсем рядом творилась невероятная по мощи волшба, и Эфраим знал, где именно – в Нарне.
…Мечущиеся по небосводу звёздные тени, заполненные белёсым ядом шрамы, рассекающие хрустальный купол; и тяжёлые, всё приближающиеся шаги.
Эфраим с бессильной горечью покачал головой. Столько веков прожил старый вампир, думал, что ему давно уж всё равно, жив он или нет, а оказалось, что так и не все равно. И что он готов драться даже за ущербную свою «не смерть», но распадаться прахом и серой золой пока не торопится.
В этот момент Мегана вздрогнула всем телом и приподнялась на локте.
…Подобного пробуждения хозяйка Волшебного Двор ещё не знала. Всё тело словно оледенело, шею не повернуть, в неё как будто впился сзади ядовитый скорпион. Руки – что с ними случилось? Белые, как в щёлоке не отмыть.
Она застонала и повернулась. Пара сильных рук подхватила её под мышки, приподняла, помогла сесть на поваленное бревно.
– Государыня Мегана?
– С-спасибо, Эфраим. Т-ты меня вытащил…
– Что верно, госпожа, то верно. Вы такое заклятье сплели, что оно бы из вас всю жизнь высосало и ещё дальше б пошло.
– Охо-хо…
Мысли скачут и мечутся,словно крысы при виде кота. Ужасно холодно. Поесть?.. Ой, а почему меня выворачивает при одной только мысли о еде? И отчего так боллит шея?
– Где мы, Эфраим?
– Эгест, государыня. Аккурат промежду Нарном и Вечным лесом. Тащил я вас, что называется, куда глаза глядят. – Глаза у самого Эфраима глядели куда угодно, только не на Мегану.
Только сейчас она вдруг поняла, что отлично видит в темноте. Стояла глухая ночь, а для хозяйки Волшебного Двора словно расстилались ранние сумерки.
– Почему я вижу? – ошарашенно проговорила она вслух.
Эфраим совсем потупился и словно бы даже уменьшился ростом.
– Почему я вижу?! – Нарастающий внутри ужас, липкий комок в животе стремительно расширяется, давя волю и разум. Рука сама собой поднимается к шее… и нащупывает парные ранки.
– Т-ты… – слова испаряются и тают. Метана вскакивает и чуть не падает; Эфраим на всякий случай отодвигается ещё дальше и горбится, словно готовясь перекинуться, пока не поздно, в летучую мышь и задать стрекача.
– Ты меня укусил, – наконец проговаривает чародейка.
– Укусил, государыня, – сокрушённо признаётся Эфраим. – Но не просто ж так! И обратить не старался, и кровь вашу не пил… самую малость впрыснул, чтобы не померли вы, чтобы разорвать то заклятье…
– Укусил… – Взор Меганы остановился, зрачки словно закаменели.
– Да! Куснул! – взвизгнул Эфраим. – Потому что…
– Я поняла, – мертвым голосом отозвалась волшебница. – Чтобы меня спасти. Спасибо, Эфраим. В кого я теперь превращусь, ты можешь сказать, а?
«И что же будет, когда Ан меня увидит?» – обожгла новая мысль.
– Ты, госпожа, погоди печалиться, – робко попытался ободрить её вампир. – Никто никогда из наших ещё не кусал настоящих чародеек. Да и я лишь чуть-чуть потратил, чтобы только вытащить, а не обратить…
– Будет тебе, – вяло отмахнулась волшебница. – Сделанного… – голос её прервался, – сделанного не воротишь. Укусил, значит, укусил. Буду искать способы… что бы не превратиться…
– В такого, как я? – вырвалось у вампира с явственной обидой.
– Ты настоящий друг, Эфраим. – Всевеликие бездны ну откуда у неё взялись силы так ответить?! Ведь погубил он её, может, и не по злому умыслу, а погубил безвозвратно… Губы трясутся, но всё-таки выговаривают: – Подумаем теперь, что делать дальше… Где вырвавшаяся из Аркина тьма, Эфраим?
– А где ж ей быть, – вампир обрадовался сменившейся теме. – Прёт, понимаешь, во все стороны. Но мы ее опередили, не беспокойся, государыня.
– Я не беспокоюсь. – Наверное, именно так говорят живые мертвецы в старых фьябах времён эбинского величия. – Мне ведь теперь всё равно, правда, Эфраим?
– Нет, моя госпожа. Эта тьма – не наша, не эвиальская. Нас с тобой она сожрёт точно так же, как обычного человека, или там эльфа, или гнома, или орка.
– Ка-акая досада. – Ого, ей, оказывается, хватает сил даже на саркастическую иронию или на иронический сарказм. – А перекидываться в летучую мышь я тоже не смогу?
– Нет, моя госпожа. – Эфраим, похоже, принимает всё за чистую монету. Он даже не замечает, что Мегана вот-вот разрыдается. – Я ж тебя не обратил. Вампирий яд, как говорят люди, у тебя в жилах есть, а вот обрашения не совершилось.
– Но ведь твои сородичи должны были проделывать такое множество раз и не обращать укушенных, иначе весь мир сейчас занимали бы одни вампиры, – возразила Мегана, в очередной раз поражаясь собственной способности произносить фразы спокойным и рассудительным голосом. – Ты должен знать, что со мной случится!
– Вот я и говорю – ничего, ничего особенного, – лживо-успокаивающе зачастил Эфраим. – Отлежишься, госпожа, отойдёшь. Яд растворится да и сгинет. По книгам своим волшебным посмотришь, узнаешь, чем такое лечить можно. Всё хо…
– Что это?! – Мегана едва удержалась, чтобы не завизжать.
Благодаря пресловутому «вампирьему яду» или же ещё отчего-то, но чужие заклинания она чувствовала теперь особенно остро.
Совсем рядом, в Нарне, лопнули какие-то скрепы, сдерживающие поистине великую Магию жизни и смерти, глубинную, страшную, тёмную.
– Даэнур отдал бы правую руку и все когти с левой за такое!
Некромантия высших порядков. Таких, что дух захватывает.
– Что, Неясыть-Разрушитель настолько близок?! – задохнулась Мегана. Эфраим втянул воздух, смешно раздувая ноздри.
– Нет, госпожа, это не он. Уж единственного настоящего некроманта на весь Эвиал я бы так близко учуял. Не он это, точно.
– А кто ж тогда?! Это их магия, больше ничья!
– Смотри, госпожа! Смотри вверх, увидишь!.. – Эфраим вскинул тонкую руку тыча пальцем в зенит. Мегана подняла глаза – и оцепенела.
Небеса раскрылись. Словно на церковной фреске, из рассеченного небосклона к земле протянулась призрачная лестница, тысячи тысяч отливающих золотом ступеней. И по ним неспешно, словно сознавая собственное могущество, спускалась сияющая человеческая фигурка. Нарушая все законы естества, она видна была во всех деталях, словно находилась на расстоянии вытянутой руки.
Старый хитон. Стоптанные сандалии – Мегана могла разглядеть даже потёртые переплетения сыромятных ремешков. Жёсткая чёрная бородка, скорбно-спокойный взгляд.
– Спаситель… вступил… – цепенея, прошептала Мегана.
– Спаситель. Вступил, – кивнул Эфраим. Серая кожа вампира побелела.
– Конец всему, – выдохнула чародейка.
Как же обидно умирать, так и не повидавшись с Аном, не обнявшись… не проведя вместе ни одной ночи от закта до рассвета…
Кажется, она завыла, словно лишившаяся выводка волчица. Эфраим неловко, боком, придвинулся к ней, осторожно принялся гладить по плечам, пытаясь утешить хотя какие уж теперь утешения!
– И ничего не сделать? Совсем-совсем ничего? – закусила губу чародейка, забывая сейчас даже о вампирьем яде в собственных жилах. Оживали ненависть и жажда борьбы. Нет, если уж умирать, так с оружием в руках, в бою, а не на бойне!
– Тебе лучше знать, государыня. Ты была верной Его дщерью, разве не так?
– Так-то оно так, – сквозь зубы процедила чародейка. – Только в священных книгах и даже в «Анналах Тьмы» ничего не говорилось, что делать, если Он уже в мире. Разрушитель жив, и, значит…
– Милорд ректор тоже ведь жив, – вскользь заметил Эфраим. – И он где-то в Нарне, если я правильно помню слова госпожи.
– Вот я и думаю, – мрачно процедила Мегана, – не его ли это заклятье… или с его помощью проделанное. Не представляю, кому в Эвиале под силу осуществить подобное в одиночку! Может, Ан пытался остановить Его… может…
– Так следует, наверное, скорее разыскать милорда ректора?
– Да. Ан говорил… обещал… что я смогу пройти к нему. Тонкие пути, понимаешь…
– Понимаю, – перебил вампир. – Но с милордом ректором в эдакой круговерти всякое случиться могло. Так что, если моя госпожа не против, я бы отправился на поиски.
– Отправляйся, – почти равнодушно проговорила волшебница. – Только смотри, как бы не подстрелили тебя в этом Нарне…
– Небось не подстрелят, – самоуверенно бросил Эфраим, перекидываясь.
Летучая мышь взвилась ввысь и легко помчалась на запад; Мегана, по привычке обхватив руками плечи, вновь присела на бревно. Нет, она не чувствовала ни холода, ни голода, ни жажды – вампирий яд таки действовал; волшебница вновь и вновь вспоминала сейчас строчки Писания, те самые, где говорилось о последних днях и Втором пришествии Спасителя.
Уже заплакали кровавыми слезами образа. Доставшаяся дорогой ценою виала с чародейской субстанцией, влагой Его жил – к чему она теперь? Или – подсказывало неразумное и несдающееся человеческое естество – ещё, может, и пригодится?..
Дальше обещалось нашествие Тьмы и её чудовищ. Исполнилось, если считать за это случившееся в Аркине и его окрестностях.
Следующим по списку шёл «великий мор». Этого вроде б не случилось, по крайней мере никаких вестей об этом пока не разнеслось.
После великого мора следовала не менее великая битва «многих собравшихся племён» против Него с «малой дружиной верных». Там, где «трава встретит горы, а песок – море». Что подходит под это описание?.. Салладор? Что-то ещё восточнее?
Во всяком случае, должно пройти ещё немало времени, приободрилась Мегана.

* * *

Разорванное время, думал Анэто, бредя в окружении многочисленной стражи из нарнийцев и эльфов Великого леса. Руки мага оставались связаны, горло по-прежнему колол кинжал, только уже не Шоара – Тёмного эльфа заменил бессловесный ассасин Храма Мечей.
Разорванное время – ночь всё не кончается, и это не метафора. Не меньше пяти часов, по подсчётам Анэто, они пробирались извилистыми лесными тропинками, рассвет даже и не думал наступать.
Ярость сменилась усталостью и равнодушием. Предположим, он сможет перебить изменников-эльфов всех до единого, не даст им «уйти от возмездия», но как это поможет остальным в Эвиале? Разве это задержит Спасителя хоть на миг?
Последние дни поистине. Всё оказалось напрасным, Анэто; хорошо хоть, что ты успел узнать вкус поздней, но настоящей любви. Мег… ты так и не смог позвать её, не успел перекинуть к ней, единственной и неповторимой, невидимый для прочих мост, не успел ни посмотреть в глаза, ни сжать в объятиях.
Маловато ж ты сделал в своей жизни, милорд ректор. Учился, медленно, но верно лез вверх по ступеням чародейской иерархии; вроде б добился своего, сделавшись сперва самым молодым деканом в истории Ордоса, а затем – и самым молодым ректором. Пост главы Белого Совета не заставил себя ждать; а с ним – и долгие распри с Волшебным Двором, в особенности – с одной зазнавшейся и нахальной волшебницей, возомнившей себя невесть кем.
Сколько шпилек подпущено, сколько произнесено ядовито-вежливых колкостей… Анэто аж заскрипел зубами, совсем забыв сейчас и о Спасителе, и о собственной участи. Упущено, потеряно без возврата, разменяно на уважительно-завистливые взгляды коллег, когда ему удавалось в очередной раз оставить Волшебный Двор в дураках. И, стыдно вспомнить, тогда это казалось таким важным, таким нужным! Авторитет Белого Совета! Единство магов Эвиала, столь вопиюще попираемое всё тем же Волшебным Двором, не признававшим никаких авторитетов, кроме своего собственного!
– Как же вы меня боитесь… – прохрипел маг, когда молчание стало совершенно невыносимым. – Ненавидите и боитесь. А ведь туда же, почтительно учились в моей Академии, нарнийцы! Неужто совсем забыли и стыд, и совесть?!
– Не стоит даром тратить слова, – спокойно отозвался Шоар. – Например, мои честь и совесть – ничто по сравнению с благом Нарна. Мой народ должен жить. Если я расстанусь с упомянутыми честью и совестью – что ж, значит, такова плата.
– Какая удобная философия, – скрипнул зубами Анэто. – Можно оправдать любые грязь и гнусь!..
– Ты же знаешь – мы, нарнийцы, никогда не занимались ни «грязью», ни «гнусью», – казалось, Шоара невозможно вывести из себя. – Иначе ты бы первым указал нам на дверь твоей Академии. Мы поступаем так, как поступаем, с тяжёлым сердцем. Мы не гордимся этим поступком, поверь.
– А по-моему, очень даже гордитесь, – Анэто вскинул голову. – Мол, вот я какой – ни жизни мне не жаль, ни чести, что ещё дороже.
– Допустим, – невозмутимо отозвался нарниец. – Но и что с того? Люди не могут покинуть пределов Эвиала. Мы, эльфы, благодаря королеве Вейде – можем. Как она совершенно справедливо заметила, наша гибель вам не поможет. Ничем. Разве что не так обидно станет отправляться в утробу Спасителя.
– Его ещё можно заставить отступить! – отчаянно выкрикнул маг.
– Почему ты так решил? – Шоар оставался само хладнокровие. – Ты смотрел в Его глаза. Ответь мне, человек, – какая сила сможет остановить такую Сущность?
– Та же, что не давала ему допрежь войти в Эвиал!
– Но это не «сила» в привычном тебе понимании. Это совокупность множества обстоятельств, восстановить которые мы уже не в состоянии.
– А почему же королева Вейде даже не попыталась убить Отступника и Разрушителя?
– Потому, что они уже выполнили своё чёрное дело. Спаситель вступил в Эвиал, и их смерть, даже самая мучительная, теперь ничего не изменит, – охотно и даже почти дружелюбно пояснил эльф.
– Ты так уверен?! Нет, скажи, доблестный и благородный нарниец, ты в этом уверен? Так же, как дважды два – это четыре, а солнце восходит на востоке?
– Да, уверен, – безмятежно отозвался Шоар. – Так сказала королева Вейде, а она не ошибается. Все её предсказания исполнились. Эльфы освободятся в последний час Эвиала, изрекла она, когда Спаситель только-только покинул наш мир в первый раз. Нарн сохранил эти её слова. Деревья вобрали их в себя листвой и корнями, сберегли в самой сердцевине стволов; сегодня настал час, когда предсказанное исполняется… Прими свою участь, человек… Мы – ни королева Вейде, ни я, ни кто-либо из эльфов моего леса – не желаем тебе зла. Вини в случившемся не нас, а всемогущую Судьбу. Это не бог, не Спаситель, не Тёмные Шестеро – это безликая сила, не слушающая просьб и не внимающая мольбам. Сбереги силы для последней схватки, маг, тогда ты умрёшь в бою, как положено мужчине. Разумеется, в том случае, когда он не может спастись.
– Будьте вы все прокляты! – только и смог прорычать Анэто.
Верные ему полки, застывшие лагерем посреди Эгеста, внушительная сила, так ему и не пригодившаяся. Сколько возможностей упущено, сколько времени потеряно! А всё из-за неё, из-за Вейде, так искусно притворявшейся, так виртуозно сыгравшей!
Не раз и не два Анэто порывался-таки ударить давно сплетённым заклинанием, испепелить и себя, и стражу; и всякий раз отступал. Из-за Меганы.
Смерть нескольких отступников и предателей действительно ничего не изменит, тем более что это всего лишь пешки. А умирать, не посмотрев последний раз в глаза, что стали дорогими, любимыми и единственными до невозможности поздно, маг тоже не мог. Что угодно, только не это. Мегану он обязан разыскать и, если такова их участь, умереть вместе с нею.
Почему-то это казалось невероятно важным, важнее всего остального на свете, даже сладкой, желанной мести.
– Мы скоро избавим тебя от нашего общества, маг, – говорил Шоар, дружески поднося к губам связанного чародея деревянную фляжку. – Королева велела отпустить тебя на все четыре стороны. Что же до меня, то я даже постараюсь помочь тебе отыскать хозяйку Волшебного Двора, она где-то тут неподалёку…
– Ты знаешь… – задохнулся Анэто, едва не подавившись, – ты знаешь что-то о Мегане?
– Конечно, знаю, – с лёгким пренебрежением пожал плечами эльф. – Плохим бы я был правителем Тёмного леса, не знай, что творится на его границах. Спаситель может вступить в наш мир, но магия Нарна сильна по-прежнему. Я укажу тебе дорогу к… к твоей любимой.
– Откуда… как?.. – Щёки Анэто залила краска, словно у пятнадцатилетнего.
– Откуда мы это знаем? – покровительственно улыбнулся Шоар. – Ну, мой дорогой маг, пришлось бы признать себя никудышными заклинателями, коль мы пропустили бы столь горячее чувство. Королева Вейде прочла его в твоём сердце так же ясно, как если б оно было начертано на пергаменте. Тебе нечего стыдиться. Всё равно я уже не успею никому ничего рассказать.
– Это почему?!
– Да потому, дорогой маг, что Спаситель уже здесь, в Эвиале, и…
– И что?! Согласно священному преданию, должен последовать мор, а потом – великая битва, и….
– Ты не допускаешь мысли, – перебил его эльф, – что ваши священные книги ошибаются? Спаситель, Он ведь большой шутник. Королева Вейде говорит, это совершенно в Его стиле. Не будет никакого мора, дорогой маг. Спасителя призвали – вопли и стоны раздаются в каждом Его храме от Семиградья до Салладора, от Пика Судеб до Кинта Дальнего! Вот и докричались. Вам, люди, винить некого. Но, по давней привычке, вы всё пытаетесь переложить на других. На предателей-эльфов, вроде нас, например.
– Можно подумать, это неправда…
– Ну конечно же, неправда, – весело бросил Шоар. – И Отступник, и Разрушитель – они не эльфы, они люди. А мы, хозяева Нарна и Вечного леса, только и могли, что помочь вам чародейством. Владычица Вейде сделала всё, на что способна. Лишь чуть-чуть опоздала. Бывает. Заклинание такой силы точно не нацелишь. Как я уже сказал, человек, можешь сетовать на Судьбу, отнюдь не на нас.
– Прекрасное рассуждение, – буркнул Анэто, неожиданно теряя всякий интерес к разговору. Препирательства с остроязыким эльфом действительно бессмысленны. Если Спаситель уже здесь и конец совсем близок… что остаётся человеку, считающему, что он ещё не потерял честь и совесть? «Проживи так, чтобы не стало стыдно в последний миг», – учили книги. Во множестве сказаний герои сплошь и рядом оказывались на краю гибели, и те из них, что могли спокойно посмотреть в глаза Вечности, уходили в великую ночь со спокойным достоинством – в отличие от тех, кто суетился, мельтешил и подличал, норовя протянуть подольше хоть на один вздох.
Он, Анэто, ректор Академии Высокого Волшебства, глава Белого Совета, не уронит себя и не опозорит. Тьфу, экая патетика… хотя, если разобраться, когда ж ещё и произносить подобные фразы, как не сейчас?
– Мы пришли, – неожиданно бросил Шоар. Маг встряхнулся – он и не заметил, как кончился Нарн. Ночь длилась, бесконечная по-настоящему, а не как в красивой балладе; впереди расстилался Эгест, чуть всхолмлённая равнина, густо усеянная деревеньками и баронскими замками вперемешку с небольшими городками. Пограничная река, отделявшая Нарн от людских земель, тоже осталась позади – Анэто, как ни старался, не мог вспомнить, как и когда они перебрались на другой берег. Ещё одна тайна Нарна, которую уже не разгадать.
– Как ты понимаешь, нам придётся себя обезопасить, – негромко проговорил Тёмный эльф. – Тебя держат на прицеле, маг, а я и Соэльди читаем твои мысли. Не пытайся угостить нас на прощание молнией или чем ещё. Ты всё равно промахнёшься и потеряешь последние часы, что ещё можешь провести с Меганой.
– И Соэльди тоже? – бросил Анэто, просто чтобы не оставлять за нарнийцем последнее слово.
– Разумеется, – Тёмный эльф пожал плечами. – Всё это время она оставалась у Потаённых Камней, следила за тобой, смотрела моими глазами… неужто тебя, милорд ректор, можно удивить столь простой комбинацией?
– Меня уже ничем нельзя удивить, – отвернулся маг.
– Тогда прощай, – Шоар отступил на шаг. – Рыцарь Храма Мечей останется с тобой, пока мы не окажемся в безопасности. Как-то не хочется перед самым Исходом подвергать себя различным… случайностям.
– Беги, трус! – сорвался Анэто.
– Побегу, – легко согласился нарниец. – Мне и впрямь надо спешить. Время сейчас течёт согласно воле королевы Вейде, чей магический талант я, надо признать, недооценивал; но это продлится недолго. Кто не успел, тот опоздал, как говорите вы, люди; задержавшихся ждать никто не станет. Ковчег отчалит без нас.
– Ковчег?
– Ах, ну это же просто фигура речи, мой дорогой маг. Кораблями, что доставят нас к иным мирам, станут наши леса. Вы, люди, никогда не понимали их истинной силы. Деревья станут палубой, ветви и листва – парусами; и ветер, что не шелохнёт и пылинки на ваших дорогах, понесёт нас прочь отсюда… – почти мечтательно закончил эльф. – Ты тоже мог бы отправиться с нами, Анэто, но почему-то предпочёл умереть здесь. А ведь если разобраться, то останься ты жив – у тебя по крайней мере были бы шансы отомстить.
– Разве месть воскресила бы всех сгинувших в Эвиале? – горько отозвался Анэто. – Ты прав, Тёмный эльф. В этом единственном ты прав. Я не стану омрачать последние часы пустой изжигающей ненавистью к вам. Но не мог бы ты…
– Помочь тебе найти Мегану? – перебил его Шоар. – Разумеется. Так сказать, последнее желание приговорённого… или, вернее, добровольно приговорившего себя. Она невдалеке отсюда; ты думаешь, я не знал, куда идти? Освободишься – шагай прямо на восток, на Глаз Жука. В паре лиг наткнёшься на них.
– На них? Она не одна?
– Ну, конечно же, – усмехнулся эльф. – Госпоже хозяйке Волшебного Двора не пристало путешествовать сам-друг. Не знаю, придётся ли тебе по нраву её спутник… но нам пора. Прощай, странный человек Анэто; на кругах этого мира мы уже не встретимся. Королева Вейде исполнила свой долг, собравшиеся из множества мест погибшие эльфы оживлены и готовы к дороге; мне тоже надо спешить. Не держи на меня сердца, кляни Судьбу. И – кто знает! – вдруг ваш Спаситель не во всём таки солгал? Надейся на это, маг.
Шоар кивнул связанному чародею и принялся пятиться, не сводя с Анэто внимательного взгляда. Волшебник не шевелился; он понимал, что нарниец не лжет и не бросает слов на ветер. Молчаливый ассасин Храма тоже не шевелился, и холодное остриё по-прежнему щекотало горло ректору ордосской Академии.
– А ты? – обратился к нему Анэто. – Почему ты помогаешь эльфам, ты, человек? Или думаешь, что ваш Храм справится и со Спасителем?
Ассасин не ответил.
– Тебе все равно, будешь ли ты жить или умрёшь?
– Все умрут рано или поздно, – последовал спокойный и холодный ответ. Голос изобиловал неприятными шипящими интонациями, враз напомнив милорду ректору одного из деканов его Академии, а именно – достопочтенного наставника факультета малефицистики, сиречь злоделания.
– Надо же. Воин Храма удостоил меня ответом, – издевательски бросил Анэто. – Какая честь!..
– Это высокая честь, – согласился его невидимый собеседник. – Нечасто рыцарь Храма удостоит словом того, кого ему велено удержать от глупостей.
– Не знаю, как тебя и благодарить, – хмыкнул Анэто, собрав остатки сарказма.
– Что ты. Не стоит благодарности. Мысль, что вы, гнусные людишки, все останетесь здесь, доставляет мне неземное наслаждение.
– Ты – дуотт! – вырвалось у мага.
– Истинно, – с ядовитой учтивостью ответил ассасин. – Последний Рыцарь Храма моей расы.
– А… те двое… Правый и Левый, как я их назвал… Они ведь тоже не-люди, так? Скажи мне, рыцарь, я ведь, как правильно заметил Шоа, уже не успею никому ничего разболтать.
– В ваших легендах злодей всегда пускается в пространные рассуждения перед связанным и как бы беспомощным главным героем, – мерзко усмехнулся дуотт. – Разумеется, за это время герой или успевает воспользоваться спрятанным артефактом, или к нему на помощь приходят верные друзья. У нас обстоятельства иные, и к тому же должен признать, рассказывать тебе это действительно доставляет мне огромное удовольствие. Я даже удивлён – мне казалось, что за все века в Храме подобные чувства меня давно оставили. Оказывается, что не до конца… Те двое, ты прав, не люди. Но и не дуотты. Если говорить прямо, один из них был человеком, другой – эльфом. Пока не достигли великого просветления и не вошли в пламя Зелёных Мечей, откуда вышли уже иными, совершенными существами. Пламя стёрло различия меж ними, провело тропой великой боли, без которой невозможно очищение… – В голосе ассасина послышалась нотка зависти. – Конечно, им далеко до совершенства Стоящего во Главе, но между мной и ими – всё равно пропасть.
– Как интересно, – протянул Анэто. – И какая жалость, что я узнаю всё это так поздно!.. Но скажи мне, рыцарь, разве ты не страшишься Спасителя?
– Спасителя? Конечно, страшусь, – неожиданно услыхал маг. – Любое живое существо дрожит и трепещет перед Его мощью. Мы не можем с Ним сражаться, мы можем лишь бежать. Храму осталось выполнить последний долг здесь, в Эвиале, после чего мы навсегда покинем сии пенаты.
– Надо же, – покачал головой Анэто. – Все собираются в дорогу, пакуют тюки, и вьючные верблюды уже подведены к крыльцу. Может, ты поведаешь мне напоследок, что же за «последний долг» удерживает вас здесь?
– Нет, – резко отрубил дуотт. – Это тебе знать не положено, пусть даже ты «не успеешь никому разболтать». Стоящий во главе запретил мне это, и я не ослушаюсь его приказа. Так, Шоар даёт мне знать, что я могу покинуть тебя, маг. Эльфы – странный народ; вместо того чтобы просто зарезать тебя, как барана, нарниец играет в благородство, мне велено тебя отпустить. Верёвки я оставлю, избавишься от них сам. Прощай, человек, наше отмщение наконец свершается. Войны Быка и Волка завершатся в эти дни, ничтожество. – Голос дуотта полнила дикая, несдерживаемая ненависть. – Вы, накипь и плесень, уйдёте, сгинете, воя от безнадёжности и ужаса, а мы, дуотты, посмеёмся над вашим последним кошмаром!..
– Вот как? А остальные твои соплеменники, они что ж, тоже уйдут, следом за эльфами? – выкрикнул Анэто, извиваясь на земле и пытаясь сбросить путы; от ярости он совершенно забыл о магии.
– Те из моих соплеменников, – холодно ответил дуотт, – кто достиг соответствующих высот, последуют за эльфами. Те, кто не продвинулся так далеко, – останутся здесь. Это справедливо. Сильному – жить. Слабому – отправляться во чрево Спасителя. Вы молодцы, люди, создали-таки идеального врага, силу, которой невозможно сопротивляться…
Шорох. Ассасин, конечно же, мог уйти совершенно бесшумно; наверное, он просто давал понять связанному человеку, что отныне тот предоставлен собственной судьбе.
Анэто не пытался нацелить заклятье в уходящего. Холодные тиски ещё не разжались, опытный чародей ощущал чужое присутствие. Наверное, та же Соэльди всё ещё следила за ним, до конца выполняя договор с Храмом.
…Уф, всё. Кажется, отпустили. Решили, что он безвреден, безопасен, что у него просто не хватит времени?!
Чародея внезапно затрясло. О, нет, нет, он отомстит, и отомстит страшно! Неважно, сколько у него осталось времени; он разыщет Мегану, и вдвоём они нанесут такой удар, что эльфы запомнят навсегда – собственно, их «навсегда» в случае успеха окажется до обидного коротким.
Волшебник встряхнулся – узлы послушно распутались, верёвки соскользнули. Как всегда, навалился откат; непривычно тяжкий для столь простенького чародейства.
Анэто поднялся; руки мага так и замелькали. Нарядный посох остался в Нарне, так далеко милость Вейде не простиралась; что ж, умную эльфийку трудно в этом винить. Ничего, Ан, мы можем и по старинке, жестом, словом, взглядом… Пусть моё заклятье не соберёт столько силы, сколько великая фигура королевы Вечного леса, но сейчас и так сойдёт. Если Мегана здесь, она его услышит.
…Он позвал, когда чародейка почти рассталась с надеждой. Донесённые послушным заклинанием слова показались ей трубным гласом, тем самым, что, согласно Писанию, поднимет мёртвых ото сна.
«Ан!»
«Это я, Мег. Где ты? Что с тобой? Ты близко?»
Беспокоится, окатила тёплая волна. Волнуется, места себе не находит. Всевеликие силы, и как же мне теперь признаться, что я… что меня…
«Мег! Не молчи, ну, пожалуйста. Скажи, где ты? Дай маяк, я тебя сам найду!»
Недавно вернувшийся Эфраим деликатно кашлянул и отошёл в сторонку, с преувеличенным вниманием уставившись на звёзды. Неужели он слышит?..
– Ничего не слышу, государыня, и слышать не желаю. А что до меня такая речь доносится, так то в природе моей, тут уж как хочешь крутись, и даже уши не зажать…
– Спасибо тебе, – само вырвалось у волшебницы. И дальше:
«Ан, ты… я…» – ой, да пропади оно веё пропадом! Я хочу его видеть, и всё. Я сама ему скажу. И… и… предложу покинуть меня, потому что какой же мужчина захочет с… с…
Не обманывай себя, ты сейчас больше всего мечтаешь о том, чтобы он с гордым негодованием отмёл даже саму мысль о том, что он, благородный Анэто, оставит любимую женщину только потому, что в жилах у неё теперь бродит толика вампирьего яда!
«Всё, я тебя поймал, даже маяка не понадобилось. – Суховатый смешок. – Сейчас буду, Мег… любимая!»
Всё. Умереть, растаять, ничего не видеть, не слышать, только чтобы в ушах крутилось это одно-единственное слово.
Ты, видать, совсем забыла гордость, чародейка, забыла, что такие мысли более приличествуют трактирным служанкам, мечтающим о милости богатого господина – ну и пусть! Пусть забыла! Потому что мне это правится, понятно?! Потому что меня никто и никогда не любил, и я тоже, ясно тебе, душа, моё второе я, или как там тебя?! Ничего не знаю и знать не хочу!
Анэто почти никогда не пользовался заклятьем тонких путей для столь малых расстояний. По незримым тропам, гораздо легче обойти половину Эвиала, чем оказаться на соседней улице. Сил уходит куда больше, откат – куда злее, а уж о потребном для наложения времени и говорить не приходится.
Всё ещё кривясь и морщась от неутихшей боли, Анэто ступил на траву обычного мира. Полянка, деревья вокруг, поваленный ствол, какая-то фигура справа; а на бревне – она, она самая, Мегана, которую он… Забыв обо всём, маг кинулся к ней.
Руки льдисто холодны, и лицо снежно-бело, живы только глаза. Чуть подрагивает, словно от сдерживаемых слёз, точёный подбородок.
– Мег! Мег, что с тобой?!
Всё, расплакалась.
Анэто беспомощно поднял голову – и вздрогнул. Из темноты прямо к нему шагнула фигура, от одного вида которой боевые заклятья так и просились в дело.
– Вампир! – вырвалось у мага. – Мег, что он… что тут…
– Эфраим, вампир, к вашим услугам, – церемонно поклонился тот. – Скромно надеюсь, что имя моё не окажется незнакомым многомудрому милорду ректору Академии Высокого Волшебства.
Он был прав.
– Эфраим? Вождь Ночного Народа? – недоверчиво переспросил Анэто.
– Он самый, Ан, – еле слышно шепнула Мегана. – Он меня спас…
– Спас? Вампир? От чего?
– Долгая история, Ан. – Она не улыбнулась, глаза влажно блестели. – Но это неважно. Ты здесь. Всё хорошо…
– Я, государыня моя, пойду полетаю, – встряхнулся Эфраим. – Понадоблюсь – зовите.
– Погоди, – остановил его Анэто. – Ты спас Мегану, спасибо тебе за это. – И милорд ректор без колебаний протянул вампиру раскрытую ладонь, как он поблагодарил бы человека.
Эфраим уставился на протянутую руку, словно ему предлагали взяться за осиновый кол. У представителей рода человеческого не имелось привычки подобным образом благодарить вампиров; хотя, если признаться, и поводы для такой благодарности им представлялись нечасто.
– Н-ничего… – только и просипел он, торопливо и неловко коснулся ладони Анэто длинными тонкими пальцами и тотчас отдёрнулся, словно обжёгся.
– Ну, полетел я, – выпалил он, поспешно перекидываясь.
Летучая мышь взмыла вверх, словно за ней гналась Святая Инквизиция в полном составе.
– Мег, я… – проводив вампира взглядом, начал было Анэто, однако чародейка перебила его:
– Он. Меня… – раздельно выговорила Мегана и замолкла, закусив губу. Волшебник замер.
– Спас, да. Дважды. Второй раз, чтобы спасти, пришлось укусить, – наконец продолжила она.
Анэто попытался выговорить хотя бы нейтральное «рассказывай», но так и не смог. Только смотрел на Мегану да немо раскрывал рот.
– Эфраим хотел остановить моё заклятье… – начала сама хозяйка Волшебного Двора. И, пока она говорила, Анэто начисто забыл и о Вейде с Шоаром, и о коварстве эльфов, и даже о самом Спасителе.
Ночь не кончалась, звёзды словно застыли, навек пришпиленные к небосводу, шляпки вбитых в великую сферу гвоздей. Разорвавшись, время обернулось настоящей паутиной, и никто не смог бы сказать, когда оно вновь обретёт свой прежний ход. Тьма царила вокруг, незримые стены отгородили Метану и Анэто от всего мира, и ничто не мешало словам, единственно правильным, если только они Произнесены.
Анэто заставил себя не расспрашивать чародейку о вампире, хотя внутри у него всё кипело. Глава Белого Совета слишком хорошо знал, что бесследно такое не проходит. Вампир может высосать всю кровь из человека, и тот рассыплется сухим прахом; а может поделиться с несчастным, своим естеством, тем самым «вампирьим ядом», одной из самых редких и высокоценимых алхимиками субстанций. Достаточно одной капли – рано или поздно жертва вольётся в Ночной Народ. Противоядие неизвестно, действие отравы необратимо. Да, это может спасти жизнь. Человеческое будет жить – ещё какое-то время, постепенно замещаясь вампирьим. А когда отомрут последние его остатки, вампирьи ряды пополнятся новым членом.
Разумеется, это не единственный путь, как можно стать вампиром. Но Мегану ждал именно он.
– Там была всего лишь капля… – тихо закончила она. – Эфраим говорит, что она просто растворится в моей крови, какое-то время я буду похожа… на них, а потом это пройдёт, но я не верю. Никогда специально не занималась Ночным Народом… напрасно, как оказалось. Но мы… но ты…
Как ей сказать, что осталась только одна дорога – та самая, по которой упорхнула сейчас несоразмерно-огромная летучая мышь? Как выплеснуть горечь и отчаяния и он сам начал говорить, взяв в свои её ледяные тонкие ладони. О том, что случилось в Нарне. О великом заклинании, сплетённом Вейде. О том, что королева Вечного леса пробудила от вечного сна всех погибших в Эвиале эльфов. О готовящемся исходе, о союзе с Храмом Мечей и – под самый конец – о вступившем в Эвиал Спасителе. Слышала ли его Мегана? И слушала ли вообще?..
– Мы его тоже видели… – Значит, все-таки слушала. – Кстати, в Священном Писании ничего не говорится о вампирах. Спасены будут «искренне верящие в Него», а вот остальные… И потом – у вампиров же нет души…
– Но твоя-то никуда не делась, – попытался пошутить Анэто.
– А Разрушитель с Отступником? – только покачала головой Мегана… – Последний ведь на Пике Судеб, а вот первый?
– Разрушитель летел на спине дракона. И этот дракон был не один. Они направлялись,на Пик Судеб. Но Вейде говорила…
– Что уже поздно? – рывком поднялась волшебница. – Верь ей больше! Во всяком случае, это лучше, чем просто сидеть тут и ждать неведомо чего. То ли мора, то ли той самой «последней битвы»… Ты сможешь открыть туда тропу?
– Разумеется, Мег, но…
– Никаких «но». – Глаза у неё вновь блестели, но теперь уже не от слёз. – Ненавижу умирать со связанными руками. Давай, Ан, давай, пока я… пока я ещё… – она вдруг всхлипнула и уткнулась ему в плечо. – Я бою-у-усь… а что, если я тебя… как Эфраим…
– Мег, ну какое это теперь имеет значение? – мягко отстранился Анэто. – Спаситель здесь, в Эвиале. Согласно Писанию, у нас остались недели. А если священное предание ошибалось… то, может, часы. Пусть их, всех этих разрушителей, отступников, заступников, переступников и прочих персонажей хроник. Просто побудем вместе. Хоть один раз.
Мегана остановилась. Удивлённо взглянула: 
– Ты… хочешь со мной? Я ж как живой труп нынче. Нет, Ан, не могу. Всей душой бы… но нет. Давай уж лучше на Пик Судеб; убивать – иного мне и не осталось.
Маг покачал головой.
– Будь по-твоему, Мег. Но разве ты забыла, что такое этот Пик? Забыла о гномах? О неупокоенных в его недрах. Думаешь, мы пробьёмся там с тобою вдвоём?
Волшебница опустила голову.
– Может, и не пробьёмся. Может, сложим головы. Но уж лучше так, чем… – она кивнула на ночное небо.
– А мне, ты знаешь, даже интересно, – вдруг признался Анэто. – Отрыжка мага-исследователя, наверное… интересно, как оно всё будет. Как Он явится. Что за волшебство пойдёт в ход. Понимаешь?
– «Смерть – последнее великое приключение», – грустно кивнула Мегана. – Вы, мужчины, никогда не изменитесь.
– А стоит ли?
– Нет, в том-то всё и дело…
Они замолчали. Стояли близко-близко, осторожно и бережно касаясь друг друга, словно совсем юные, неумелые любовники, боящиеся неверным движением разрушить соединившее их волшебство. Недвижны звёзды; ни звука, ни огонька вокруг, в распростёршейся по всему Эгесту великой ночи. Что там на юге, в Аркине, захваченном «Тьмою торжествующей», как сказано в Писании? Что там на западе, где бурлит и кипит чёрная преграда, разделившая мир от моря до неба? Какая разница – двое держат друг друга в объятиях, и никакой вампирий яд их уже не разъединит.

Глава восьмая

– Нам в Империи Клешней делать больше нечего, повторил тот, кому взбрело в голову назваться Кицумом. – Достаточно жертв. Пусть капитан Уртханг собирает добычу и отваливает, дуотты опомнились, и скоро тут будет не продохнуть от зомби. Клара, Раина, Ниакрис! Ты, Белт! Шердрада! Отсюда надо убираться.
– Это понятно, ве… Кицум, – поклонилась Клара. Перед странной и холодной силой, укрывшейся под личиною старого клоуна, она всё ещё робела. – Но куда дальше?
– Х-ха, достойная чародейка решила, что я сюда явился думать за неё? – усмехнулся Кицум, шагнув к выходу из галереи подземного храма. – Нет, даже и не надейся. Пасти других – не моя забота. Вы сами выбираете свой путь. Я могу лишь помочь самостоятельно на него вставшим.
– Изуверство, – мрачно проговорила насупленная Ниакрис. – Вы, великие, всё равно не можете без нас. Постоянно вмешиваетесь, а когда требуется слово того, кто знает неизмеримо больше всего рода человеческого, – уходите в тень, юлите и изворачиваетесь, словно вам доставляет удовольствие следить, как мы барахтаемся!
– Справедливо сказано, – серьёзно и без тени усмешки ответил Кицум. – Ты права, Лейт. По-настоящему живёте только вы, смертные. А мы… мы только следим за вами. Без вас мы – ничто, пустые оболочки, заполненные слепой мощью. Вы порождаете нас, вы делитесь с нами вашим сознанием и способом мыслить. Можно знать всё, но это безумная скука, которую мы тоже позаимствовали у вас…
– Мы? – напирала дочь некроманта.
– Согласен. Не «мы». «Я», хотя, как ты понимаешь, у меня нет права так говорить. Настоящее «я», стоящее за этой личиной, как и за множеством иных, таинственно и непознаваемо даже для меня.
– Ты – аватара, – Клара вспомнила подходящее слово. – Аватара кого-то из могущественных начал, которые…
– Можешь сказать и так. Я – лишь часть единого. Ограниченная часть. Не все возложенные на истинное мое «я» ограничения действенны для меня, но и не все возможности единого мне дарованы.
– А как появился «клоун Кицум»? – невольно оробел подала голос Тави.
– Он лучше всего подходил для моей миссии, – пожал плечами Кицум… – Старик был непрост, он слыл одним из лучших в Серой Лиге – ты знаешь, кто это такие, Тави, да и ты, Клара, наверное, тоже. Единое послало меня; осталось только выбрать нужный момент и слиться с ним. Когда пришёл бы мой черёд уходить, настоящий Кицум словно пробудился бы ото сна, найдя в себе мои богатые дары – они остались бы с ним до конца; однако он погиб, погиб на поле брани вместе с Сильвией, когда он вдвоём пытались овладеть Алмазным и Деревянным Мечами, – там, ещё в Мельине. Мне пришлось оживить и его, и девочку… до срока, приходится признать. Ну, чего замолчали? Поняли, к чему я? Достаточно расспросов, шире шаг, дорогие мои! Прочь отсюда – и к кораблям. Похож я на какого-нибудь ярла или тана, а, Раина?
– Очень похож, – заверила его валькирия. – Мы готовы идти за тобой, великий.
– Не за мной, – поморщился Кицум. – Вот за нею, он кивнул на Клару. – Я только помогу вам следовать по вами – и только вами! – избранному пути.
…Пожары в столице Клешней упрямо не занимались. Орки, как поняла боевая волшебница, тоже отступали к морю, поджигая за спиной всё, могущее гореть; но толстые каменные стены успешно противостояли пламени, оно не вздымалось могучим валом, разделяя враждующих, удальцам капитана Уртханга не удавалось отгородиться от преследователей.
Маленький отряд Клары не терял времени даром. Улицы кишели живыми мертвяками, то и дело приходилось прорубать себе дорогу; Кицум не вмешивался, однако спутники боевой волшебницы справлялись и без него. Сама же Клара щедро раздавала подарочки из своего богатого арсенала – подступавших зомби ломало, плющило, давило рушащимися стенами и внезапно низринувшимися с небес камнепадами, под их ногами трескалась мостовая, и оттуда вздымались языки испепеляющего пламени; от Клары не отставала Тави, вспомнив, что она не только воительнйца, прошедшая школу Вольных. Её заклинаниям не хватало мощи и размаха, зато разили они точнее и наповал.
…Из столицы они вышли, считай, без особых приключений. В самом деле, не считать же за таковые сотню-другую стёртых в порошок мертвяков? Алмазный и Деревянный Мечи тоже оставались в ножнах, как и заветная петелька клоуна Кицума.
…У кораблей их ждали. Сами «длинные» лениво покачивались на тёмных волнах предутреннего прилива; на песке осталась лишь небольшая горстка орков во главе с самим Уртхангом.
– Наконец-то! – вырвалось у орочьего предводителя. – А то мы уж…
– Собрались уплывать? – поддела его Тави.
– Уплывать?! – оскорбился зеленокожий мореход и аж оскалил клыки. – В умель ты, воительница? Когда воины Волчьих островов оставляли своих на поживу этим трупоходам?
– Как добыча, капитан? – окликнула его Клара.
– Хвала ветрам, поживились, – ухмыльнулся орк. – Хватит и на гульбу, и на гостинцы. Парни мои довольны, шрия Клара. Говорят, ты принесла нам удачу и тебе следует выделить двойную долю в добыче.
– Перестань, – отмахнулась чародейка, запрыгивая в лодку. – Всё своё ношу с собой, а уж от Клешней мне и тем более ничего не нужно. Пусть их золото вам лучше послужит.
– Куда ж оно денется! – хохотнул капитан. – Ну, гребите, бокогреи! Утро что-то запаздывает, но со светом, не сомневайтесь, тут окажется половина их флота. Кто хочет снова увидать Громотяг – гребите, да спин не жалейте!
Впрочем, понукать орков и так не требовалось. Вёсла трещали в сильных лапищах, вздувались бугры мышц, и струился пот.
Вскоре «длинные» хищными тенями скользнули прочь от берега, оставив за собой рассеянные огоньки пожаров.
– Эх, не удалось должную огневую потеху устроить, – посетовал Уртханг, останавливаясь рядом с Кларой, замершей возле высоко взнесённого кормового украшения. Плохо горит там всё, кирия Клара, оттого и вернуться раньше пришлось.
– Не беда, – рассеянно отозвалась чародейка. – Будет тебе ещё потеха, капитан, и совсем скоро.
– Не сомневаюсь, – осклабился орк. – Вот и пришел спросить, кирия, – где теперь веселиться станем?
Клара подавила невольное желание взглянуть на Кицума. Нет, посланник на попятную не пойдет. Надо вьбираться самим.
Восемь «длинных». Несколько сотен верных и лихих мечей, вырвавшихся из местами горящей, местами разорённой столицы Империи Клешней; они пойдут за ней Кларой, даже в самую Западную Тьму.
Куда, собственно говоря, она всё это время и собиралась.
Невольно она вспомнила своё первое появление в Эвиале, пустынный берег, странную крипту, железные плиты, разрубленную проклятой Сильвией скрижаль… Теперь-то она знает – именно с этого начался натиск Западной Тьмы на восток, именно она, Клара, вольно или невольно, открыла дорогу заклятому врагу всего сущего. Настало время вернуть долги.
Рука чародейки невольно коснулась эфесов – холод Драгнира, тепло Иммельсторна. Две противоположности обречённые на схождение, на боевое братство; мало кто из магов Долины мог даже представить такую мощь.
Хотя, конечно, «сила есть – ума не надо», как не уставал ворчливо напоминать мессир Архимаг. Что сделает Клара Хюммель, когда от воды до неба перед ней воздвгнется великий предел, сотканный из квинтэссенции мрака? С размаху рубанёт сразу и Алмазным, и Деревянннвм Мечами?
– Если кирия Клара позволит, я бы осмелился напомнить об одном острове… – негромко и почтительно проговорил Бельт, вдруг оказавшийся рядом.
– Острове? Каком острове?
– Кирия Клара размышляет, как именно она нанесёт Западной Тьме последний удар, верно? Но, если я правильно помню рассказы кирии, она ведь побывала на Утонувшем Крабе?
– Каком ещё Крабе? – Клара наморщила лоб.
– Крипта, – Бельт ещё более понизил голос. – Крипта и разрубленная скрижаль. Это ведь там, на проклятом острове… И они там не случайно!
– Ну и что? – все ещё недоумевала чародейка. – Да, мы там побывали, ещё с Сильвией. Насилу вырвались, надо сказать… А девчонка разрубила своим фламбергом стальную скрижаль, которая…
, – Именно, – прищёлкнул пальцами старый некромант. – Разрубила скрижаль, одну из многих, что сдерживали Западную Тьму. Не знаю, кто подучил её это сделать, но…
– Да никто не учил! – отрубила Райна. – Просто иначе нам было не выбраться, вот и всё. А у Сильвии ум короток. Что мешает – покрошить в капусту, чтобы не маячило, и готово дело. Кирия Клара не должна себя корить…
– Должна, Райна, должна, – хмуро отозвалась чародейка. – Я не имела права…
– Вы, уважаемые, такие вещи тут заворачиваете, что я и половины не понимаю, – фыркнул капитан Уртханг. – Скажите мне лучше – там добыча как? А войско? Но это неважно, если можно добрых зипунов набрать.
– Речь истинного орка, – рассмеялась обычно мрачная Ниакрис. – С тобой, капитан, поспорить смогли б разве что поури…
– А что? Бравые парни, по слухам; не отказался бы иметь их в команде, – не стушевался предводитель орков.
– Ближе к делу, господа, – чуть повысил голос Бельт. – Кирия Клара не уверена, что её следующий удар окажется гибельным для всеобщего врага. Наш долг – дать кирии добрый совет.
– Так, кроме тебя, никто ничего и не скажет, – пожала плечами Тави. – Я здесь вообще гость, как и сама кирия или Райна.
– Я скажу, – кивнул старый некромант. – Если где-то у Западной Тьмы и есть уязвимое место, так это там, где Она просачивается на восток.
– Ты думаешь, мы сумеем восстановить крипту? – засомневалась Клара. – Но я понятия не имею, как строились сдерживающие Западную Тьму чары, откуда в закрытом мире брались для этого силы…
– Утонувший Краб слыл местом великого зла и столь же великого ужаса ещё в мои времена, – покачал головой старый некромант. – Среди посвященных ходили самые дикие слухи. Даже поури… что-то учуяли.
– И что? – не поняла Клара. – Пусть это «место ужаса». Что нам там делать?
– Это последнее место в Эвиале, где можно противостоять Западной Тьме, оставаясь под привычным небом, ответил некромант.
– А может, для этого надо просто стереть с лица земли Империю Клешней?
– Нет, – вдруг вмешался Кицум. – Я достаточно просидел на Левой Клешне. Это странное место, дикое место, несомненно, орудие мести, там правят бал дуотты, но могущество Западной Тьмы основано не на нём. Империя Клешней – выкормыши тех, у кого хватило ума воспользоваться Западной Тьмой в своих интересах; ну, и Она, конечно, тоже своего не упустила, обратив Клешни в своё послушное орудие. Можно перерезать нити, связывающие кукловода с его марионеткой, но разве затронет это самого кукольника?
– А Утонувший Краб – затронет? – осведомилась Клара.
– Не знаю, – ядовито ответил клоун. – Сами решайте. На то вы и люди со свободной волей.
– Слышали, слышали… – проворчала Райна, неодобрительно косясь на Кицума. – Ты, великий, мне странен. Мои боги поступали прямо и открыто. Шли ли войной, заключали ли мир. Внимали молитвам верящих в них, помогали. А ты, не в обиду тебе и твоему единому будь сказано, всё больше говоришь загадками да ссылаешься на Закон Равновесия. Помоги нам, раз уж прошёл такой путь! Помоги, не играй в эти игры!
Капитан Уртханг недоуменно воззрился на старого клоуна.
– Не обращай внимания, доблестный, – усмехнулся Кицум… – Почтенная Райна шутит. Я не могу указать вам путь, воительница. Его можете отыскать только вы сами. Валькирия с горькой обидой покачала головой.
– Я не понимаю, великий. Я привыкла задавать прямые вопросы и получать прямые ответы. Я помню битву, нас разбили, но мы не покорились и не поклонились победителям; однако даже в те дни мои боги не виляли и не скрытничали. Они – наверное, все – погибли доблестно, с оружием в руках, сражаясь, как положено воинам. Почему ты избегаешь прямого пути?
– Потому что Древние Боги были свободны, – холодно ответил Кицум. – Над ними не довлели многочисленные запреты Упорядоченного. Само Сущее позволяло им многое, но потом не забыло взыскать самую высокую плату. Цена моей помощи, Райна, может оказаться непомерной. Я не хочу этого. Какой бы путь вы ни избрали, это будет лучше, чем следовать моим указаниям.
– Будь по-твоему, великий, – сдержанно поклонилась Клара. – Что ж, Бельт, если ты настаиваешь… Капитан, хватит у тебя дерзости пощипать за мягкое подбрюшье сам Утонувший Краб?
– Гррр! – оскалился орк. – Ты, кирия знала, чего попросить. Ни один из «длинных» ещё не заходил в его воды. Ни один не осмелился даже приблизиться. Ты многое просишь, кирия Клара! Но – хороша ли там добыча? Что я скажу моим удальцам?
– Скажи им, – решительно перебил Кицум, – что они найдут там богатства, какие им не по силам даже вообразить. Всё, что они называют «добычей», покажется содержимым нищенской сумы по сравнению с тем, что их ожидает на Утонувшем Крабе. Столетиями на этом острове копили золото, самоцветы и вообще всё, что возвеселит душу истинного воина. Но драка предстоит жестокая. Это так же верно, как и то, что меня зовут Кицум.
– Х-ха! Мы не испугаемся! – гордо бросил Уртханг. «Длинные» ещё не бросали якорей на рейде Краба, это так, но всё когда-нибудь делается впервые, правильно?
Кицум кивнул.
– Империя Клешней – на самом деле – управляетмя именно оттуда. Я понял это, пока оставался у них в «заложниках», хотя сидящие в столице дуотты и убеждены, что они совершенно независимы в своих решениях.
– Отлично, – пожал плечами орк. – Пусть управляются откуда хотят, лишь бы моим парням нашлось, чем поживиться. Мы, правда, не знаем тамошних вод, ни фарватеров, ни мелей, ни даже – где у них хранится казна!
– На этот счет не волнуйся, – усмехнулся Кицум. Если вы решите идти на Утонувший Краб, я помогу с навигацией.
– Для клоуна ты знаешь очень много, – Уртханг пристально взглянул на собеседника. – Может, мне следовало бы пасть перед тобою ниц и воздать почести, называя для начала хотя бы «великим», как доблестная Райна?
– Не стоит, – Кицум по-прежнему усмехался. – Свободные воители Волчьих островов не кланялись никому и никогда, разве не так?.
– Так. Но к нам никогда и не заглядывали такие гости, кому не зазорным было б и поклониться.
– И всё равно – не стоит, – настойчивее повторил клоун. – Лучше поговорим о ветрах и фарватерах, капитан.

* * *

Огромная полярная сова летела прямо на запад. Ничего не значащие для Сильвии, родившейся в Мельине, слова «Утонувший Краб» стали плотью, запахом и звуком; неведомая сила словно указывала дорогу громадной птице, сжимавшей в когтях исполинский чёрный фламберг. 
Смертный Ливень мало-помалу иссяк, излив в покорный океан свою ядовитую ярость; ничто не держало Сильвию на востоке, даже Игнациус. О мессире Архимаге она почти и не вспоминала. Куда ему теперь до неё, хозяйки несущих всеобщую гибель облаков! Достаточно лишь чуть-чуть изменить их путь… и возомнившему о себе старику придётся попрыгать.
Но сейчас перед нею Утонувший Краб. Что ж, враг ничуть не хуже прочих, а добыча может окупить всё и вся.
Белые крылья равномерно поднимались и опускались, внизу проносились тёмные волны Моря Надежд. Далеко впереди лежал пролив между Кинтом Дальним и Семиградьем, там горел памятный маяк, возле которого собирались армады Империи Клешней; мимоходом Сильвия подумала о судьбе чёрно-зелёных галер, спасшихся от Ливня.
Впрочем, какая разница. Она, последняя из Красного Арка, сметёт любого, кто встанет у неё на пути. Сильвия Нагваль не останется жутким чудовищем. Она вернёт себе свой облик. И завоюет достойное её место. Не в этом мире, так в другом, может, даже и не в Мельине, но обязательно завоюет. Ни для чего, просто так. Чтобы понять, на что она способна. Есть ли в ней вообще что бы то ни было, кроме наследства чародеев Арка и Хозяина Ливней. Может ли она обрести иной смысл существования, чем вечную войну всех против всех?
Золотой пайцзы с ней больше не было. Зловещая вещица сыграла свою роль, не то потерявшись, не то сгорев в пламени преображения. Да и к чему она, если Сильвия теперь твёрдо знает, кто она и откуда?
Правда, знание это лишь из прошлого. Куда важнее – кем она сделается в тот день, когда вырвется из этой ловушки.
Несколько раз сова замечала медленно тянущихся над океаном странных существ, заключённых в красноватые сферы из призрачного пламени, чувствовала их смертное отчаяние, их несказанную муку и могла лишь дивиться силе, втянувшей их в Эвиал. Знать бы ещё в точности, зачем…
…Сильвия миновала кинтский маяк, перед ней расстилалось Море Клешней, совсем недавно она уже пересекла его, правда, не на собственных крыльях, а на мачте имперской галеры, где по палубам бродили мёртвые солдаты в ало-зелёных шипастых доспехах.
…Однако как же всё изменилось! Хозяйка Смертного Ливня, оказывается, способна на такое, о чем Сильвия Нагваль и не мечтала. В том числе и перелететь море.
Она упрямо пробивалась сквозь ветер и дождь, когда жёсткие струи хлестали по броне из упругих перьев. Сильвия летела.
…Одна в безбрежности. Солнце опустилось в воду, сгустились сумерки, угрюмо катились волны, от берега и до берега, скованные, вопреки кажущейся свободе. Она, Сильвия, сейчас тоже в темнице, несмотря на всю силу. Так всегда бывает – чем больше тебе открыто, тем в меньшем ты, оказывается, волен. Может, действительно, настоящая свобода – она не вовне, она внутри?..
Нет! Нет и ещё-раз нет! – восставало всё в душе последней из Красного Арка. Свобода – она в том, чтобы я делала всё, что мне заблагорассудится, а остальные…
А остальные сделают всё, чтобы тебя остановить. И вот тут-то, как правило, начинается истинное веселье.
Храм Океанов остался далеко позади, но, странное дело – Сильвия по-прежнему словно чувствовала спиной устремлённые ей вслед три взгляда. Хранительница, Трогвар и эльфка-флейтистка. У них всё спокойно, и тёплые волны по-прежнему мягко накатывают на белоснежный мрамор поднимающихся прямо из моря ступеней. Пусть так всё и останется – маленький скрытый Храм, надежда и опора в печали, горе, отчаянии; грязную и кровавую работу сделает она, Сильвия Нагваль, наследница Смертного Ливня, единственная законная владелица чёрного фламберга; сейчас она испытывала даже нечто вроде горькой гордости. Она вновь сражается не за себя, и нельзя сказать, чтобы ей это уж так не нравилось.
Взмах белого крыла, ещё один и ещё, равномерный ритм убаюкивает, Сильвии кажется, что ещё немного – и она сможет спокойно заснуть в воздухе, а тело так и будет стремиться всё дальше и дальше, уже помимо её собственной воли. Круглые жёлтые глаза совы невольно смежаются, закрываются, и…
Она словно налетела на незримую стену, перья встопорщились, Сильвия едва удержалась над волнами; хорошо ещё, не выпустила от неожиданности чёрный меч.
Что это? Что такое? Почему с востока в спину вдруг задул ледяной ветер, несущий обрывки поистине великого заклинания? Сова закувыркалась, пытаясь удержаться, – злой вихрь так и норовил прижать её к пенным гребням волн и без долгих рассуждений утопить.
Напрягая все силы, она взмыла вверх, подальше от предательского моря. Ветер сделался ещё яростнее, он трепал огромную птицу, словно ребёнок мягкую игрушку; кто-то спустил стихию с узды, и что теперь…
Внизу под Сильвией прокатилась исполинская волна высотой в несколько крепостных башен, поставленных одна на другую. Так, значит, и вода тоже. Следует ли ожидать огненных извержений и сотрясений земной тверди?
Сотворено небывалое чародейство, поняла Сильвия. Сотворено эльфами, и… оно из некромагического арсенала. Поднимающее мёртвых и… и что-то ещё, вроде как призывание какой-то великой сущности… Сова покрутила головой – совсем по-человечески.
«Кажется, я начинаю опаздывать, – подумала Сильвия. – Игра началась… вернее сказать, она заканчивается. Совершены последние ходы, и каждая из сторон может поставить мат другой, и всё висит на волоске. Скорее, скорее, скорее!»
Кое-как справившись с ветром, сова с чёрным фламбергом вновь полетела на запад, но теперь уже куда быстрее.

* * *

Что ж, Игнациус. Вот и всё. Настало время отправляться в путь. В Ордосе осталось завершить последнее, совсем маленькое дельце, на которое там может не хватить секунды, когда придётся (если придётся!) драться не на живот, а на смерть.
Артефакты. Те самые, вручённые Сильвии. Проклятой девчонке они не пригодились, но мессир Архимаг рассчитывал не только на такое их применение. Ему они тоже не окажутся лишними.
Разумеется, будучи так давно в его владении, вещи не могли не получить соответствующие наговоры, позволяющие Игнациусу, когда нужно, доставить их к себе хоть с другого края мира. Лишь бы – того же самого мира, где и он сам. Последнее условие выполнялось.
«…А особенно мне пригодится, – думал Игнациус, тщательно упаковывая драгоценную добычу, – вот этот череп-черепок. Если, конечно, я не ошибаюсь. Но я же не ошибаюсь, правильно?..» 

* * *

Наступила ночь, когда достопочтенный Игнациус, мессир Архимаг, дождался-таки Динтры, сидя в полутёмной трактирной зале. «У Белого мага» считалось приличным заведением, и для щедрого гостя даже в эти тревожные времена поддерживали огонь в камине, на столе красовались нарядные тарелки со снедью и внушительный кувшин подогретого вина.
– Мой дорогой друг, – Игнациус сделал вид, что ничуть не удивлён, когда заспанный мальчишка-прислужник угодливо распахнул дверь перед дородным лекарем, сжав в тощем кулаке увесистую монету. – Я, признаться, уже беспокоился. Ведь мы же договорились…
– Я знал, что найду вас здесь, мессир. – Динтра грузно плюхнулся на лавку, протянул руки к огню, словно с мороза. – Единственное пристойное место, где еще пускают постояльцев.
– Так всё просто? – Игаациус поднял бровь. Мол, знаем-знаем, где собака зарыта…
– Именно так, – раздражённо кивнул целитель. – Мессир, если вы хотите действовать, то, честное слово, настала пора. Эвиал катится неведомо куда, и остановить это падение, боюсь, можете только вы.
– Выпейте, друг мой, – Игнациус плеснул вина в серебряный кубок, протянул его Динтре. – И расскажите мне толком, с самого начала, что же натолкнуло вас на этот вывод?
– Я пользовал раненых («Неудивительно», – подумал архимаг), среди них оказался один… дуотт по имени Даэнур. Волшебник, между прочим. Некромант, и не из последних. Он рассказал… кое-что достойное внимания. О некоем острове под названием Утонувший Краб. Вам ничего не говорит это название, мессир?
– Нет, – покачал головой Игнациус. – Признаюсь вам, друг мой, мне случилось побывать в Эвиале… очень, очень давно. Многое поменяло названия, иными сделались и языки, так что…
Разумеется, он слышал об Утонувшем Крабе. Далеко не старый в те годы Игнациус любил дальние походы и рискованные дела (разумеется, рискованные только до определённого предела). Закрытый мир (даже в ту далёкую пору) не мог не возбудить его любопытства. Тем более что закрытый-то он закрытый, однако кое-что наружу всё-таки просачивалось, слабые отзвуки и колебания незримых струн Упорядоченного. Игнациус не поленился, потратив немало времени и сил на «незаметный спуск» – Игнациус на собственной шкуре узнал, что закрытый мир почти всегда равнозначен надписи «Злая собака!» на воротах богатого купеческого дома.
Эвиал понравился ему. Ещё больше понравились, если можно так выразиться, загадочные Кристаллы и не менее загадочные их Хранители. Драконов Игнациус недолюбливал, перенеся на них немалую толику детского страха перед змеями. В сущности, кто они такие, как не змеи с крыльями, умеющие, к сожалению, метко плеваться огнем?
Архимаг Игнациус уже тогда прекрасно понимал, что с силой, способной творить подобные артефакты, ссориться не стоит, во всяком случае – без нужды. Кристаллы следовало изучить, лучше всего – в его собственной уютной и оборудованной всем необходимым лаборатории. Идеальным было бы прихватить с собой целый кристалл, поскольку его скол, конечно, обладать свойствами целого не может.
Драконов Игнациус не принимал всерьёз. В разных мирах и под разными солнцами они не раз оказывались у него на дороге – и ни разу не смогли помешать ему достичь задуманного. Архимаг самонадеянно отправился к ближайшему Кристаллу, надеясь без помех «элиминировать» его Хранителя и спокойно удалиться с драгоценной добычей. Он жестоко ошибся.
Драконы очень быстро поняли, что явился к ним в гости явно не обычный чародей их собственного Мира. Возле Пика Судеб Игнациуса встретили все девять старших Хранителей и ещё десятка три молодых драконов, не достигших полной силы.
Мессир Архимаг небрежно встал в позицию, грозно направил посох (тогда он ещё любил подобные театральные жесты) – и в этот самый миг драконы ударили. Внезапно, за считаные мгновения составив в воздухе сложную магическую фигуру: кольцо из девяти Хранителей, обвитое, словно венком, всеми младшими драконами.
Недолго думая, мессир Архимаг выпустил замораживающее заклинание, достаточно могущественное, чтобы заключить всех его противников в исполинские глыбы льда, проледенив до костей; после чего они просто разбились бы вдребезги, рухнув с огромной высоты на горные склоны.
К его несказанному изумлению, чары оказались отбиты. Кольцо драконов кружилось всё быстрее, и, не успев сплести новую волшбу, Игнациус почувствовал, какой мощи ответ готовят ему разъярённые Хранители.
…Мессир Архимаг никогда не сделался бы многоуспешным, хоть и некоронованным правителем Долины, не умей он мгновенно оценить силу противника. Хранители ещё помнили, наверное, тех, кто создал их Кристаллы; кровь драконов кипела, она была горяча и молода. И мессир Архимаг понял, что сейчас самым благоразумным станет отступить. Магические существа сами по себе, драконы Эвиала оказались вплетены в опутавшую весь мир сеть магических потоков, их ярость была яростью неба, ветра, моря и света; и Игнациус, в свою очередь ловко прикрывшись фантомами, поспешил убраться восвояси. Сотворенных им призраков драконы разносили в пыль одного за другим, и мессир Архимаг проникся к Хранителям (или, правдивее будет сказать, к их силе) изрядным уважением… После этого он надолго оставил Эвиал в покое. Не забывал, о, нет, мессир Архимаг никогда не забывал ни одной своей неудачи. Но хватало других дел и других врагов, драконы-Хранители мало-помалу отступили далеко в тень. В конце концов, Игнациус мог ждать, сколько ему заблагорассудится.
– Очень жаль, – Динтра даже не посмотрел на бокал с вином, огляделся, зачерпнул воду из кадушки, напился. – Потому что нам следует немедля отправиться туда. Там – центр заговора дуоттов, их мести всему людскому роду.
– Войны меня сейчас занимают мало, – нахмурился Игнациус. – Люди и нелюди воюют с незапамятных времён. Всех войн не предотвратить, любезный мой Динтра.
– Я знаю, – холодно кивнул целитель. – Но эта война – особая. Змееголовые нашли способ выпустить на волю Западную Тьму. Сами же они, насколько я понял, будут пытаться вырваться из обречённого Эвиала. Каким именно образом – пока непонятно.
– Очень интересно, – с деланым равнодушием бросил Игнациус. – И что же это за способ? Готов ручаться – совершенно варварский, с обилием никчемушных жертвоприношений и так далее и тому подобное. Бьют тараном туда, где хватило бы лёгкого толчка, если, разумеется, толкнёт мастер.
– Как именно они откроют Ей путь – я не знаю, – процедил Динтра. – Но тот дуотт не лгал.
– А, гм, нельзя ли мне расспросить этого самого дуотта?
– Нет, – отрезал лекарь. – Он умер.
– Каа-аакая досада, – откинулся Игнациус. – Ну, друг мой, даже не знаю, что вам и сказать. Кидаться куда-то, на другой край света, и всё потому…
– Хорощо! – перебил Архимага Динтра. – А что у вас в планах? Куда бы вы хотели направиться, мессир? Ведь если я правильно помню наш не столь и давний разговор, то главная цель – покончить с Падшими – не исключала и помощи этому несчастному миру в избавлении от Западной Тьмы?
– М-м-м… совершенно верно. Разумеется, у меня есть детальный план, но, друг мой, я ведь говорил вам, что не могу обсуждать его открыто?
– Я помню, – насупился целитель. – И я готов следовать за вами, мессир, но, повторяю, эта угроза не терпит отлагательств. Её следует парировать немедленно и без проволочек, иначе действительно произойдёт катастрофа.
– Любезный Динтра, я со всей серьёзностью готов отнестись к вашим известиям, – Игнациус кивнул, – однако, согласитесь, менять все планы и намерения только потому, что вам что-то рассказал какой-то умирающий дуотт… а вдруг он лгал? Вдруг хотел ввести нас в заблуждение? И почему он вообще решил, что ему следует открыться именно вам, дорогой целитель?
– Я пытался спасти его, – угрюмо бросил лекарь. – Каким-то образом дуотт понял, что я – не обычный ордосский костоправ. Он почувствовал, что я… в общем, моё происхождение не осталось для него секретом.
– Вот даже как? – поднял брови мессир Архимаг. – Он раскрыл вас, друг мой? Умирающий чародей самого обычного мирка в считаные мгновения раскусил опытнейшего мага Долины, негласного главу Гильдии целителей?.. Только не надо про Ирэн Мескотт, я-то знаю, как она на вас смотрит, – вообще говоря, последняя сентенция не имела ничего общего с действительностью, но Игнациусу сейчас,требовалось вывести из себя замкнутого и обычно немногословного лекаря.
– Именно так, – Динтра и глазом не моргнул. – Он был сильным чародеем, этот дуотт. Очень жаль, что он скончался, вы, мессир, безусловно, многое почерпнули бы в беседе с ним.
– Однако он умер, – Игнациус с трудом сдерживал раздражение. – Умер, и теперь вы предлагаете нам…
– Разве я когда-нибудь обманывал вас, мессир? Да и зачем бы мне делать это? – с укором воззрился на Архимага старый целитель.
– Не обманывали, не обманывали, – Игнациус впервые ощутил неприятный холодок в груди. Это он собирался вывести Динтру из себя! Это ему полагалось выуживать истинные намерения своего визави из оброненных в горячности фраз! А получается-то, что допрашивают именно его, Игнациуса, и как элегантно у Динтры это получилось! – Вы меня – нет, а вот дуотт вас – мог.
– Мессир, смею сказать, что это не первая смерть пациента у меня на руках. Я слышал множество последних признаний, проклятий, угроз или благословений и, хвала великим силам, научился различать правду и ложь, неважно, звучат ли они из уст человека или нелюдя. Дуотт не лгал. Заговор существует. Западной Тьме вот-вот откроют ворота.
– А этот дуотт ничего не говорил по поводу тех существ, коих мы, что ни ночь, видим над Эвиалом?
– Нет, – Динтра смотрел прямо в глаза мессиру Архимагу, и Игнациус невольно поёжился, настолько твёрд и холоден оказался этот взгляд. – Это, судя по всему, нечто новое.
– То есть вы не можете сказать, входят ли они в так называемый «заговор дуоттов», или нет?
– Не могу, – признался Динтра.
– Понятно… ну что ж, друг мой, дайте мне чуть-чуть подумать.
– Конечно, мессир. Мне выйти?
– Ну что вы, друг мой, как такое вообще могло прийти вам в голову?! – Игнациус счёл за лучшее всполошиться и вообще продемонстрировать смущение. – Прошу вас, никуда не надо выходить. Мне надо лишь сосредоточиться…
Динтра молча кивнул и присел к столу, занявшись давно остывшей снедью.
Гурман и любитель экзотической кухни даже не требует ничего разогреть? – лишний раз отметил про себя Игнациус. Нет, любезный Динтра, ты не тот, за кого себя выдаёшь… Ладно. Сосредоточиться и в самом деле не помешает.
Итак, заговор дуоттов. Вполне согласуется с тем, что он, Игнациус, видел в Империи Клешней, во всяком случае, ничему не противоречит. Но почему этот дуотт оказался настолько словоохотлив? Почему выдал человеку, пусть и лекарю, этот величайший секрет своей расы? С какой стати? В последние мгновения жизни вдруг взыграла совесть? Или ему просто стало донельзя обидно умирать? Может, соплеменники отвергли его, может, он сделался изгоем – едва ли обычный дуотт вот так запросто получил бы место в Академии Высокого Волшебства, оплоте людского чародейства, тем более что люди и дуотты наверняка воевали и не один раз?
– Как вы думаете, дорогой друг, почему всё-таки этот дуотт решил вам открыться? Почему выдал тайну, не унёс с собой в могилу? Едва ли он испытывал какие-то особые симпатии к людскому роду?..
– Он не питал симпатий к людскому роду, это правда, но ещё меньше – к самой идее подобного мщения, – тотчас отозвался Динтра.
– А как тогда он стал обладателем столь бесценных сведений? Он вёл жизнь изгоя, разве не так?
– Так, – кивнул целитель. – Его изгнали как раз после того, как он не согласился с изначальным планом.
– Не согласился с изначальным планом, – Игнациус иронически поднял бровь, – и его оставили жить?
– Дуотты не лишают жизни себе подобных. Так, во всяком случае, сказал мне Даэнур, и я ему верю. Вдобавок он был сильным магом, его так просто было не взять. Потому-то он и пошёл на службу к людям – стены ордосской Академии служили надёжной защитой.
– А почему же не признался раньше?
– План не исполнялся, и дуотт надеялся, что никогда и не начнёт исполняться.
– Погодите, друг мой, эти змееглавцы, они что, бессмертные, словно эльфы?
– Нет. Но жить могут очень и очень долго. Вдобавок Даэнур, не забывайте, мессир, был очень знающим некромантом. Он мог бы отодвигать собственную смерть ещё не одно столетие. По его словам, он ждал «посланца».
– Очень интересно, – сквозь зубы процедил Игнациус. – Что ж, если принять это как данность…
«…А что, вполне возможно. Эти дуотты, судя по всему, весьма злопамятная публика. Могли затаиться на тысячелетия, никакой иной цели, кроме мести, похоже, уже не осталось. Что ж, допустим. Поверим, что дуотт распознал в Динтре чужака – потому что если всё это выдумал сам целитель, то с какой целью? Заслать его, Игнациуса, на Утонувший Краб наводить там порядок? Кому это может потребоваться? Падшим? – Тут губы мессира Архимага сложились в ядовитую усмешку. – Очень возможно. Но это означает, что приманка заглочена и ему осталось только подсечь добычу».
Его план допускал, что Падшие узнают о его намерениях. Допускал он и то, что они решали самолично покарать злоумышленника, тем более что они, хоть и Падшие, а силёнок у них хватит на сотню таких, как Игнациус. Разумеется, если б у него хватило глупости принять бой на их условиях, а не на своих.
«Но где Клара Хюммель? Если я всё рассчитал правильно, – думал Игнациус, – ей сейчас прямая дорога именно к Западной Тьме. Молодецки рубить «проклятый Мрак» Иммельсторном и Драгниром вместе. Эхо разнесётся далеко, Падшим придётся вмешаться. Вмешаться и явиться сюда. Они никуда бы не делись, потому что Мечи иначе не покинули бы Эвиал. Даже если Динтра – их прислужник, и посредством Читающего сообщал им о каждом моём шаге, Падшим некуда деваться. Или смириться с утратой Мечей – или рискнуть всем. Не сомневаюсь, что они выбрали бы второе. Слишком долгое время прошло с их падения, и доселе ничего подобного Мечам так и не появилось. Предел терпения есть у всех, даже у богов, тем более – у богов бывших.
Нет, я не допустил ошибки, – самодовольно думал Игнациус. – И как ни мала вероятность того, что Динтра – слуга именно лишившихся трона божеств, я учёл и её. Они – в воронке, а я могу спокойно ждать, когда настанет наконец время привести в действие мою западню. Однажды я потерпел поражение в Эвиале, я не добрался до его Кристаллов, но я изучил этот мир вдоль и поперёк, разумеется, сохраняя полное инкогнито и не предпринимая никаких, гм, шумных действий. Да, мною подготовлены и другие капканы, подобные этому, но Эвиал – один из лучших. Здесь всё случится, может, и не надёжнее, чем в других, но уж точно громче. Разнесётся по всему Упорядоченному.
А если выполнима окажется вторая, скрытая часть моего плана, о которой я не сказал Динтре ни слова, – вот тогда я и одержу победу, полную и окончательную.
Но сейчас – никакой суеты, только спокойствие. Неведомый мне маг, стягивающий своё чудовищное стадо к Утонувшему Крабу, мог бы, конечно, спутать мне карты. Мог бы, не имей он дела с Архимагом Игнациусом».
На самом деле это только увеличивает шансы на успех второй части.
Чародей глубоко вздохнул, утишая яростно забившееся сердце.
Спокойно, Игнациус. Твоё мщение близко, как никогда. Так не испорти же всё ненужной спешкой. Что ж, если Динтра – прознатчик Падших, то тем более сделаем так, как он просит. Он ведь не понимает, что этим только увеличит мои шансы на успех.
– Что ж, друг мой, раз вы настаиваете, то мои планы могут и подождать, – галантно поклонился Игнациус. – Утонувший Краб, вы говорите? А хоть где это?
Динтра молча полез за пазуху, извлёк оттуда внушительных размеров свиток, развернул.
– Вот Ордос. А вот это – тот самый Утонувший Краб. У последнего предела, – палец целителя упёрся в небольшой островок возле самого обреза карты. – Вы ведь сможете открыть туда прямой путь, верно, мессир?
– Неужто вы сомневаетесь, друг мой? А, кстати, ваш подопечный, Читающий, где он?
– Присоединится к нам, как только мы отправимся в путь, – коротко отмолвил Динтра.
– Ну, что ж… – Игнациус поднялся, с хрустом потянулся, всем видом показывая, как ему тяжело. – Ваше желание, любезный мой целитель, – закон. Я открою нам дорогу. Зовите вашего Читающего.

* * *

«Учитель молчит, – мрачно думал Хаген, наблюдая за манипуляциями Игнациуса. – Хотя Читающий уверяет, что передал донесение сразу, как только я ему продиктовал. Не оценил? – нет, невозможно! Значит, наставника что-то отвлекло. Притом настолько важное, что он не нашёл даже секунды ответить ему, Хагену.
Значит, скорее всего там идёт бой. Настоящий бой, как тогда, на Хединсее, когда его атаковали Алчущие Звёзды или Лишённые Тел. Знать бы только, с кем…»
Тогда враг был известен. Сейчас Учитель с Ракотом бьются как будто с тенью. Почти каждое столкновение заканчивается нашим успехом, а положение всё хуже и хуже. Ямерт и остальные Молодые Боги благоразумно не показываются, а Познавший Тьму всегда считал, что разыскивать их и сводить с ними счеты – пустая трата времени, Закон Равновесия может оказаться на стороне проигравших. Мол, особого вреда причинить они всё равно не смогут. Ага, не смогут, как же… Будь его, Хагена, воля, он поступил бы с Молодыми Богами так же, как в бытность свободным таном поступал с трусами, показавшими спину в бою. А Закон Равновесия… лучше уж один раз попотеть, открывая порталы и выводя обитателей из рушащихся миров, чем терпеть этот кошмар, разрастающуюся войну непонятно с кем, непонятно из-за чего… Во всяком случае, Эвиал они не получат, Игнациус вполне пригодится, если этому хитровану дать хорошего пинка и устроить так, чтобы ему пришлось драться за его драгоценную шкуру. Учитель строго-настрого запретил Хагену вмешиваться, но в крайнем случае Голубой меч погуляет вволю.
…Какое-то, время ушло на сборы и дорогу по ночным улицам спящего Ордоса, но вот наконец оба мага и Читающий оказались на пустынном морском берегу. По дороге Игнациус болтал, не умолкая, рассказывая о своих «научных изысканиях», – Хаген слушал вполуха, не сомневаясь, что почти всё, им услышанное сейчас – хитро сплетённая ложь. Мессир Архимаг что-то наверняка разнюхал, но делиться этим с лекарем Динтрой отчего-то не торопится. Что само по себе говорит о многом.
– Утонувший Краб, вы говорите, друг мой? Что ж, можно и туда, – бормотал Игнациус, скупыми и быстрыми движениями вычерчивая на залитом лунным светом песке, октаграмму. – Драка предстоит горячая, ничего, сдюжите, дорогой целитель?
– Сдюжу, – отозвался Хаген голосом толстого лекаря. – Иначе…
– Да-да, конечно, мир погибнет и всё такое прочее, скучающе протянул мессир Архимаг. – Ничего, мы постараемся этого не допустить. В случае чего, любезный Динтра, держитесь, пожалуйста, у меня за спиной. Не думаю, что у вас в арсенале имеются, м-м-м, особо опасные боевые заклятья.
– Меня и мой меч вполне устроит, мессир, – не сдержался Хаген и тотчас прикусил язык. Хорошо ещё, что Игнациус вновь отвлёкся на свою фигуру и слушал его невнимательно.
– Что ж, вроде всё готово… Открываю прямой путь, друг мой, и да поможет нам… гм… всё, что только может!
Берег опустел.
Где-то в славном городе Ордосе тоскливо взвыли бродячие псы.

* * *

– Не к добру это, – предводитель орков опустил бронзовую подзорную трубу. – Слишком уж тихо. Словно весь мир остановился!
Клара молчала, стоя на самом носу «длинного». То, что происходит что-то странное, она почувствовала уже давно. Судя по орочьим картам, переход от Левой Клешни до Утонувшего Краба потребовал бы немало времени; здесь приходилось бороться с противными ветрами и течениями, однако море оставалось подозрительно спокойным, и узкие корабли, подняв на рассвете прямые паруса, весь день летели по почти зеркальной глади.
– Ветер есть, а волн нету, – заметил Бельт. – Нас словно заманивают…
– Небось зубы-то себе пообломают, если сожрать надеются, – беззаботно отмахнулась валькирия. После возвращения Кицума она, похоже, не сомневалась, что ныне, присно и во веки веков отряд кирии Клары совершенно непобедим.
…А над головами в темнеющем небе всё плыли и плыли самые диковинные страховидлы, заключённые в сферы из тонкого пламени. Все они тянулись на юго-запад – именно к Утонувшему Крабу, как теперь понимала Клара.
Бельт оказался совершенно прав, предложив – назовём это так – отправиться туда.
«А ведь я была там, – терзалась Клара. – Но… убейте меня, не выглядел тот берег как „обитель зла“! Совершенно обыкновенный остров, море ласковое и тёплое…»
– И почему же, если обитатели этого острова настолько могучи и зловольны, – почему сами не уничтожили крипты? – последние слова она в задумчивости произнесла вслух.
– На этот вопрос легко ответить, – Кицум встал рядом, небрежно опёрся о борт. – Крипты ставили отнюдь не профаны. И от таких, как хозяева Утонувшего Краба, они защищены очень хорошо. А вот от таких, как Сильвияя…
– Ты думаешь, вел… Кицум, – поспешно поправилась Клара, – что девчонке внушили эту мысль?
Клоун покачал головой.
– Нет. Это стечение обстоятельств, с выгодой кое-кем использование. Вы бы и впрямь не выбрались из Эвиала не разруби Сильвия ту злополучную скрижаль.
– Но, Кицум! Ты же был с нами. Неужто ты не нашёл бы способа…
Собеседник Клары грустно усмехнулся.
– Знаешь, почему я – или подобные мне – всё еще странствуют по Упорядоченному? Потому что посылающее нас Единое не знает всего. И не может знать по определению. Будущее не открыто никому, мир вечно меняется – следовательно, вечно изменяется и знание о нём. Можешь мне поверить, Клара – я не знаю, как решить ту загадку.
– Но мы собирались… – пролепетала растерянная чародейка, – мы чуть не отправились за тридевять земель, и…
– Возможно, это оказалось бы наилучшим исходом, – грустно промолвил Кицум. – Вся неистовая круговерть, втянувшая в себя и Эвиал, и Мельин, началась именно с удара чёрным фламбергом. Если честно, я готовился к долгому пути на восток, но… – он развёл руками, – всё решилось, как ты помнишь, гораздо быстрее.
– Что нас ждёт на Утонувшем Крабе? – не удержалась Клара.
– Бой, – ни на миг не замешкался Кицум. – Бой, перед которым померкнет даже ваша схватка с козлоногими – когда великий Мерлин принёс себя в жертву и подарил вам победу, а всему Мельину – жизнь.
– Великий Мерлин? – недоуменно нахмурилась Клара. – Я встречала это имя… но в таком странном месте, что ты даже и не поверишь…
– Вот я-то как раз и поверю, – усмехнулся Кицум. – Имя знаменитое, кто бы спорил. Отголоски его разнеслись очень, очень далеко, по всему Упорядоченному, проникнув даже в те миры, где отродясь не бывало никакой магии.
– Да, именно так, – кивнула Клара. – Я прочла о великом чародее Мерлине в книге… в одном диковинном мирке, где и впрямь – ты прав, Кицум! – отсутствует магия.
– Откуда ж там тогда взяться легендам о великом чародее? – удивилась Тави.
– Это мечта, – негромко отозвался Кицум. – Это вечные мечта и боль тамошних обитателей. Они слышат музыку сфер, они чувствуют – хоть и не все – струящиеся мимо них потоки животворящей силы. Но от магии их мир отгорожен наглухо. Одна из величайших загадок Упорядоченного. Кстати – как может существовать жизнь в закрытых мирах, куда не проникает великая река?!
– Может, всё-таки как-то проникает? – осторожно предположила Клара, ощущая себя словно на последнем экзамене.
– Именно, – кивнул Кицум. – Как-то проникает, но так, что не взаимодействует с плотью закрытого мира. За исключением того, что дарует жизнь тем, кто его населяет… Впрочем, простите меня. Я заговорился. Любая маска надоедает и прирастает к лицу. Порой так хочется поговорить… от лица Того, чья часть есть я, извините за корявый оборот. Поделиться знанием. Ведь я – не Он, мне понятны желания и стремления тех, кто меня окружает, у меня – память Кицума, который ведь был не только безжалостным ассасином Серой Лиги, но и отцом – в Мельине у него осталась дочь.
– Постойте, погодите! – Тави схватила Кицума за руку. – Мой учитель! Это ведь он принёс себя в жертву, когда мы дрались с козлоногими! И он говорил мне, что его зовут Акциум, а никакой не Мерлин!..
– У великого Мерлина, главы Совета Поколения, было много имён. И жизнь его никогда не походила на прямой и светлый путь, – поколебавшись, ответил старый клоун. – Тебе посчастливилось учиться у него, Тави, ты стала его последней ученицей… сама не зная, что это такое и что значит.
– А что же это значит? – тотчас выпалила мельинская воительница.
– Для этого мне придётся рассказать вам, кто такие Истинные Маги, откуда они пошли, кто учредил их Орден и как возник Совет Поколения, – ухмыльнулся Кицум. Боюсь, не хватит и жизни, чтобы поведать обо всём с должными подробностями.
– Ну хотя бы без подробностей! – хором взмолились Клара и Тави.
– Без подробностей… Без подробностей вы не поймёте. А излишнее знание, лишённое этих самых подробностей, часто становится опасно для его обладателя, – назидательно проговорил Кицум. – Поэтому скажу лишь, что, помимо обычных чародеев, волшебников или же колдунов – людей, эльфов, гномов, орков или детей иных бесчисленных рас, обладающих талантом направлять свободнотекущую силу согласно своему желанию, есть… вернее, были… хотя и прошедшее время тут не совсем правильно… в общем, существа, которых принято называять Истинными Магами. Истинные они потому, что магия средоточие их сущности, их плоть и кровь, и они вольны принимать любой облик, какой только пожелают. Они порою мелькают в сказаниях разных миров, но… В громадном большинстве эти Маги не имеют ни матери, ни отца, хотя в их сообществе со временем стало принято оставаться в человеческом облике, особенно, когда они собирались вместе.
– И у них появились мужчины с женщинами? – жадно выпалила Тави.
– Именно.
– А как решилось, кто стал кем? И откуда они всё-таки возникли? И как это – не имеют ни отца ни матери?! – мельинка забрасывала Кицума вопросами.
Клоун с шутливым отчаянием потёр лысину и принялся говорить – да настолько сложно, запутанно и витиевато, что Клару пробил пот от усилий понять говорящего.
Что-то о потоках животворной магии, где возникают (как, почему, отчего?..) какие-то «возмущения». О том, как эта сила взаимодействует с «материей» (почему, например, оживают люди и все им подобные, а скалы остаются скалами?), о том, что возникает необходимость «сбалансировать рассогласование», а поскольку «природа не терпит пустоты», то и возникают наделённые сознанием сущности, обладающие куда большим, чем иные, «сродством» с животворной магией, способные управлять этой силой, поворачивая мир вокруг себя (тут Клара поняла, что ум у неё натурально заходит за разум – как это можно «поворачивать мир вокруг себя»?!); толковал Кицум и о том, что «неоднородности исходных возмущений» обусловлены всеобщим и великим разделением сущего на два начала – светлое и тёмное, лёгкое и тяжёлое, мужское и женское. В соответствии с этим главным принципом среди Истинных Магов и появились мужчины с женщинами. Клара могла только поразиться, узнав, что Истинные Маги, оказывается, не обладали бессмертием. Одно их поколение в свой черед сменялось другим, хотя по человеческому счёту могли проходить тысячи лет. Поёжилась она, узнав о запрете на деторождение у магов Поколения – одно-единственное дитя у двух Истинных с неумолимостью приходящей к простым людям смерти отправляло всех Магов, включая отца и мать ребёнка, в небытие. Уходили Поколения и другими способами, преображённые богами, владыками Сущего, уставали сами от вечной работы, обретая иное существование… Этого Клара тоже не могла понять – как это они «уставали», обладая таким могуществом? Да ей бы хоть малую толику – уж она бы развернулась! Взять хотя бы то знаменитое восстание Безумных Богов, после которого сгинул бесследно Витар Лаэда, отец непутёвого Кэра, сделавшегося, похоже, самым настоящим некромантом… хорошо, что бедная Аглая этого не видит. Ох, придётся ей врать, если, конечно, она, Клара, выберется из этой заварухи с Мечами и Западной Тьмой… Истинные Маги недолго оставались одиночками. Опыт покупался дорогой ценой, между ними частенько вспыхивали истребительные войны, миры горели и рушились, и равновесие нарушалось ещё сильнее. Мало-помалу создался Орден, упорядочивший все дела магических Поколений. У его истоков стояли Молодые Боги, только-только взявшие в свои руки верховную власть над Упорядоченным, выиграв Боргильдову битву (Раина, не таясь, закрыла лицо ладонями).
Создавались законы, впоследствии названные Законами Древних. Запрет на убийство одного Истинного Мага другим, запрет на прямое же убийство простых смертных, закон об учениках, закон о воспрещении творения…
– А как же эти законы приводились в исполнение? – опять вылезла Тави. – Это было как у нас, людей? Нарушил – и ничего, если не поймали?
– Сильна ты спрашивать, малышка, – усмехнулся Кицум. – С Законами Древних получилась знатная история. Архивы Поколений утверждали, что это – прямое действие, то есть если оный закон запрещал убийство Мага другим, то ослушника ждала немедленная кара, «причиняемая самой магией». Потом это как-то если не забылось, то отошло на второй план, а судить и карать стал Совет Поколения. Его решения подтверждались магическими действиями. И так было, пока не случился мятеж Ракота, ставшего Владыкой Тьмы. «Сама магия» его не покарала, и засучить рукава пришлось его сородичам. А когда не вышло и у них, за дело принялись Молодые Боги… Впрочем, восстания Ракота – это уже совсем другая история, – решительно оборвал сам себя Кицум. – Вдобавок… – Он вдруг осёкся, запрокинул голову, и глаза его расширились.
Клару словно ожгло ледяным кнутом. Ни разу она еще не видела, чтобы Кицум хоть чего-то устрашился. Но сейчас на лице старого клоуна был написан самый настоящий ужас.
Посланец загадочного Единого смотрел в залитое тьмой небо, где сейчас вспыхнула яркая золотистая звезда. Через мгновение от неё к земле потянулась золотая лестница вниз по которой к земле неспешно двинулась человеческая фигурка, с головы до ног окутанная тёплым охристо-шафранным сиянием. Несмотря на огромное расстояние, можно было разглядеть каждую деталь одеяния: каким-то чудом фигурка разом оказывалась и далеко, и близко. – Спаситель, – услыхала Клара потрясённый шёпот Кицума. – Не думали, не гадали… сидели себе да ждали… дождались…
– Ч-что? Что это такое? – Голос Тави чуть дрогнул. Она тоже помнила те злые мельинские дни, когда все только и ждали, что конца света вкупе с пришествием Спасителя. Однако там, в Мельине, у Него что-то сорвалось. Зато получилось в Эвиале.
– Пророчества исполнились, – Кицум сжал кулаки и с отчаянием посмотрел на Клару. – Его призвали. И теперь…
Воцарилась тишина, лишь едва слышно плескалась вода за бортом. На спускающегося Спасителя смотрели все, от Клары Хюммель до последнего гребца. Смотрел капитан Уртханг, его кормчие, десятники и сотские, смотрели спутники самой Клары!
– Вот так, – Кицум с трудом взял себя в руки. – Я обещал вам славную драку, верно? Ну так всё выйдет еще интереснее.
– Спаситель… никогда в Него не верила, – призналась Клара. – А что, если Он явился, так это…
– Конец Эвиала, – со злостью отрубил Кицум, снова подняв взгляд на сияющую фигурку. – Конец того мира, что мы знаем.
– Конец… конец… – зашептались орки.
– Э-э, мил человек, – резко и тоже зло вмешался Уртханг. – Ты говори, да не заговаривайся. Не бывает такого, чтобы конец наставал, а ты только и мог, что оселедец грызть. Руки тебе на что даны? Меч на боку просто так висит?.. Мы, на Волчьих Островах, подобное не раз уж слыхали. Кто нас только не пугал! И непременно «концом света». Мол, если мы не покаемся и не станем исправно церковную пятину выплачивать, худо нам станет уже сейчас, при жизни, ну, а про «после смерти» и говорить не приходится. Так что не болтай зря. Видывали мы всякое, и не такое тож.
– И не такое тож? – глаза Кицума сузились. – Ты, орче, храбр, знаешь, с какого конца за меч браться, а я тебе скажу, что ещё никто, ни один во всём мире, где таких мест, как Эвиал, больше, чем снежинок вашей зимой, не додумался, как можно остановить Спасителя после того, как Он уже вступил в мир. Никто не заставил Его повернуть назад. И потому думаю я, что…
– Что надо нам торопиться сделать своё дело здесь, – с прежней злостью перебил Кицума предводитель орков, глянув на спускающегося Спасителя и сплюнув за борт.
– И то верно, – медленно сказал Кицум, в упор посмотрев на капитана. – Если успеем.
– Успеем, – тот не моргнул глазом. – Если на вёсла приналечь.
– Не томи своих перед делом, – угрюмо посоветовал Кицум. – Он ещё долго спускаться станет. Это ж только видение, не взаправду.
– А раз видение, то что и говорить о нём? – отрубил Уртханг. – Пусть себе видится. А мы ещё зипунов соберём. Нам они никогда не лишни.
– Никогда… не лишни… – только и повторил Кицум, после чего надолго замолчал.
«Длинные» шли ходко. Сквозь незнакомые воды, где могли грозить и отмели, и рифы – потому что перед ними зловещей стеной уже поднимались скалы недалёкого берега. Утонувший Краб.

* * *

Сердце ещё колотилось от пережитого ужаса, но крылья уже уверенно несли полярную сову высоко над грозно-тёмным морем, меж гребнями голодных волн и плотной пеленой непроглядных туч, когда на востоке вспыхнул золотистый свет. Громадную птицу не швырнуло, не закрутило, как в тот раз, когда её настиг отзвук могущественного некромагического заклинания; нет, она спокойно могла бы лететь дальше, но в воздухе её словно остановила чья-то невидимая рука. Когти едва не разжались, драгоценный фламберг только чудом не полетел в морскую бездну.
Девочкой Сильвия читала запоем – всё, что попадалось под руку. Хроники Империи, смутные эльфьи пророчества, сборники баллад и сказок – всё. Не исключая и Священное Писание. В Спасителя она никогда всерьёз не верила, мол, это – для простонародья, и повествование о Его деяниях для неё оставалось просто ещё одной сказкой со страшным концом. Ясно ведь, что Спасителя выдумали те, кто слаб, кто до одури боится смерти и потому придумывает себе какое-то «посмертие», «возмездие» и прочий возвышенный вздор. Почитать об этом долгим зимним вечером, забравшись с ногами в уютное кресло подле камина, – отчего бы и нет, а вот верить… Сильвия уже тогда считала себя «не такой, как все». Маги смотрят смерти прямо в глаза и побеждают её знанием. Достаточно высоко поднявшийся волшебник может избегать естественного конца очень, очень долго, пока сам не устанет от этого бытия. И это вполне устраивало честолюбивую наследницу Красного Арка.
Хм, Спаситель! Может, где-то Он и есть. Но если Ему вздумается наложить лапу на неё, Сильвию – ей найдётся, чем ответить. Уж она-то не станет падать ниц, не станет ползать на коленях и умолять, – нет, она встретит судьбу лицом к лицу.
Золотое сияние притягивало и манило, казалось, от него невозможно отвести взгляд. Трепеща крыльями, как никогда бы не смогла обычная сова, Сильвия забилась, отчаянно пытаясь сдвинуться с места – напрасно.
Она видела, как с небес протянулась почти бесконечная лестница и одетая в плащ фигурка неторопливо стада спускаться.
Что это такое или, вернее, кто это такой, девушка поняла сразу. Имя, над которым она слишком часто смеялась, которое она слишком легко сочла глупой слезливой сказкой, утешением для простонародья, и даже чудеса, на которые способны были служители Спасителя в Мельине, ни в чём её не убедили. Мало ли что…
Но теперь она только и могла, что зряшно хлопать обессилевшими крыльями. С раскрывшихся небес струится мягкое сияние, огнистой чертой пролегла лестница, и по ней спускается Он, истинный господин и судия, явившийся, чтобы положить предел грехам человеческим.
Сильвия едва не лишилась контроля над преобразующим заклинанием, ещё немного – и она перекинулась бы обратно в человека прямо над безбрежным морем.
И что теперь делать? Поворачивать назад, ко Храму Океанов? Зачем, для чего? Сидючи там, ничего не изменишь. Нет, лучше уж следовать изначальному плану.
Но внутри уже свернулась, основательно устроившись в желудке, холодная змея страха. Спаситель… Спаситель… если Он таки есть, так что же, получается, верны и те исполненные чудовищных предсказаний книги, где трактуется о конце сущего по Его, Спасителя, воле?
Если верить этим книгам, то сделать уже ничего нельзя, даже вымолить «прощение» – и то невозможно. Спаситель признавал лишь тех, кто «уверовал» в Него до Второго пришествия.
Нет! Нет и ещё раз нет! Она, Сильвия Нагваль, последняя из Красного Арка, она не станет валяться в ногах и вымаливать жизнь. Если это её последний бой, то пусть пеняют на себя земля и небо! Пусть-ка этот Спаситель отправляется спасать засевших на Утонувшем Крабе, потому что совсем скоро небо над их головами лопнет, пролившись Смертным Ливнем; пусть узнают, что такое ярость его Хозяйки.
Сова выгнулась немыслимым образом, выставляя перед собой остриё чёрного фламберга, что было сил взмахнула крыльями, бросаясь на невидимую преграду; лезвие зашипело, словно и впрямь погружаясь в нечто бесплотное, и мгновением позже Сильвия освободилась.
…Она дала себе зарок не оглядываться, однако тотчас его и нарушила. Протянувшаяся от небес до земли золотая лестница оставалась, как была, фигурка спускалась нарочито медленно, однако она всё же спускалась.
Что случится, когда Спаситель окажется внизу, Сильвия не хотела даже гадать.

Интерлюдия III

Розовый кристалл в пальцах Хедина, Познавшего Тьму, ожил, когда сам Новый Бог почти потерял надежду. Кристалл адаты Гелерры, если отказаться от неуклюжего и не везде почитаемого имени «гарпия».
– Повелитель! – Крылатая дева стояла на одном колене, но смотрела прямо, и дивные антрацитовые глаза сияли. Мой повелитель, мы настигли врага и вступили в бой. Нас штурмуют, весь мой полк в бою. Это то, что мы искали, повелитель! Мир из одних зелёных кристаллов, всё остальное – мираж, иллюзия, почти неотличимая от реальности! Повелитель, надо спешить, надо обрушить на них последний удар, и победа будет полной! Мы приковали их к себе, не даём поднять головы, но…
Когда ты оказываешься очень высоко, где на тебя устремлено множество глаз, то первое, чему учишься, – это не дать им ни разочароваться, ни обмануться.
– Не сомневался ни на миг в тебе, Гели, – улыбнулся Познавший Тьму. – Надави на них как следует. Изо всех сил. Помощь придёт, но пусть они подумают, что за твоими плечами – вдесятеро сильнейшая армия.
– Я исполню волю повелителя. – Адата вся подалась вперёд и вверх, словно в молитвенном экстазе. – Прошу лишь о милости – поспешить со штурмом, они не должны уйти!.
– Они не уйдут, Гели, не сомневайся, – в этом Познавший Тьму не лгал ни на йоту.
Крылатая дева – в кристалле – обернулась, глянув куда-то себе за спину. – Вновь штурмуют, повелитель. Мы выдержим, но…
– Если гордая Гелерра говорит, что она «выдержит но» – значит, пора поднимать остальные полки, – решительно перебил Хедин. – Пусть они атакуют. Не обороняйся, ударь сама. Всем, что имеешь. Но и не зарывайся, конечно. Впрочем, что я. Ты сама всё это знаешь.
– Знаю, повелитель. И не подведу, – гарпия решительно вскинула точёный подбородок. Кристалл погас.
Адата выполнит порученное, горько подумал Хедин Ещё одна пешка, живая, мятущаяся, влюблённая – снимается с доски. Ход сделан, противник принял мою жертву. Теперь дело за Эйвилль. Ей тоже пора отозваться, как велено. Неужели я таки ошибся в ней? И это после стольких приготовлений, после того, как напоил собственной кровью…
Познавший Тьму застыл неподвижно, вперив взгляд чуть мерцающий розоватый кристалл. Ну же, Эйвилль, ну!..
Он почти уже слышал её голос, уже почти убедил себя, что видит разворачивающуюся картину, чёрные волосы эльфки-вампира, её снежно-белые игольчатые клыки однако Эйвилль молчала.
Где допущена ошибка? Где сорвалось тщательно задуманное? Кто ссамовольничал, кто позволил себе выйти за пределы намеченного для них?..
Удалось составить такой замечательный план, закопать его концы так глубоко, что ничего не заподозрил даже Ракот – он ведь только прикидывается наивным варваром, играя натурами; и вот, пожалуйста, опять что-то срывается, идёт прахом.
«Впрочем, – досадливо морщась, подумал Хедин, – после того как самый первый твой план превратился в свою противоположность и вместо того, чтобы стать вровень с Молодыми Богами, ты оказался вместо них – нечего особенно и гордиться собственными стратегическими талантами».
Итак, Эйвилль молчит. Гелерра держится из последних сил, но это уже не имеет никакого значения. Его враг решил не отступать, как он это неизменно проделывал, а принять бой. Что ж, ему же хуже. Если он полагает, что сможет выиграть у Хедина, одолев горстку подмастерьев Познавшего Тьму…
Стоп. А не кажется ли тебе, Познавший, что всё это донельзя напоминает твоё собственное восстание? То самое, после которого ты сказал брату – мол, будем ждать, пока не найдётся кто-то достаточно дерзкий, чтобы свергнуть нас самих? Но откуда взяться этому претенденту?..
Новые Маги, конечно же. Первое, что приходит на ум, – потому что Молодым Богам нипочём бы не додуматься до подобного образа действий. Нет, Ямерт и другие пошли бы напролом, имей они достаточно сил. А Новые Маги – когда-то злые, испорченные дети, не прошедшее инициации поколение, так и не ставшее Поколением с большой буквы. Один раз им уже преподали урок; после чего всё долгие века оставалось вполне спокойно. Чем занимались подопечные Чёрного, Хедина не очень занимало – в дела Новых Богов их младшие сородичи не лезли, и вообще старались не попадаться на глаза.
Может, стоит приглядеться к ним повнимательнее? Но уж очень тщательно они прячутся, уж слишком изощрённая магия идёт в дело. Нет, скорее всего всё же не они.
Методом исключения остаётся опять же единственная возможность.
Дальние. О них Хедин размышлял постоянно, и от бесплодных умствований даже его, Бога, начинали мучить головные боли. Он почти не сомневался, что сейчас сражается именно с ними – но это «почти» никак не помогало. Наверное, Сигрлинн смогла бы рассказать больше – у неё самой случилась некая персональная война с Дальними, и боролась она с ними не без успеха.
Сигрлинн… запретное имя. Ты не дрогнул, Познавший Тьму, когда отказался даже поверить в то, что брандейцы могут держать волшебницу в заложниках. Ты не сомневался – это блеф, проигравшие хватались за соломинку, тщась отсрочить неизбежное. Сейчас ты не можешь раздавить точащего сердце червя сомнений. А что, если…
Да нет, нет, невозможно. Сигрлинн исчезла, и за все бесконечные годы твоего «правления» и «власти над Упорядоченным» ты не нашёл и малейших её следов. Следы прежних Поколений отыскались, а вот твоя возлюбленная сгинула бесследно.
Оставь и мысль об этом, Познавший Тьму. Твоя неуверенность, твои колебания слишком дорого обойдутся Упорядоченному. Исходи из того, что противостоишь Дальним, и…
Но ты и без того исходил именно из этого. Ничего не добившись в итоге – не значит ли это, что пора сменить изначальную предпосылку?
Теряя терпение, Хедин совеем по-человечески двинул кулаком по подлокотнику. Кирддин по-прежнему исходил кровью, по-прежнему открывались порталы, и быкоголовые воины с великолепно презрительным мужеством шли на верную смерть; захватить с собой кого-то из подмастерьев Познавшего Тьму им удавалось весьма редко. Так почему же ты молчишь, Эйвилль? Почему?..
Сильные и жёсткие пальцы впились в розоватый кристалл так, что он, казалось, вот-вот покроется паутиной трещин. Хедин наклонился совсем близко к магической вещице, вперяя в неё горящий взгляд. Насколько ж было легче, когда он сам ходил на штурм логовища Бога Горы, добывая для Хагена Голубой Меч! А теперь сиди и до рези в глазах пялься на тобою же сработанный кристалл и жди, пока другие, не ты, сделают то, что прежде ты не доверил бы никому, даже Хагену, лучшему из своих Учеников, настоящих Учеников, не то, что нынешние подмастерья…
Стой, ты несправедлив. Та же Гелерра – разве она не достойна?
Не достойна. Настоящий Ученик раскусил бы его замысел. Настоящий Ученик выполнил бы просьбу наставника, однако не преминул бы задать соответствующий вопрос. Как задал его в своё время другой Хаген из Тронье, приближённый королей Бориса, прежде чем отправиться в почти безнадёжный поход к Аттолесу.
Гелерра вопроса не задала. Она свято верила обманувшему её Богу. Бог решительно двинул её через всё игровое поле, и впрямь – словно тавлейную фигурку. Фигурка живая и не хочет умирать, но готова, если такова окажется воля повелителя… Нет, она – не ученица. Подмастерье. И не больше.
Но, может, это твоя вина? Может, ты мало верил им? Или просто не представлял себе настоящего Ученика без его Зерна Судьбы?
…Время грохочущим потоком проносилось мимо застывшего Мага, ставшего против собственной воли Богом. Хедин ждал.

* * *

– Ну и что теперь, Ульвейн?
Аррис устало коснулся пальцами лба. На боевой перчатке из тонковыделаннои кожи осталась кровь, повязка сползала, рана никак не затягивалась, несмотря на всю магию.
– Стоять и умирать, Аррис, – спокойно отозвался второй эльф. – Приказ аэтероса ясен и недвусмыслен. Держаться до последнего. Отвлечь козлоногих на себя, чтобы не рвались в глубь Мельина.
– Не смешно ли умирать ради людей, а, Ульвейн? – криво улыбнулся Аррис. Тот лишь покачал головой.
– Мы умираем не ради людей, а ради всего Упорядоченного. Ради наших сородичей в том числе.
Его собеседник только сплюнул и вскинул лук. Огненная стрела пронзила темноту, где-то у подножия холма рухнуло пробитое насквозь тело козлоногого, рыжая шерсть немедленно вспыхнула.
– Отличный выстрел, – хладнокровно прокомментировал Ульвейн. – Ты должен быть доволен, Аррис. Мы выполнили приказ аэтероса. Пробивались в пирамиды. Гасили их магию. Собрали на себя, наверное, всех тварей, сколько их ни есть в Мельине. Заставили перебраться на нашу сторону Разлома. Истребили неисчислимые количества – а, как мы с тобой знаем, даже Неназываемый не может мгновенно восполнить их потери, особенно среди тех, кто способен думать и говорить. Мельин получил передышку. А мы… что мы. Аэтерос найдёт других. Но и нас не забудет. Ты ведь знаешь, что он ведёт летопись всех своих учеников? Что в его замке есть тайный храм, где на стенах имена тех, кто сложил головы, выполняя его слово? Что он, не жалея сил, делает всё, чтобы мы смогли вернуться?..
– Ты себя уже похоронил? – огрызнулся Аррис, выпуская вторую стрелу. И вновь – короткий всхрап, тупой удар тела о землю и быстро разгорающееся пламя.
– Нет, и не собираюсь. Но готов ко всему. – Ульвейн казался совершенно спокойным, словно его нимало не волновала собственная участь.
Отряд их занимал вершину плоского холма; сквозь траву поднимались составленные кольцом древние камни, покосившиеся и обильно поросшие мхом. Когда-то здесь звучали гимны, немудрёные, но чистые. Людское святилище, ещё из тех времён, когда учение Спасителя не успело распространиться по Мельину. Здесь был родник – древняя, почти утратившая силу магия вытягивала наверх воду из глубинных жил. Несколько дубов окружали каменное кольцо, на ветвях, словно птицы, устроились эльфы-лучники.
А внизу, у подножия, бесилось живое море. Здесь собрались тысячи и тысячи козлоногих, наверное, и впрямь со всего Мельина (во всяком случае, так хотелось верить Ульвейну); твари не переступали некой невидимой черты, словно ожидая команды, которую начальствующие всё не торопились отдать. Время от времени или эльф-лучник отпускал тетиву, или гном-стрелок нажимал на спуск неуклюжей, но убийственной даже издалека магической бомбарды, и тогда очередная тварь падала; остальные пятились, скрываясь в темноте.
Небольшой отряд, приведенный Ульвейном на помощь Аррису, оказался в полном окружении. Подмастерья Познавшего Тьму показали, что их не зря облекли доверием, их путь устилали трупы козлоногих; десяток выжженных изнутри пирамид – и твари Разлома ринулись на дерзких, забыв обо всём прочем. Приказ аэтероса выполнен, теперь оставалось только выбраться прочь из этого мира – однако дверь в Межреальность оказалась забита наглухо. Неведомая магия всё тех же козлоногих, как решили Аррис с Ульвейном. И теперь ни отправить гонца, ни дозваться до аэтероса иными средствами.
Что осталось? Стоять и умирать. Оттеснённые от Разлома, отброшенные от пирамид, они захватят с собой ещё великое множество козлоногих, но рано или поздно отряд погибнет, просто похороненный под этой живой лавиной.
– Как-то… неправильно, брат Ульвейн, – Аррис опустил лук. Стрелять в тёмное море рогатых тварей – всё равно, что кидать камушки по гребню накатывающейся волны.
– В смерти эльфа никогда не было ничего правильного.
– Не так, – возразил Аррис. – Когда погибаешь во имя великой цели. А цель аэтероса – именно такова.
– Тогда о чём ты?
– Уж больно легко мы угодили в ловушку. Привыкли, что козлоногие давят нас числом, а они сманеврировали, зашли нам в спину, отрезали отход. Вот это и неправильно – там всё больше и больше тех, кто может думать. И не хуже нас с тобой. Вот этих бы умников и… – эльф выразительно провел по собственной шее.
– Достойно, – одобрил Ульвейн. – У меня даже есть план. Но он… гм… не очень оптимистичен.
– Чего уж, выкладывай, – усмехнулся Аррис.
– Последнее и всеобщее «кольцо», – Ульвейн в упор взглянул на собрата.
– А, – Аррис понимающе кивнул. – Самое простое и самое последнее средство. Один ба-а-альшой фейерверк и из нас, и из них. Хорошо прожаренное жаркое. Да, впечатляет. Если Мельин уцелеет, об этом «извержении» станут слагать легенды. Превратят в какую-нибудь «битву огненных великанов».
– Тебе б самому легенды писать, – хмыкнул Ульвейн. – Так что, согласен, брат?
– Нет, – вдруг ответил тот. – Это действительно последнее средство. Аэтерос учил нас не совершать необратимых поступков. Встать в «кольцо» и учинить здесь «пляску пламенных духон» мы всегда успеем. А вот вырваться и вывести отряд…
– Хватит уже, – поморщился Ульвейн. – Судьбу надо принимать, не унижаясь. Нам никуда отсюда не деться. Мы можем прорваться, но окружение тотчас же замкнется вновь. И аэтерос…
– Никогда не бросит нас, – с неколебимой уверенностью отрезал Аррис. – Подождём ещё. В конце концов, воды у нас хоть и в обрез, но хватит.
– Как скажешь, брат-храбрец, – пожал плечами Ульвейн. – Я понимаю, обидно проигрывать тупым козлоногим, но…
– Никаких «но». Аэтерос нас не оставит. Я не «верю», я знаю!
– Аэтерос, конечно же, не оставит. Но и он не всесилен, никогда не пытался себя выставить таковым. А отвлекшись на нас, он может не успеть в какое-нибудь другое место, где его вмешательство может действительно решить всё.
– Посмотрим, – упрямо бросил Аррис. – Сто восемь солнечных кругов моего собственного мира я служу аэтеросу, и он ещё ни разу не оставил кого-то из наших без помощи.
– Верно. Но даже он не всегда успевал. За те триста восемьдесят солнечных кругов моего мира, что я служу аэтеросу.
Аррис не ответил. Одним лёгким движением вспрыгнул на вершину древнего молитвенного камня, прижал пальцы к вискам…
Отлично видевшие во тьме козлоногие разразились дикими воплями, и это тоже было новым – раньше в бой они ходили молча, словно немые. Сейчас же под холмом словно бесился огромный зверинец, где выли, ревели и улюлюкали на все лады.
– У-у, х-хады рогатые! – в сердцах гаркнул кто-то из гномов, прикладываеь к бомбарде. Огнеброс швырнул пламенный шар прямо в гущу забывших осторожность козлоногих, магия развернула пылающее прокрывало, мгновенно испепеляя плоть и кости.
– Ульв! – Аррис резко присел на корточки, скручиваясь, словно от боли. – Это… аэтерос!.. Он говорит: «Держитесь! Помощь идёт!»

* * *

«Наверное, я всё-таки ничему не научился за все минувшие века, – горько размышлял Хедин. – В частности, такому нужному для любого полководца делу, как бестрепетно отправлять полки на верную смерть, если это потребно для общей победы. Вернее, когда-то я это умел, особенно в пору Ночной Империи. А потом – разучился, наверное, так. Я не хотел приближать к себе подмастерьев, не желал новых Учеников, потому что после Хагена я бы не смог жертвовать ими спокойно и хладнокровно. Вот и сейчас. Аррис и Ульвейн выполнили приказ, но покинуть Мельин не могут. Они стянули на себя огромную массу козлоногих, те больше не рвутся в ещё населённые смертными области; и, по безжалостной логике войны, отряд Ульвейна стоит там и оставить, до тех пор, пока его полностью не уничтожат. Во всяком случае, это даст немалый выигрыш во времени.
Но, с другой стороны, у меня достаточный резерв. Я берёг эти полки для решающего удара, но, чтобы открыть окружённым дорогу из Мельина, хватит и сотни подмастерьев. Аррис с остальными вырвется на свободу, а козлоногие хлынут обратно на восток…»
Хедин решительно поднялся, открыл шкатулку чёрной кости (не выкрашенной в чёрный цвет, а тёмной изначально), не глядя, вытянул крупный, в кулак, алый кристалл.
Н-да, тоже мне, Новый Бог, уповающий на подобные штуковины, чтобы его услышали…
– Аррис!
Ну конечно же, эльф слушал. В отличие от Ульвейна, который, похоже, пал духом и приготовился к «геройской смерти».
– Аррис, слушай меня внимательно…
И, разумеется, в этот самый момент ожил кристалл Эйвилль.
Хедин на миг сжал зубы – так, чтобы захрустело. – Аррис, помощь идёт. Но вам надо удерживать козлоногах во что бы то ни стало!
– Мы понимаем, аэтерос, – донеслось из глубины алого кристалла. – И исполним порученное, мы…
Лёгкий треск. Багряно-блестящие грани покрылись трещинами, и кристалл рассыпался лёгкой рубиновой пылью.
Ничего не поделаешь.
– Арбаз!
– Повелитель, – низкорослый гном едва не повалил походный шатер – настолько широки были его плечи в узорчатой броне.
– Бери свою сотню и отправляйся в Мельин. Аррис и Ульвейн в ловушке. Вы были нужны мне совсем для другого, но эльфы…
– Мы их вытащим, – прогудел бородач, ударяя кулаком в ладонь. – Эльф да гном – навеки вдвоём, как у нас говорят.
– Придётся поспешать, – Хедин поднялся. – Один удар – и всё. И назад. Помни, что вы, гномы-чародеи, мне очень понадобитесь, и совсем скоро, потому что мы на пороге последнего штурма.
– Знаем, гаррат[повелитель]. И не подведём. Эти рогачи даже не поймут, откуда им вжарили.
– Ой, не хвались, гноме! – усмехнулся Познавший Тьму.
– Не буду, гаррат. Кланяюсь низко и прошу позволения отбыть.
– Отбывай. Как исполнишь, подай весть и возвращайся. Немедленно!
– Всё понял. Не подведу.
Полог опустился, Познавший Тьму со вздохом позволил себе откинуться в кресле. Да, Арбаз не подведёт. Редкий самородок, невероятная удача – гном с врождёнными способностями к магии, да такими, что эльфы только зеленели от зависти. По крупицам, по множеству разных миров собиравший свою избранную сотню гномов, кто, как и он сам, обладал изначальным даром. Они гордо именовали себя «полком», эти одиннадцать десятков гномов, а равны были десяткам тысяч обычных воителей. Их Хедин действительно берёг. Они способны были повернуть ход даже безнадёжно, казалось бы, проигрываемого сражения. Всё. А теперь – Эйвилль.
…Вампирша стояла на одном колене, низко склонив голову, так, что великолепная волна волос свободно лилась до самой земли.
– Повелитель.
– Я ждал твоего слова, Эйвилль.
– Твоя воля исполнена.
– Ты нашла отнорок?
– Повелитель всё знает наперёд, – вампирша всё так же оставалась на одном колене и не поднимала глаза. – Его воля исполнена.
– Ты на редкость некрасноречива сегодня, Эйвилль.
– Не о чем рассказывать, повелитель. Гелерра всё сделала за меня, осталось только проследить, куда побегут эти негодяи. Я готова явить повелителю всё увиденное мною.
– Жду с нетерпением, – откликнулся Хедин. Ну, заглотили ли вы мою приманку, Дальние?
По-прежнему не поднимая головы и словно страшась взглянуть Познавшему Тьму в глаза, Эйвилль слегка шевельнула пальцами. Видение сменилось, явив Хедину отряд Гелерры.

* * *

…Её полк втянулся в битву весь, не осталось даже малого «боевого запаса», последней сотни, что повелитель учил всегда держать наготове, как бы скверно ни обстояли дела в передней линии. Оказалось, что враг мог атаковать не только ордами тупоумных монстров, послушно бредущих на убой. Выяснилось, что эти создания тоже умеют швыряться огнешарами, и до неприятного метко. Над головами замелькали крылатые существа, наподобие драконов, но со змеиными телами; им навстречу устремились Репах и его сородичи.
На «земле» (ибо какая ж это земля, видимость одна, натянутая поверх зелёных кристаллов) подмастерья Хедина дружно нажимали на упрямо атакующие орды. В ход пошла вся магия, какой только владели соратники Гелерры. И простое стихийное волшебство, и куда более утончённые заклятья, заставлявшие тела чудовищ лопаться, или кости вспыхивать прямо внутри облекающей их плоти. Кто-то насылал безумие, заставляя страшилищ слепо кидаться друг на друга, кто-то просто выжигал им глаза. Креггер не выпускал раскалившийся огнеброс; перед гномом раскинулась чёрная, по-настоящему выжженная дотла пустыня.
Согласно слову Учителя, Гелерра велела своим «надавить». Восемьсот бойцов Хедина способны распылить огромные армии и обрушить стены самых неприступных крепостей, но сейчас бой шёл равный, магия столкнулась с магией. И адате, как и некоторым другим, особо искусным в защитной волшбе, пришлось не столько разить недругов, сколько прикрывать своих, отбивая градом сыплющиеся чужие заклинания.
Гарпия парила высоко над утёсом, ставшим настоящей твердыней её отряда; выполняя приказ, соратники покидали надёжное прибежище, кое-где схватываясь с чудовищами чуть ли не врукопашную. Призрачные фигуры «пастухов» на заднем плане только колыхались и покачивались, отнюдь не спеша приближаться.
Прикрывая друг друга когда заклятьем, а когда – щитом, подмастерья Хедина отбросили тварей от подошвы скалистой громады. Наступать дальше означало растягивать и без того негустую цепь, и Гелерра приказала построиться клином. Призраки маячили со всех сторон, и куда наступать, было решительно всё равно.
…Со стороны казалось, что светлый клин рассекает неподатливую тёмную массу, кипящую, словно варево в котле, то и дело вспухающую огнистыми пузырями. Крылатые соратники Гелерры развернули сотканную из пламени сеть, накрывая ею одного змеедракона за другим. От горизонта мчались новые, но далёкие сперва фигуры призраков-исполинов неуклонно приближались.
Нельзя сказать, что этот прорыв ничего не стоил. Не все огненные шары летели мимо соратников адаты, не всегда тёмные клыки захватывали лишь воздух; сама Гелерра покрылась копотью до самых кончиков длинных маховых перьев.
Но всё-таки они наступали, и настал момент, когда кольцо призраков вдруг стало таять; до ближайшего оставалась лишь сотня-другая шагов, но хозяева мира зелёных кристаллов не приняли честного боя. Их орды разом повернули и ринулись наутёк, не обращая внимания на рвущие их ряды прощальные огненные подарки от воинов Хедина.
Гелерра поняла, что может умереть от счастья – вот прямо сейчас, немедленно, в миг своего величайшего триумфа. Победа! Враг бежит! И две сотни её наблюдателей, конечно, теперь уж его не упустят. 

* * *

– Они ведь упустили их, верно? – негромко спросил Хедин, в упор глядя на коленопреклонённую (в видении) вампиршу.
– Повелитель всё знает наперёд. Враг, что естественно, смог закрыться от них. Но не от меня. О моём существовании он даже не догадывался. Я видела их исход, повелитель. Смиренно являю его для вашего суда.
Теперь Хедин видел весь мир, как он предстал глазам Эйвилль, – невинный шар, сине-бело-голубой с примесью зелёного и коричневого. За пределами воздушной сферы, там, где начиналось не просто пространство, а сама Межреальность, появился зеленоватый туман, он уплотнялся, пока не появились четыре десятка сотканных из этой мглы призраков, медленно проплывших мимо невидимой для них упырицы.
– Это они, повелитель. Дальние, если я правильно вас поняла. Эманации неведомой силы, не нуждающиеся в телесных воплощениях. Я могла заметить их, но не более. Сомневаюсь, что сила вампира способна причинить им хоть какой-либо вред.
– Однако они отступили перед Гелеррой, – заметил Хедин.
– Только так их и можно одолеть – разрушая их логовища. Их самих, боюсь, не уничтожить никак.
– Интересная мысль, благодарю тебя, Эйвилль. Итак, ты смогла проследить их исход?..
– До их иного убежища. Мирка под названием Эвиал.
Хедин не удержался. На миг зажмурил глаза, откинулся на спинку.
– Замечательно. Превосходно, Эйвилль. Твой долг оплачен и забыт. Награда не заставит себя ждать.
– Лучшей наградой мне уже стала похвалу и прощение повелителя… – ещё ниже опустила голову Эйвилль.
– Не скромничай. Ты сможешь обратить новую, гм, адептку – взамен погибшей Артрейи.
– Благодарю щедрого повелителя… но каковы будут дальнейшие приказы? Я готова сама отправиться туда и…
– Не стоит, Эйвилль, не стоит. Ты заслужила отдых. А в названный тобой мирок я сподоблюсь сходить сам, да и Ракот тоже не промедлит. Тебе стоит вернуться в Кирддин, к своим, и ожидать там дальнейших распоряжений.
– Слушаю и повинуюсь, великий Хедин!
– До скорой встречи, Эйвилль.
Видение прервалось, и Познавший Тьму позволил себе одну, исчезающе краткую усмешку. Капкан готов захлопнуться.
Эвиал. Что ж, понятно. Придумано ловко, что и говорить. В самом деле, пришло время тряхнуть стариной и вновь испытать на деле, так ли тверды границы Закона Равновесия.
Осталось отдать последние распоряжения остающимся в Кирддине подмастерьям и устроить всё так, чтобы тот же Арбаз, если надо, мигом бы оказался в Эвиале. Это непросто, особенно помня, что за мир этот самый Эвиал…

* * *

Рыцари Ордена Прекрасной Дамы отличались множеством добродетелей. Сказать по правде, каждый из них мог служить истинным их образцом во всём, кроме терпения. Непонятный Ракоту не то след, не то намёк на оный – и закалённые вояки словно лишились рассудка. Они не ели и не пили, они падали на колени перед братом Хедина, умоляя ускорить их и без того безумно-быстрый марш. Ракоту оставалось лишь вразумлять их, упирая на то, что к решающей битве они должны подойти свежими, а не вымотанными до предела, как сейчас.
Дорога от Зидды до Эвиала не изобиловала событиями; Ракот старался двигаться как можно более скрытно.
…Чёрная глобула закрытого мира, словно драгоценная жемчужина в раковине, обрамлена неярким мерцанием иных слоев бытия, что не видны даже странствующим по Межреальности магам Долины. Ракот остановился. Осмотреться, приглядеться… пригляде… – что такое?!
Почти непроницаемой агатовой брони Эвиала больше не существовало. Вместо неё – какое-то испятнанное прорехами решето, словно весь мир послужил мишенью на состязании лучников. Чья-то мощь, явно сравнимая с силой самих Новых Богов, превратила запертый от ненужного любопытства мир в проходной двор. Но как, когда, зачем?..
Последний вопрос, впрочем, можно было и не задавать. Иначе его, Ракота, просто не оказалось бы здесь.
– О-очень интересно, – вслух протянул бывший Владыка Тьмы. – Господин командор!..
Рыцарь с достоинством приблизился, лишь слегка поклонившись. – Что говорят ваши чувства насчёт Прекрасной Дамы?
Выдубленное, иссечённое глубокими и резкими морщинами лицо немолодого рыцаря внезапно дрогнуло.
– Мы… утратили след, сударь.
– Вот даже как? – поднял брови Ракот. – Что ж, примите моё самое искреннее сочувствие, командор. Надеюсь, что…
– Орден Прекрасной Дамы помнит свой долг и свои обеты, – отчеканил рыцарь. – Я жду приказаний, сударь.
– Приказания будут простые – спускаемся в этот мир и берём за глотку тех, кто устроил это безобразие в Зидде… стойте! Командор?! Вы видели?..
Разумеется, они видели, видел весь отряд, не исключая обозников.
Возле чёрного, испятнанного пробоинами щита медленно разгоралась золотая искра. Сияние становилось всё ярче, так, что рыцари не выдерживали, отворачиваясь и набрасывая забрала. Искра неспешно погружалась, словно тонула в окружившей Эвиал тёмной глобуле, и из множества прорех тотчас брызнули всё те же золотистые лучи. Командор Ордена упал на колени, его примеру последовали многие другие рыцари; лишь Ракот остался стоять, в бессильной ярости сжимая кулаки.
– Вот оно, значит, что… решил опередить нас, нищеброд?!
– Сударь, не стоит так отзываться о Спасителе, – в шёпоте командора слышался неподдельный страх.
– Что?!. – презрительно бросил Ракот. – Ты боишься? Ты – и чего-то боишься, присягнувший Прекрасной Даме рыцарь?
– Я не боюсь ничего, посягающего на меня с мечом или же с заклинанием, – командор справился с собою, голос звучал бесстрастно. – Но Спаситель превыше всего этого, сударь и господин. Не стоит искушать Его.
– Кто ещё думает так же?! – проревел Ракот, обводя остальных спутников тяжёлым взглядом. Ему никто не ответил.
– Молчание – знак согласия… Что ж, моего дела в Эвиале никто не отменял. Вы пойдёте со мной, благородные рыцари?
– Пойдём, – не колеблясь, ответил командор, поднимаясь с колен. – Орден верен слову. Но, господин, должен сказать вам прямо, без увёрток – вы, быть может, и выберетесь из Эвиала. Мы, простые смертные – нет.
«Не самая вдохновляющая речь перед битвой, что и говорить»… – мрачно подумал Ракот.
– Откуда такое уныние, друзья? – громко обратился он к молчаливым рыцарям. – Разве Орден Прекрасной Дамы когда-либо отступал? Разве он…
– Мы не отступали и не отступим! – с неожиданной резкостью прервал Ракота командор. – Ведите нас в бой, повелитель. Дайте лишь каждому немного времени написать свой завет.
– Последние послания идущих в безнадёжную схватку? Не рано ли, командор? Не забывай, что с вами есть я!
– Власть Спасителя огромна. С тех высот, на коих пребывает повелитель, она, быть может, и не кажется таковой. Однако мы, смертные, видим всё как есть, – упрямо ответил старый рыцарь.
– Воля ваша, – махнул рукой Ракот. – Я не Ямерт, чтобы все думали со мною в унисон. Пишите свои заветы, но я ручаюсь – очень скоро вы сами над ними посмеётесь.
Командор только поклонился и отошёл.
Бывший Повелитель Тьмы остался стоять, сжав кулачищи и мрачно глазея на золотистый свет, рвущийся из прорех в чёрном покрывале Эвиала.
Спаситель. Снова ты. Что ж, на сей раз наши дороги пересеклись как раз вовремя. Этот мир тебе не достанется, и я сам встану с тобой лицом к лицу, если, конечно, ты не поспешишь сбежать, как в прошлый раз. Мельин спасся от тебя своими собственными силами, Эвиалу, как видно, повезло меньше. Небось тут тоже исполнились какие-нибудь «пророчества Разрушения».
К Неназываемому всю эту дрянь! Честное слово, с каким удовольствием я лично притащил бы тебя, Спаситель, связанного, и швырнул бы в эту вечнораспахиутую пасть, спихнув в устремляющийся к нему навстречу поток новосотворённой пустоты, которую чудовище всё пожирает и пожирает, никак не в силах насытиться. Эх, мечты… Что ж, мы у цели. Мешкать теперь тем более нет резона.
– Оставьте обоз. Идём налегке, – резко бросил Ракот.
Кому из них заступить дорогу? Спасителю – или тем кто распоряжался в Зидде?
Ракот колебался недолго. Разумеется, честь первым скрестить мечи с ним, как-никак Владыкой Мрака, пусть даже и бывшим, принадлежит Спасителю. Твари из Зидды никуда не денутся, их логово найдено, завалено, чтобы крысы теперь не разбежались.
Нет, он встретит Спасителя. Как и обещал, лицом к лицу. Осталось немногое – послать весть брату Хедину. Едва ли Познавшего Тьму это обрадует, но – они ведь оба всегда знали, что настанет день, когда им придётся столкнуться со Спасителем и ни Он, ни они не смогут шагнуть в кусты, растворившись на воздусях, подобно тому, что проделал их недруг в последнюю встречу.
Орден Прекрасной Дамы молча повиновался. Рыцари построились в боевой порядок, щёлкали скобы взводимых арбалетов, болты вкладывались в направляющие желобки, Ракот, прищурившись, всматривался в раскинувшийся перед ним мир – сквозь прохудившееся тёмное покрывало смутно угадывалась золотая лестница, протянувшаяся от небес до самой земли.
Спаситель, похоже, обожает обставлять своё появление словно провинциальный трагик на балаганной сцене; чтобы все видели и падали ниц. Золотая лестница – что может быть банальнее? «И безвкуснее», добавил бы Хедин, но вопросы изящных искусств оставим Познавшему Тьму. В свою бытность истинным Владыкой Мрака Ракот тоже не чурался монументальности, гордой и аскетичной, так ценимой стекавшимися под его знамёна воинами; случалось и ему устраивать торжественные церемонии в мирах, признавших его власть и давших ему свои полки; но ничего подобного он никогда не допускал. А вот Спасителю всё равно, и падающим сейчас ниц в Эвиале золотая лестница не кажется ни нелепой, ни тем более смешной.
Рыцари Прекрасной Дамы дружно ударили мечами в щиты; командор протрубил в рог. Таиться не имело смысла, такую сущность, как Спаситель, не захватишь врасплох.
Межреальность стремительно таяла, вокруг сгущались небесные сферы Эвиала, осталась позади испещрённая рваными дырами чёрная оболочка; Ракот и его рыцари парили, медленно опускаясь вниз, на землю, кою последователи Спасителя так любили именовать «грешной», хотя в чём может быть виновата она, вечнорождающая и всеобщая Мать?
…Вести от Ракота Познавший Тьму выслушал с каменным спокойствием. Все дороги сходятся и все пути сплетаются. Его враги всё рассчитали, учли всё мыслимое и немыслимое, кроме одного – что он, Хедин, может сам дёргать их за ниточки, пусть не всегда угадывая, но заставляя плясать под собственную дудку.
И вот, пожалуйста – Спаситель. Именно в том мире, который Дальние, бесспорно, выбрали для последнего сражения. Не приходилось сомневаться, враг ждёт, что Новые Боги сами устремятся в битву. Весы дрогнули, перевес на стороне Дальних, и Закон Равновесия обязан благоволить «истинным хозяевам» Упорядоченного. Всё правильно, а появление Спасителя только подстегнёт их к действию – похоже, Дальним прекрасно известно, какого мнения оба Новых Бога об этой силе, беззастенчиво хозяйничающей во вверенной их попечению вселенной.
Что ж, мы и вправду пойдём вперёд, устремимся со всеми силами; мы слепо сунем голову в западню и станем ждать, когда капкан захлопнется.
И только тогда возомнившие о себе призраки поймут, что такое истинная мощь Новых Богов. Да, придётся повозиться с последствиями. Но уж лучше потом открывать порталы из обречённых миров и творить на скорую руку новые, уже не предназначенные для поглощения утробой Неназываемого, чём бездействовать и видеть, как смертоносная зелёная плесень расползается всё дальше и дальше по Упорядоченному.
Ракот, разумеется, счастлив. Он ждал этого невесть сколько лет. Схватиться со Спасителем сделалось его заветной мечтой; Владыка Тьмы рассчитывал наконец-то встретить равного противника. Что ж, пусть Ракот наступает. Он, Хедин, не замедлит последовать за ним.
Познавший Тьму в последний раз окинул взглядом остающееся в Кирддине войско. Выглядит внушительно, его вполне достаточно, чтобы удерживать быкоглавцев и не дать им вмешаться в том же Эвиале. С самим Хедином уходили лучшие; сотня гномов под командой Арбаза последует за ними, едва только выручит отряд Арриса и Ульвейна в Мельине.
Этого дня ты, Познавший Тьму, тоже ждал бессчетнье годы, как и Ракот – встречи со Спасителем. Если твой план верен – а он верен – то очень скоро ты избавишься от обоих врагов, вечных нарушителей Равновесия.

* * *

Летняя ночь в Мельине не слишком длинна. Наученные горьким – хотелось бы верить! – опытом козлоногие оттянулись дальше от подножия холма, оказавшись вне досягаемости большинства боевых заклятий хединских подмастерьев. Аррис и Ульвейн вместе обходили караульных; большинство бойцов дремало, пользуясь затишьем. Эльфы обычно не спят, как люди, но магия высасывает силы так, что не остается ничего, кроме как замертво свалиться на землю, прямо где стоишь, и заснуть, даже не успев смежить веки.
Отряд взяли в плотную осаду. Казалось бы, что тут такого? Магия ведь не исчерпывается, она не кончается, в отличие от стрел или провизии – верно, но только на первый взгляд. Никакой маг не сможет творить один огнешар за другим, он устаёт так же, как и Обычный воин, сражающийся со щитом и мечом. Ночной отдых восстановит силы, но если враг будет атаковать беспрерывно, от рассвета до заката и от заката до рассвета, то не сдюжат даже подмастерья Новых Богов.
Козлоногие ждали, и эльфы-командиры знали, чего именно. Ночь жила, в отдалении слышался топот, топот, топот – сотни и тысячи копыт топтали многострадальную мельинскую землю: твари Разлома копили силы для решительного штурма. Громадное большинство из них не доживёт до следующего дня; но смерти для них словно бы и не существовало.
– А если выбить начальствующих? – вполголоса размышлял Аррис… – Кто-то ведь должен гнать в бой эту орду! Сплести заклинание…
– Отыскивающее умеющих думать или хотя бы говорить? – хмыкнул Ульвейн. – Заманчиво, но, боюсь, формулу нам так быстро не вывести.
– Просто отвратительно, почему ты вечно прав? – буркнул Аррйс, останавливаясь.
– Потому, что старше тебя и опытнее, – казалось, Ульвейн смирился с неизбежным. – Но я верю аэтеросу. Помощь придёт, он ведь обещал, а его слово крепкое. Знаешь, как в балладах, когда погасла надежда, в последний миг, на краю пропасти?..
– Так то в балладах.
– Жизнь порой ещё причудливее, – философски заметил Ульвейн. – Аэтерос, мне кажется, порою сам чувствует себя трагиком перед огромной толпой…
– У тебя, Ульвейн, в голове помутилось от ужаса, – фыркнул Аррис. – При иных делах за такие слова…
– Стой! Ничего не слышишь?..
Аррис не успел ответить.
Всё действительно случилось, «как в балладах», – к окружённым со всех сторон подмастерьям Хедина пришла помощь. Небо Мельина лопнуло, распоротое длинным огнистым клинком, вниз горохом посыпался рой алых искорок.
– Арбаз, – тряхнул головою Аррис. – Иначе старый хвастун не умеет. – Его счастье, что у козлоногих нет луков…
– Верно, и, кстати, почему? Или до такого им не додуматься?
– А зачем? У них ведь и оружия тоже нет…
В отряде все повскакивали на ноги, небо над головами вспыхнуло сигнальными огнями; сотня Арбаза, точно коршун на добычу, камнем валилась прямо на головы козлоногим, и гномы пустили в ход весь свой арсенал, ещё да не ступив на землю.
Из всех видов чародейства Арбаз и его товарищи предпочитали пламя – во всех видах и формах. Холм с каменной короной опоясало сразу несколько огненных колец тёмную массу козлоногих рассекли полыхающие дорожки – словно искусный кондитер резал огромным ножом праздничный пирог.
Прорываясь сквозь бушующие рыжие языки, козлоноги все вместе рванулись на штурм – не замечая погибших бросаясь прямо в огонь, проскакивая его – опалённые, с горящей шерстью, они мчались прямо по склону, падали и уже не поднимались, сражаемые всем, чем только могли встретить их воины Арриса и Ульвейна.
– Держись! – прогрохотал плечистый коротышка Арбаз, вскинув на плечо здоровенную трубу бомбарды, богато разукрашенной непонятными даже многознающим эльфам рунами. Его огнеброс заставил бы Креггера позеленеть от зависти и слопать собственную бороду: несмотря на то что рецепты зарядов Арбаз щедро раздавал всем желающим, повторить не получалось ни у кого, и перед каждым боем сотнику приходилось, ворча, раздавать своим туго свёрнутые холщовые цилиндрики, покрытые рунами, нанесёнными красной охрой.
Там, где острый клин козлоногих прорвался-таки сквозь огонь, сверкнуло нечто идеально-белое, белее снега на горных вершинах, самая сущность пламени; Аррис и Ульвейн едва успели зажмуриться. Не меньше пяти сотен тварей исчезло бесследно, не оставив даже трупов или хотя бы обугленных костей; земля выгорела на добрый локоть в глубину.
– Пока не опомнились – открываем двери, открываем и прочь отсюда! – рявкнул Арбаз, опуская бомбарду, вытаскивая из-за пазухи прозрачно-желтоватый кристалл.
– Аэтерос не просил нас оставлять Мельин! – выкрикнул Аррис, без промаха посылая очередную стрелу.
– Он вас и умирать тоже не просил! – прорычал гном, сжимая камень в кулаке, да так, что тот мигом потрескался. – И в ловушку попадать не требовалось! Выберемся из кольца и будете дальше воевать, только второй раз, чур, не попадаться, мы на помощь уже не успеем! Гаррат велел – как вас выручим, со всем поспешанием двигать обратно, там большая заваруха вот-вот начнётся! Вроде как нашли тех гадов, выследил их владыка! А вам – тут дело справлять, козлоногих удерживая, чтобы никуда б не вырвались, в спину б не ударили!
Аррис не удержался от гримасы разочарования:
– Аэтерос не доверяет нам?
– Ерунда! – вновь зарычал гном. – Экие вы, эльфы, гордецы, не подступишься! Нельзя Мельин рогачам отдавать, нельзя, хоть тресни! Забыли, что это за мир?!
– Спокойно, Аррис, всё в порядке, Арбаз, – вступил Ульвейн. – Все всё понимают. Мы знаем наш долг и исполним его в точности. Или ты и в этом сомневаешься, гноме?!
– Никто ни в чём не сомневается, – буркнул бородатый воитель, вновь вскидывая чудовищную бомбарду. Гаррат почти никого с собой не берёт. Кирддин держать надо, быкоглавые тоже давят будь здоров, только успевай поворачиваться! Мы там понадобимся, вы – здесь; а уж владыке советовать, когда он не просит, и вовсе пустое дело. Ну, хватит разговоры разводить! Я ворота открываю, кто не успеет – рогатым на подстилку пойдёт!..

* * *

Хедин торопился, но поспешал, как и положено Богу медленно. Известие о Спасителе застало его на полпути между Кирддином и Эвиалом, среди дивного многоцветия тонкого мира, где шёл его небольшой отряд. Сейчас Познавший Тьму жалел, что с ним нет Гелерры: адата одержала свою первую победу, сама командуя полком, сил после такого прибывает, да и вообще… отчего-то самому Хедину становилось спокойнее, когда рядом оказывалась совершенно неспокойная крылатая дева с дивными антрацитовыми глазами. Её отряд возвращался в Кирддин; обманный мир зелёных кристаллов достался подмастерьям Познавшего Тьму, и в другое время он бы и сам отправился туда – наверняка найдётся много интересного; но главная битва этой войны разыграется в Эвиале. И, к сожалению, это не то сражение, где всё решится числом.
С собой Хедин взял только семерых. Человек, гном, эльф, мормат, радужный змей и дракон. Седьмым, конечно, оказался Читающий.
Но прежде чем выступить, Познавший Тьму послал ещё одну весть. В мир под названием Хьёрвард, на его северный континент, где с незапамятных времён обосновался тот, кто по справедливости должен был стоять всё это время рядом с новым распорядителем Упорядоченного. Хедин отправил послание Старому Хрофту.
Спаситель в Эвиале. Что ж, неожиданно – и ожидаемо. Уже какое-то время Он не появлялся возле ключевых миров, отираясь где-то на дальних окраинах Упорядоченного. Мечта Ракота исполнилась – едва ли Спаситель теперь станет спасаться бегством, коль уже удалось впиться в ещё живое.
«Он хуже вампира, хуже Неназываемого, – думал Хедин, и кулаки его сжимались сами собой. – Новые Боги так и не разгадали тайну его появления, общие слова о «воплощении надежд и чаяний» остались общими словами. Я встал лицом к лицу с Молодыми Богами, мы схватились с хозяевами Обетованного, но я не испытывал к ним ненависти. Не давал себя уничтожить, не более. А здесь… здесь я именно ненавижу. Это вечно-постное выражение, эти лживые скорбь и сочувствие; ненавижу Его драную накидку, какой побрезговал бы и иной нищий; ненавижу подлые приёмы, уклонение от честного боя; ненавижу само Его существование. И это плохо, потому что ненависть – прерогатива Ракота Восставшего, а я, Познавший Тьму, её себе позволить не могу, она затуманивает сознание, мешая размышлять».
Что сделает он, Хедин, столкнувшись со Спасителем, когда ни один не захочет уступать, Познавший Тьму пока не думал. Некогда он, в то время ещё Истинный Маг, надеялся боем разведать пределы отпущенного Ямерту и его собратьям; сейчас скорее всего выйдет то же самое.
Прочь колебания, прочь сдержанность; очень скоро Закон Равновесия затрещит по всем швам, потому что ещё никогда в пределах Упорядоченного две такие силы не сходились в открытом бою.
Хедин оглянулся на свою гвардию. Вот огромный старый мормат, Гвеах, как он назвался Познавшему; один из первых подмастерьев, вставший под знамёна Новых Богов, хаживал ещё на штурм Брандея. Фиолетовые круглые глаза ловят взгляд Хедина, щупальца приподнимаются в обычном для морматов салюте. Вот шагает, по-кошачьи втянув когти, дракон Раабар, единственный из своего племени[Обычно драконы – магические создания сами по себе, как, скажем, хранители Кристаллов Эвиала; но Раабар происходил из мира, где человека не было, а венцом творения и хозяевами стали драконы. Магия у них не проявилась, за единственным исключением.], кого невероятная игра природных законов наделила способностью к магии, но зато одарила так богато, что оставаться в своём мире он просто не мог – выгорел бы изнутри, не зная, как привести в действие обретённое достояние. С Раабаром поспорит Ктаур из племени радужных змеев – он сам, путём отвлечённых умозаключений, нашёл доказательства существования Новых Богов, сумел найти способ прорваться в Межреальность и отыскал тропку в Обетованное именно в тот момент, когда во дворце Ямерта Познавший Тьму впервые собрал самых первых своих подмастерьев; с этого дня Ктаур и Гвеах неразлучны.
Человек, гном и эльф. Их путь обычен для многих хединских подмастерьев: изначальный талант к магии, неустанный поиск всё нового и нового, стремление во что бы то ни стало «заглянуть за горизонт» или же «уйти по меридиану».
Жаль, что нет Арбаза. Будем надеяться, что гном – мастер огненной магии – успеет справиться в Мельине, как рассчитывал Познавший Тьму.
Да, Брандей… Многие тогда погибли, слишком многие. Несмотря на то, что ударной силой служили совсем иные полки.
На сей раз всё будет иначе. Не огромные армии и сотрясающий Упорядоченное штурм – а один укол рапирой, стремительный и разящий. Познавший Тьму не повторит старых ошибок.
…Ракот, конечно, ждать не станет, не утерпит, кинется в самую гущу схватки. Пусть; это только поможет ему, Хедину. Вряд ли усидит в Кирддине и Эйвилль; вот за кем потребуется глаз да глаз. Раз вкусив крови бога, так просто от неё не откажешься.
…Эвиал открылся разом, словно в один миг лопнули скрывавшие его завесы. Семеро замерли на самом краю воображаемой бездны; Хедин видел то же, что и его названный брат: чёрное с прорехами покрывало и пробивающийся сквозь них тёплый золотистый свет. Только теперь на нём проступили и четыре концентрических круга всё того же золотистого оттенка. Спаситель вступил в Эвиал.
Ракота и след простыл, неугомонный Владыка Мрака, конечно, не в силах ждать. Что же, а у нас, согласно словам Эйвилль, должен присутствовать след…
Разумеется, он отыскался. Искусно укрытый; даже он, Хедин, нипочём бы не обнаружил его присутствия, если бы не слова вампирши.
Как же вы рискуете, подумал Хедин. И насколько же вы уверены в победе. Вы знаете, что Познавшего Тьму можно поймать только на реальную приманку. Вы решили сами стать таковой. Похвальная смелость… и несусветная глупость. Ваши успехи, ваша неуязвимость сослужили скверную службу. Вы стали слишком самоуверенны. Что ж, я не против.
Надо спускаться. Чего ты ждёшь, Познавший? Отчего колеблешься?..
Что-то почувствовав, шевельнул, огромными крыльями Раабар; янтарные глаза дракона испытующе взглянули на Хедина.
– Ты прав, дружище. Что-то не так, – проворчал гном.
Хедин вскинул сжатый кулак, и всё мигом стихло, шестеро подмастерьев замерли, словно оледенев.
Вокруг неподвижно застывшей семёрки не заклубился туман, не поднялись завесы тьмы, но отчего-то все, от мормата до человека, поняли, что их наставник замкнул круг неведомой силы, ограждающий их от излишне любопытных взоров.
Познавший Тьму стоял со странным выражением на лице: он вновь чувствовал присутствие сущностей, чьи пути не пересекались с его собственным уже очень, очень долгое время. Они были здесь. И сейчас где-то рядом.
Хедин покачал головой. Всё интереснее и интереснее. Даже… как-то приятно будет встретить их снова. Вражда порой соединяет не хуже самой глубокой привязанности. Шло время, Познавший Тьму ждал.

* * *

– Ну и мерзость, – Ракот презрительно скривился, рассматривая затянутые мраком шпили полуразрушенного Аркина. В окрестностях города не осталось ничего живого, в порту замерла целая армада галер, явно брошенных командами. Но хуже всего оказался именно этот мрак, не имевший ничего общего с так хорошо знакомой Ракоту Истинной Тьмой…
– Это просто грязь, – вслух проговорил Восставший, прищуренным взглядом рассматривая напиравшую степу черноты.
В Эвиале стояла ночь, и брат Хедйна понимал, что это не простая ночь. Он чувствовал жестоко рассечённые воды Великой Реки, его слуха достигали слабые отзвуки – Драконы Времени стонали, охваченные мукой.
– Славно тут кто-то порезвился, командор.
– Истинно, сударь, – поклонился рыцарь.
– Как твой след?
В ответ раздался лишь вздох.
– Ладно, – решил Ракот. – Наш дорогой Спаситель что-то не торопится, лестницу протянул, а сам нога за ногу плетётся…
Золотые ступени действительно прочертили небосклон, исчезая среди развалин Аркина. Сияющая фигурка медленно двигалась среди звёзд, затмевая их слабое мерцание. Орден Прекрасной Дамы ждал в полной готовности.
«А вообще тут интересные дела творятся, – подумал Ракот, прислушиваясь. – Мир корчился в судорогах, совсем недавно его, точно бич, полоснуло жуткое некромагическое заклинание, поднявшее множество мёртвых, и не абы кого, а эльфов. Что тут происходит, во имя Истинной Тьмы?
Да, запустили мы с братцем дела, запустили… надо было не ссылаться на Весы и Законы, а не бояться больше доверять подмастерьям. Это, конечно, получится то же самое, что при Ямерте… но нельзя ж терпеть такое непотребство!»
По ту сторону серого занавеса, до сих пор отделявшего занятое «грязью» от остального, ярились обезумевшие чудовища; Ракот не удостоил этот зверинец и мимолётным взглядом. Когда-то и он творил нечто подобное, когда-то и он бросал в бой такие вот созданья, наивно полагая, что «сила силу ломит». А сломила-то не сила, а хитрость. Не бессильная, разумеется, но всё-таки – хитрость. Если бы не она, так и пребывать бы ему, Ракоту, развоплощённым на старом Дне Миров.
– Какие будут распоряжения, сударь? – кашлянув, вежливо осведомился командор.
– Распоряжения? – Глаза черноволосого великана сузились. – Не боишься этих милашек, рыцарь?
– Принявший обет служения Прекрасной Даме искореняет уродство там, где его видит, – напыщенно отозвался тот.
– Тогда строй своих. Мы идём внутрь, прямо туда, – Ракот кивнул на руины города.
– Достойное дело, – командор гордо вскинул подбородок. – Орден Прекрасной Дамы будет счастлив последовать за вами, сударь.
«Его надо встретить на лестнице, – думал Ракот, направляясь к серой преграде и обнажая свой знаменитый меч. – Может, тогда Ему будет некуда деться – если, конечно, Он не полетит, аки птиц небесный? Или не растает в воздухе, как в прошлый раз».
Во всяком случае, терпеть это осквернение чистой Тьмы её былой Владыка был не в силах.
Рыцари в белых доспехах построились клином, первый ряд опустился на одно колено, прикрываясь щитами и выставив лёгкие копья; второй ряд приготовил арбалеты.
Ракот оглянулся, залихватски свистнул и наотмашь рубанул по серой завесе.
Чёрный клинок играючи рассёк преграду, занавес со змеиным шипением пополз в стороны, открывая широкий проход. Скопившиеся тёмные твари завыли, зарычали и заклекотали, дружно бросившись на глупую двуногую добычу; в ответ также дружно щёлкнули самострелы рыцарей, корчась, повалились первые жертвы; Ракот крутанул меч вокруг себя, мигом сметя первую волну.
Дергающиеся конечности, оскаленные пасти с вываленными языками, зелёная жижа, сочащаяся из ран вместо крови, – всё привычно, ничего нового. Владыка Тьмы закинул Чёрный Меч на плечо и сделал знак рыцарям – мол, пошли.
Уцелевшие бестии поджимали хвосты, втягивали жвалы и медленно пятились, припадая к земле и лишь знобко посверкивая буркалами.
– Поняли, с кем дело имеете? – усмехнувшись, бросил им Ракот.
Чудовища не ответили, они продолжали пятиться, не делая и малейшей попытки напасть.
Клин облачённых в белую сталь рыцарей шагнул следом за Владыкой Мрака, и, стоило им пересечь границу…
– След! – выкрикнул кто-то из них, и весь клин тотчас подхватил: – След! След! След!.. Она, Она, Прекрасная Дама!
– Что случилось? – недоуменно повернулся Ракот.
– Прекрасная Дама! – ринулся к нему командор. Мы… почувствовали… уловили… отблеск…
Глаза у достойного рыцаря сделались совершенно безумными.
– Спокойно, командор! – рявкнул на него Ракот. – У нас есть враг, не забыли?! Привести людей в чувство!
– Прошу прощения, сударь, – командор выпрямился, лицо его покрывал пот. – Орден помнит принесённые клятвы и обещания.
– Вот и отлично, – проворчал Ракот, отворачиваясь. – Та-ак, и где ж эта лестница кончается? У того собора, как будто бы, верно?.. Идёмте, господа Орден!
Рыцари молча повиновались.

Глава девятая

Ещё один истинный полёт драконов – рушащийся и возрождающийся мир, ломящаяся напролом девятка крылатых созданий; и внезапно замершие в строгой неподвижности горы, объятые ночною тьмой. Пик Судеб, уже почти второй дом. «Сколько раз я сюда возвращался», – подумал Фесс. Сфайрат, несмотря на всю его язвительность и скрытность, всё же помогал. А сейчас там ждёт Этлау, недавний враг и враг смертельный (преподобный, кстати, так и не подумал извиниться за все прелести аркинских пыточных казематов и лобного места!) – а теперь вроде как соратник, пусть невольный, но такие не изменяют.
Что будет дальше, Фесс старался не думать. Ему осталось немногое, и путь некроманта придёт к завершению. К добру ли, нет – уже неважно. Во множестве баллад герои «спасали мир», но это спасение всё равно оборачивается битвой, грязной и кровавой, когда забываешь обо всём и сражаешься не ради каких-то высоких целей, а просто охваченный древней, как сами звёзды, яростью и жаждой победы.
Вот и знакомый подгорный покой, привычный пламень Кристалла – и округлившиеся глаза отца-экзекутора. Бывший инквизитор стоял на коленях, но руки его отнюдь не были сложены в молитвенном смирении, а сжаты в кулаки.
– Спаситель! – завопил преподобный. – Спаситель!.. Вы что, не видели?
Драконы, уже принявшие человеческий облик, дружно переглянулись и так же дружно покачали головами.
– Мы… летели, – отозвался Чаргос. – А истинный полёт – это, сударь мой, такое дело, что…
– Короче! – Отца Этлау била крупная дрожь. – Короче, драконы, и ты, некромант! Спаситель здесь! В Эвиале! Всё, конец всему! Всему конец, вы понимаете это или нет? Теперь уже не до Западной Тьмы!
– Редрон, – негромко произнёс Чаргос, и жемчужноволосый дракон молча направился к выходу.
– Даже если Спаситель здесь, – твёрдо произнёс Фесс, – нам нельзя метаться. Мы наметили цель, есть план. Ему и стоит следовать. А если шарахаться из стороны в сторону, то, сами понимаете…
Отец Этлау плюхнулся прямо на каменный пол и что-то замычал, раскачиваясь из стороны в сторону. Он даже не спросил, чем закончился поход к Чёрной яме.
– Мы нашли союзников, – Фесс чуть повысил голос. – Тёмная Шестёрка поможет нам. Поэтому давайте не мешкать. Нас ждёт Утонувший Краб. О Спасителе подумаем после.
– Если Он оставит тебе, чем думать, – мрачно бросил Этлау.
– Не каркайте,святой отец, – нежно пропела Рыся, уперев руки в боки и с вызовом уставившись на преподобного. – Пока Он до нас доберётся, мы уже со всем управимся, если не станем на афедронах рассиживаться.
– Спаситель. Точно. – В пещеру вихрем ворвался Редрон. – Лестница. От небес до самой земли. И Он шагает. Неспешно так, с достоинством.
– Время ещё есть. – Фесс старался говорить как можно убедительнее. – Как раз хватит, чтобы покончить с Сущностью и её прихвостнями.
Дрожащий Этлау с трудом поднялся.
– Ты, девочка, не понимаешь. И ты, хитроумный некромант, и вы, храбрые Хранители. Перед, лицом Спасителя все наши распри с Сущностью или Салладорцем не имеют ровно никакого значения. Он непобедим, если только Ему удалось вступить в какой-нибудь мир. Против Него не существует оружия, и никакие заклятья не причинят Ему вреда. Нам осталось лишь наложить на себя руки, чтобы не стать свидетелями Его торжества.
– Руки наложить – большого ума не требуется, – рассердилась Эйтери. – Ты, преподобный, совсем сердце потерял. Опомнись, весь Эвиал сейчас в твоей длани! Некромант правильно сказал – покончим с одной угрозой, займёмся Спасителем.
– Тёмная Шестёрка не может повернуть назад. Я должен призвать их, оказавшись на Утонувшем Крабе. Второй такой возможности нам не представится, – напомнил Фесс.
– Делайте, как хотите, – махнул рукой Этлау.
– Не волнуйся, преподобный, сделаем, – Рысь даже топнула ногой.
– Да, и последнее, некромант, – у бывшего отца-экзекутора вырвался сдавленный смешок. – Я бы на твоём месте зашёл проведать упокоившихся друзей… напоследок.
– Что ты имеешь в виду?
– Взгляни, – настойчивее повторил инквизитор. – Может статься, больше ты их не увидишь, даже в посмертии.
«Вообще-то он прав, – с раскаянием подумал Фесс. – Сущность, Салладорец, Спаситель… на Пик Судеб мы можем и не вернуться».
– Я пойду с тобой, папа. Хорошо? – Рыся осторожно взяла его за руку.
…Гном Сугутор, орк Прадд и бежавшая из Храма Мечей полуэльфийка нашли последний приют глубоко в пещерах Сфайрата, куда сам дракон почти не заглядывал. Аэсоннэ сотворила небольшой шарик света, послушно плывший в нескольких шагах перед некромантом и юной драконйцей.
Поворот, ещё один, стены сдвигаются. Хранителю Кристалла тут делать нечего.
Шорох впереди, Фесс замер – однако Аэсоннэ с криком бросилась вперёд, и шарик света метнулся за нею следом.
…Они лежали рядом. Как и в подземельях Инквизиции, могло показаться, что все трое крепко спят. По крайней мере двое из них, потому что третья…
Пальцы скребли нагой камень, ноги судорожно дёргались, точно порываясь куда-то идти, голова ударялась об пол. Рысь-первая, Рысь, в чью честь некромант назвал свою приёмную дочь, – корчилась на гладких плитах, словно подбитая птица. Глаза открыты, но их заполняет белесая муть, рот раскрыт и изломан, словно от боли.
Аэсоннэ визжит и прячется за спиной Фесса. Бесстрашная драконица напугана до полусмерти.
…А Рыси-первой удаётся наконец подняться на колени. Ощупывая камень перед собой, она медленно поползла к выходу.
Какая-то сила вырвала её из вечного сна, разрушила те непонятные заклятья, что поддерживали в ней эту обманчивую видимость сна; нет, она была мертва, уже много времени, и сейчас её жестоко швырнули обратно в населённый живыми мир. И это уже не прежняя Рысь. Это зомби, неупокоенный, только выглядит…
– Совсем как живая! – пролепетала Аэсоннэ, по-прежнему прячась за спиной некроманта.
Подъятая Рысь, дрожа, нащупала стену и попыталась встать на ноги. С четвёртой попытки ей это удалось; с каждым мгновением она двигалась всё увереннее и ловчее. Вот только глаза по-прежнему оставались незрячими, их затянуло словно рыбьим пузырём.
Неупокоенная шла прямо на них, и Фесс с драконицей невольно попятились.
Что случилось? Кто сделал это с несчастной? И что же дальше? Что, если она теперь окажется под властью Сущности, превратившись в кровожадного монстра, жадного до людской плоти?
И тогда её придётся упокаивать. Теми средствами, коими так хорошо владел он, Фесс.
Некроманта передёрнуло. Вместе с Аэсоннэ они отступали всё дальше, не зная, что делать.
…В огромном зале все враз замолчали, когда троица выбралась из узкого прохода.
– Говорил же я вам, – раздался сердитый голос отцаэкзекутора. – Нет, не верили, только бранились…
Драконы замерли, не сводя глаз с неупокоенной. И только Сфайрат шагнул вперёд.
– Признаю свою ошибку, инквизитор, – голос Хранителя срывался. – Она была жива. Вернее, пребывала в не-жизни. Никогда не думал, что такое возможно…
– Почему она… как она… – кажется, это вырвалось у рыжей Менгли.
– Заклятье, – прогудел, Чаргос. – Было сотворено поистине могущественное заклинание, причём равного не помнит даже моя кровь. Ничего не почувствовал, некромант?
Фесс только потряс головой. Аэсоннэ по-прежнему прижималась к нему, никого не стесняясь.
– Мне следовало сказать тебе сразу, – Чаргос досадливо потряс головой. – Я уловил отзвук свершённой волшбы, едва лишь наш полёт закончился. Не спрашивай меня, кто, где или как сотворил её. Эти чары нацелены были на эльфов, и…
– Вейде, – глаза некроманта сузились. – Королева Вейде.
Всё вставало на места. В том числе и удивительное создание, лесной голем с двумя мечами, помогавший Эйтери и Северу вытащить его с лобного места в Аркине.
– Королева Вейде? – удивился Чаргос.
– Это она. Я уверен. – Фесс не мог оторвать взгляда от мерно шагающего тела. Мёртвого тела, кто бы что ни говорил и как бы оно ни двигалось.
– Она… не кажется опасной, – осторожно заметил Сфайрат. – Я бы не мешал ей, пусть уходит. К тому же и Спаситель, это тоже могло…
– Гном и орк остались, как были, – отрезал некромант. – Вейде. Её работа. Больше некому.
Все молчали, растерянно переглядываясь.
– Ты скажи, некромант, цто делать-то? – осведомился Север, на всякий случай берясь за фальчион. – Пластовать, ци не пластовать?
– Нет! – услыхал Фесс собственный голос; и тихое, но явственно-злое шипение Аэсоннэ.
– Она мертва. – Драконица заглянула некроманту в глаза, почему-то забыв назвать его «папа». – Мертва, совсем мертва, даже больше, чем просто мертва! – Последние слова она почти выкрикивала.
– Аэ, милая моя, – спасибо Эйтери, оказалась рядом, обняла готовую вот-вот расплакаться драконицу за плечи, увлекла в сторону. – Ну, конечно, она мертва. Уж в этом ты можешь мне поверить, я таких… – Голос гномы упал до шёпота.
– Что станем делать, некромант? Неупокоениая уходит, – прогремел Чаргос.
– Н-нйчего, – выдохнул Фесс и вновь удивился: эти слова словно произнёс за него кто-то другой. – Ничего не станем делать.
Одумайся, некромант, вопило в нём что-то. Она не жива, но и не тронута тлением. Неужели ты не возьмёшься вернуть обратно её душу?! Тем более помня о деревянном создании?! В конце концов, зря ты учился у Даэнура?
…Но мудрый дуотт никогда не говорил, как объединить душу с телом.: Значит, ты сам найдёшь путь! Этого никто никогда не делал. Значит, ты сделаешь первым! Я понятия не имею, как… Ты любил её или нет?! Безмолвный диалог прервался.
Любил ли я, Рысь? Та единственная ночь, что случилась у нас, – пустота ли за ней, судорожный поиск теплоты, или нечто большее, столь усердно воспеваемое трубадурами?
Не знаю. Правильный и честный ответ – не знаю.
Мне было хорошо с ней. Без неё – стало плохо. Не пусто, не тоскливо – просто неполно, словно сгинула половина моего собственного «я». Значит, ты её любил? Почему это «любил»? Любишь и сейчас!
Кого?! Эту неупокоенную?! Мерно шагающий труп, оживлённый неведомым, но, несомненно, злым чародейством? Или всё-таки память о ней, настоящей Рыси?
– Папа, – Аэсоннэ, вытянувшаяся в струнку, лицо – белое-белое, ни кровинки. – Ей нельзя дать уйти!
Он знал это. Знал, что каждый бродячий мертвяк, неважно, насколько хорошим человеком – или полуэльфом – он был при жизни, сейчас просто злобное и голодное чудовище. Ей. Нельзя. Дать. Уйти.
Упокоить, загнать обратно, а сверху придавить каменной плитой потяжелее; за этим у Сфайрата дело не станет. Но это же Рысь!
Нет. Ты давно потерял её. В безумном хороводе эгестского боя.
Рысь-неупокоенная тем временем безмолвно шагала к выходу из подземного зала; драконы расступились перед ней, нехотя попятился и Север, не выпуская фальчиона. Аэсоннэ потянула Фесса за плащ.
– Пусть уходит, – резко бросил некромант. – Она никому не причинит вреда. Это не простой мертвяк.
Его слова встретили недоверчивым молчанием.
– Сколько горы ни толпу, – первым возразил Север, – а ни разу не видывал, цтобы мертвяк никому бы вреда не прицинил!
– Это не простой мертвяк, сколько можно повторять! – сорвался Фесс. Аэсоннэ отстранилась, губы её задрожали, словно она вот-вот расплачется.
– Позвольте мне, досточтимые, – Этлау, кряхтя, поднялся. – Я, конечно, не некромант, но кое-что…
– Ещё шаг, Этлау, и я… – Горячая ярость плеснулась из жил, затуманивая взгляд.
– Нет! – выкрикнула Эйтери, бросаясь между ними. – Совсем ума лишились, драку сейчас устроить! Пусть она уходит, господа драконы. Если Спаситель и впрямь в Эвиале, тут такое начнётся… один лишний мертвец, по земле бродящий, ничего не изменит. Их мириады поднимутся!
– Воля ваша, – криво улыбнулся Этлау, напоказ разводя руками и садясь обратно. Аэсоннэ сделала ещё шаг подальше от некроманта.
– Ждите меня здесь, – Фесс вдруг сорвался с места. – Я… недолго.
Драконы безмолвствовали, Этлау продолжал всё так же криво ухмыляться, Аэсоннэ совсем забилась куда-то в тень.
– Я с тобой, – схватила некроманта за руку Эйтери. – Знаю, что ты задумал, даже и не мечтай один уйти!
– Ну, тогда и я с вами, – не колебался Север. – Цай, недалеко ходить придётся.
– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – напутствовал некроманта Чаргос. Аэсоннэ исчезла, Фесс так и не нашёл её взглядом.

…Со склона Пика Судеб отлично была видна золотая лестница и источающая свет фигурка на её ступенях. – Ещё далеко, – вырвалось у некроманта.
– Какая разница? – пожала плечами Эйтери. – Давай, делай, что задумал, пока драконы не решили, что ты попросту сбежал.
– Куда ж это я побегу?! – возмутился Фесс, однако гнома только рукой махнула.
– Делай, что решил, – повторила она. – А я тебе помогу. Звезду ведь чертить станешь, я угадала? Хочешь разыскать Деревянную, правильно?
Мгновение Фесс поколебался, потом кивнул.
– Я бы тоже так поступила. – Гнома решительно взялась за дело. – А ты, Север, не стой столбом. Проследи за… за Рысью. Чтобы никуда не убрела.
– Я ей цто, пастух, цто ли?!
– Не пастух, не пастух! – отмахнулась Эйтери. – Просто следи за ней. Скоро она нам понадобится.
То, что раньше было полуэльфийкой Рысью, медленно ковыляло вниз по склону, шаталось, падало, вновь поднималось, с поистине нечеловеческим упорством пробиваясь к одной ей ведомой цели. Север нехотя двинулся следом, держась на почтительном расстоянии.
– Ты, некромант, не серцай, ежели цто, – напоследок развёл он руками. – Ежели она, знацит, на меня кинецца, придётся-таки её того, ну, сам понимаешь…
Фесс отвернулся и не ответил. Гном неловко потоптался, потом, ворча, отправился вслед за неупокоенной.
– Семи лучей хватит, Сотворяющая.
– Знаю, – кивнула гнома. – Да ты не думай, Фесс, Деревянная – она наверняка где-то здесь околачивается.
– Почему?
– Она кто? Лесной голем. Я, сущеглупая, сразу-то не догадалась, потом только, книги почитав. Никто, кроме Вейде, такого не сотворит, даже нарнийцам подобное не по силам. А големы, в которых вложили бродяжью душу, они обречены искать тело, вечно искать. Конечно, приказы они выполняют, но после того, как хозяину стало не до них – отправляются на поиски. Не удивлюсь, если она сейчас где-то в Эгесте, причём недалеко от Пика Судеб. А ты – неужто и впрямь надеешься оживить?..
– Черти, пожалуйста, вон там, где я отметил.
– Э-э, Фесс, ты не злись на меня, не злись. Добра ведь тебе желаю, и не только тебе.
– Аэсоннэ, – вырвалось у некроманта.
– Естественно, – строго сказала гнома, проводя линию. – Ей, бедной, кроме как со мной поговорить то и не с кем – о тех делах, про которые женщины меж собой балакают. Любит она тебя, Фесс. Как только драконы любить умеют.
– Мне это уже говорили, – буркнул некромант, избегая смотреть в глаза Эйтери.
– Говорили? Кто же?
– Чаргос. Он ей дедом приходится.
– Ну, а я тебе по-простому скажу. Один ты у неё, другого не будет. Не сойдётся она с драконами, хоть умри. Нет ей другой дороги…
– А мне? Мне – есть другая дорога? – вспылил некромант. – Она мне дочь, Эйтери, понимаешь ты это или нет? И сама ещё ребёнок, давно ли из яйца вылупилась?
– Она тебе дочь только потому, что тебе этого хотелось. Она твои мысли и отражала. Была девочкой. А может стать и девушкой, и женщиной, и старухой. Кем захочет.
– А я тут при чём? – огрызнулся Фесс.
– А при том, – Эйтери строго подняла палец, – что с Рысью у тебя ничего не было, некромант.
– Не тебе судить, гнома! – Фесс рассвирепел не на шутку.
– Мне, человече, мне, – усмехнулась Сотворяющая. – С Рысью вас друг ко другу толкнуло одиночество. Что ты, что она – волки среди зимнего леса. И притом чужим оружием попятнанные. Вот и зализывали друг другу раны.
– Откуда ты всё это знаешь?! – Щёки некроманта покраснели.
– Аэсоннэ поделилась, – фыркнула гнома. – А уж откуда она сама узнала… не иначе, как в твоей памяти увидала.
Некромант чуть не поперхнулся. Стыд ожёг так, что хоть сейчас – головой со склона вниз.
– Оставь, – посочувствовала Сотворяющая. – Она ж дракон, не человек. Нечего тут стыдиться. Она родилась с этим знанием, понимаешь? «Память крови» – разве забыл? И что она тебя всего увидела – так у них, у драконов, иначе и нельзя.
– Я не дракон, Эйтери. Человек, – некромант как можно аккуратнее провёл последнюю дугу. – Хватит. Многого сегодня не надо.
– Ты не уходи от разговора-то, не уходи! – в свою очередь рассердилась Сотворяющая. – За что ж ты её так мучаешь, Аэсоннэ-то?
– Как я её мучаю? А ты сама-то – смогла бы вот так, – с кем-то, кто тебя насквозь видит и все мысли твои читает?! А? Смогла бы? Ничего своего, даже внутри!
– Как же вы все боитесь, – в голосе гномы прозвучало плохо скрытое презрение. – Мужчины, мужи, воины. А себя открыть той, кто любит «больше жизни», прости за банальность – ни за что. Нет, мы будем героически умирать, а они пусть слезами умываются… А мысли мы открыть боимся, потому что чистые и светлые любимые наши прочтут там совсем даже нечистое и несветлое вожделение к какой-нибудь портовой шлюхе, случайно встретившейся на дороге…
– Да если даже и так! Мысли – они мои, эти мысли! Какие б ни были! Дела – вот что важно, а не то, что в голове!
– Ой, беда с вами, – только и вздохнула Эйтери. – Фесс, об одном тебя прошу. Если Аэсоннэ для тебя и впрямь – как дочь, ты…
– Она мне дочь, – отрезал некромант. – Дочь. Самая лучшая, какую только может пожелать мужчина.
– Ага, чтобы без пелёнок-криков-болезней? Сразу готовая, умная и красивая? – усмехнулась гнома.
– Оставим это, а? Аэсоннэ я не обижу. А если она знает все мои помыслы, то ей известно и то, кто она для меня. Известно, что люблю её, как отец самое дорогое и единственное дитя. На что ж тут обижаться? На мою искренность? Правдивость?
Гнома только махнула рукой.
– Я начинаю, – предупредил некромант, становясь в середину небольшой звезды.
Заклятье поиска сплести нетрудно, когда твёрдо знаешь, что именно требуется отыскать и это «что-то» от тебя не прячется. Линии звезды вспыхнули привычным зелёным светом, мир закружился вокруг, перед взором Фесса возникали опушки лесов, прогалины в их глубине, тихие речки, поля, покосы, редкие деревеньки; и вот, – медленно бредущая заросшим берегом ручья фигура в плаще с парой деревянных клинков за спиною.
Сердце Фесса затрепыхалось, колотясь о рёбра, словно птица – о прутья клетки.
Тонкие руки, одетые корой. Тонкие ветки молодого ивняка вместо волос. Лицо в зеленоватой коре, брови – поросль серебристого мха. И заострённые по-эльфьи уши. Безымянная – ибо создательница так и не одарила её именем – брела на север. Наверное, она даже не смогла бы сказать, зачем и почему. «Вейде создала тебя, – думал Фесс, – чтобы вытащить меня из аркинских застенков. На тот момент в сложной игре королевы Вечного леса моя, роль ещё оставалась недоигранной. Не знаю, как сейчас, когда небо перечёркнуто золотой лестницей, нужно ли ей ещё что-то от меня, но тогда, похоже, эльфийка нуждалась во мне.
Эх. Вернуться бы туда, на Клык, в башню старика Парри. Сколько всего сделал бы по-иному. И самое главное – ни за что не полез бы в Эгест мстить за несчастного Джайлза».
Заклятье меж тем сработало как надо, настиг некроманта и откат – ему Фесс чуть ли не обрадовался; это значило, что мир ещё не сорвался в пропасть, что привычные законы работают по-прежнему.
Эйтери сунула ему в руку скляницу с каким-то снадобьем, Фесс машинально выпил, не чувствуя вкуса, – боль слегка приутихла.
– Ну, а что теперь-то, некромант? – осведомилась гнома.
– Я знаю, где она. Где та, что называет себя Безымянной.
– Допустим. Но ты разве не видишь, что творится?
– Вижу. Но, понимаешь ли, Сотворяющая…
Он заколебался. Сказать напрямик? Обидится, гномы гордый народ.
– Понимаешь, – повторил Фесс, стараясь смотреть Эйтери прямо в глаза, – бывают моменты, когда ты делаешь всё по-своему. И не можешь никому ничего доказать или объяснить, почему поступаешь именно так. Тебе приводят массу разумных доводов, и ты даже не споришь. Потому что говоряидие кругом правы. А ты знаешь, что всё, равно должен делать, что делаешь. Вот и у меня сейчас так. Не мешай мне, Сотврряющая, пожалуйста, не мешай.
– Тебе, пожалуй, помешаешь, – фыркнула гнома. – А говорить тебе говорили, и всё больше правильные вещи. Да только ты не слушал, некромант. Разве ни о чём не жалеешь, а?
– Жалею, – кивнул Фесс. – Отрицать не стану. Но жалею о том, что сам решил, а не что мне насоветовали. Сам сделал – сам перед собой и ответ держу.
– В том-то вся и беда, – грустно молвила гнома. – Ну, что дальше-то, некромант? Куда пойдём?
– Далеко ходить не придётся.
– А не ты ли совсем недавно про Тёмную Шестёрку так красиво нам всем говорил? – Эйтери упёрла кулаки в бока.
– Я говорил, – Фесс и не думал отпираться. – Но мне сейчас надо найти Безымянную, гнома. В глаза посмотреть, – он запнулся. – Душа… столько про неё говорили, а получается… Я боюсь думать, что Вейде такого там начаровала, чтобы вывести душу из живого тела и загнать в деревяшку. А она ведь это сделала. Именно это!.. – Последние слова получились просто диким и кровожадным рычанием.
– А ты не горячись, некромант, – посоветовала Эйтери. – Вейде искусна в самой неожиданной волшбе. Небось и это не просто так сотворила, потому что приспичило ей. Да и то сказать – если бы не она…
– То Рысь осталась бы жива! – выкрикнул Фесс.
– Да? С чего ты взял? Ясно теперь, что серые что-то с ними такое учудили, когда они им в руки попали, такое, что и сказать страшно, сердце в пятки уходит. Попытал бы ты лучше нашего преподобного отче, а то он на словах-то всё за нас, а как до дела дошло, да ещё какого… Не осталась бы в живых твоя Рысь. Она… оно… тут ходит только потому, что Вейде её душу сохранила. Вывела из трупности и сберегла. Жутко, конечно, но сам посуди – гном-то и орк так и остались, как были?
Фесс молча кивнул.
– Хорошо потрудились серые, – голос Эйтери резал, словно нож. – Видно, твои им действительно попались ещё живыми. Спасти не могли, сумели только удержать, но и это, Фесе, великое дело. Не знаю, кто ещё бы так смог. Тут и Ордос бы спасовал, и Волшебный Двор не сдюжил. Вот только зачем это святым братьям?
– Это-то понятно. Они меня ещё в Салладоре уговаривали, мол, сдайся и спасёшь друзей. Я не верил. Не во что было верить. Я точно знал, Эйтери, точно и Рысь, и Прадд, и Сугутор мертвы, а всё иное – ложь, слагаемая лишь для того, чтобы заманить меня в ловушку. Оказалось, нет.
– Инквизиторы тоже лгали.
– Конечно. Играли словами, потому что «не-жизнь» всё-таки отличается от смерти и даже «не-смерти». Но ни орк, ни гном, ни Рысь не ушли в Серые Пределы. И это главное.
– И ты их оживишь? – гнома взглянула на него в упор. – Словно в плохой балладе, где все враги убиты, все наши живы?
– Если все наши живы, то мне плевать, хороша баллада или плоха.
– Так не бывает, – покачала головой Эйтери. – Баллады или не баллады, а связать разорванное не могут даже боги. Душа, отлетев, не возвращается обратно, во всяком случае, так говорят мои книги. Никому и никогда ещё не удалось по-настоящему оживить кого-то, вернув ушедшеего из тех самых Серых Пределов, о которых ты вспомнил. Может, в иных местах… иными руками… но не нашими, Фесс, не руками смертных! Нет такой иглы, чтоб залатать прореху. И ниток таких не сыщется тоже. Оставь ее, некромант, отпусти. Пусть уходит. И Безымянную оставь тоже. Ты всё правильно говорил там, внизу – у нас есть дело, есть план, союз с Тёмной Шестёркой дорогого стоит! А ещё ведь и Спаситель… я людским россказням про него не слишком верила, а эльфы к подлинным хроникам Первого пришествия никого не допускали. Напрасно, получается, не верила. После Западной Тьмы и Салладорца Он – первейший враг. Не желаю, чтобы меня «спасали», а потом ещё и «судили» или что там у Него нам уготовлено. Честно живу, честно умру и в камень уйду, как предки мои. Перед ними и стану ответ держать.
– Эйтери, – Фесс дружески положил руку ей на плечо. – Ты всё правильно говоришь. И со Спасителем нам сойтись придётся. И с Сущностью. Но не смогу я идти на штурм, если буду знать – Рысь моя тут бродит, неприкаянная, пустое тело с пустыми глазами. Не могу, гнома!
– Эх, ты, – Сотворяющая только прищурилась. – О себе только и думаешь, некромант. Видать, плохо тебя Даэнур учил. Азбучную истину так и не вложил. Хотя, если такое от мамы с папой не воспринял, никакой декан не поможет. Не о себе думать ты сейчас должен. Не о себе. И не о тех, кто тебе близок. Про тех, кого не знаешь, кого ни разу не встречал, по Эвиалу странствуя, – вот о ком твоя забота быть должна!
– Ну точно – как в балладе…
– Тьфу! – гнома всерьёз разозлилась. – Фесс, не заставляй меня пожалеть о том, что помогала тебе и что с эшафота тебя вытаскивала!..
– Ты не пожалеешь, Сотворяющая, – некроманту стоило немалых усилий спрятать гнев. – Я найду Безымянную. И отправлюсь дальше намеченным путём. Это не займёт много времени.
– А эта? – Эйтери мотнула головой вслед скрывшемуся Северу. – Неупокоенная?
– Никуда не денется, – уверенно бросил некромант.
– Постой, ты что же, за ней так и побежишь, без ничего, в дорогу не собранный? – подивилась гнома.
– Он не побежит, – раздался за их спинами голос юной драконицы. – Он полетит. А я его понесу. Как и обычно.
Фесс невольно покраснел.
Аэсоннэ стояла, скрестив тонкие руки на груди, жемчужные волосы заплетены в косу и перекинуты вперёд. И… она больше не выглядела девушкой-подростком, словно в одночасье повзрослев на пару обычных человеческих лет. – Я помогу тебе, папа.
Папа. Всё-таки папа. Не Кэр и не Фесс.
– Ну, тогда я пошла, – Эйтери попыталась проскользнуть ко входу в пещеры.
– Останься, Сотворяющая, прошу тебя, – остановила её драконица. – Ты была права, нам понадобится твоя помощь. Ну, чего медлим? Надо лететь.
– Лететь? – чувствуя, что проваливается под землю от стыда, пробормотал некромант, не в силах даже взглянуть на Аэсоннэ.
– Конечно, отец, лететь, – усмехнулась она. – На своих двоих когда ещё доберёшься! А неупокоенная сейчас шагает как раз навстречу… Безымянной, – последнее слово далось с некоторым трудом, драконица чуть запнулась. – Две части некогда единого целого. Вот только что случится, когда они встретятся?
Фесс промолчал, просто не находя слов.
– Ну, что мы все замерли? Я перекидываюсь, – предупредила Аэсоннэ. – Скажи, куда лететь, пап. Сразу и Безымянную подберём, и неупокоенную перехватим. А там уж как дело повернётся.
– Спасибо, Аэсоннэ, дочка, – Фесс наконец нашёл силы взглянуть ей в глаза – уже не человеческие, в глаза расправляющего крылья жемчужночешуйного дракона.
«Не за что». – Ему показалось, или в мыслеречи гордой драконицы и впрямь мелькнула тень затаённой обиды?
Пик Судеб прыгнул назад, под стремительно мчащимся драконом расстилался густой лес, окутанный ночным мраком. Летели молча, только «правее» да «левее» Фесса, указывавшего направление.
…Безымянную они нашли на небольшой опушке, неподвижно застывшую с запрокинутым лицом, обращенным к неярко мерцавшим звёздам. Она даже не повернулась, когда дракон, сложив крылья, с шумом опустился на свободное место. Фесс и Эйтери оказались на земле, не медля, перекинулась и Аэсоннэ. Только теперь Безымянная обернулась к ним.
– Вы пришли, – произнёс незнакомый глуховатый голос. – Нашли меня. Не забыли…
– Как же мы могли забыть тебя, спасшую жизнь Кэру? – Аэсоннэ первая шагнула к Безымянной, вновь приняв человеческий облик. – Ты, Север и Сотворяющая вытащили его с лобного места. Такое не забывается.
– Я была создана для этого, честная драконица. Это всё, что я знаю.
Эйтери рванула сумку, сердито шипя, выдернула из гнезда какой-то пузырёк, сильно и зло встряхнула – скляница засияла ярче любого магического огонька.
Фесс, не отрываясь, всматривался в лицо диковинного создания. Нет, ничего общего с Рысью-первой, кроме разве что острых эльфийских ушей.
– Создавшая отпустила меня. Больше я ей не нужна, и моё существование бессмысленно.
– Никогда не читала, что лесной голем может так говорить и чувствовать! – боязливо шепнула некроманту Эйтери.
– Ничьё существование не бывает бессмысленно, – решительно возразила Аэсоннэ, подходя вплотную. – Тебя сотворили, тебе отдали приказ, всё верно. Но осталось тело, откуда исторгли душу. Ту самую, которой оживили тебя. Вас разделили, разрезали надвое. Разные силы, с разной целью. А теперь пришла пора сделать вас одним целым…
Фесс онемел от изумления. Аэсоннэ произносила как раз те слова, которые должен был произнести он сам. Безымянная не шелохнулась.
– Идём с нами, – драконица осторожно тронула её за плечо. – Или будешь тут сидеть сто лет? Может, ты корни решила пустить и врасти?
– Нет, – глухо ответила Безымянная. – Я пойду с тобой, светлая драконица… делай, что хочешь. Во мне нет ничего, ни желания, ни нежелания. Если тебе нужно – делай. Я знаю, что такое страх, но никогда его не испытывала. Что нужно делать, светлая?
– Сесть мне на спину, – лаконично ответила Аэсоннэ.
…И вновь странный полёт сквозь ночь, прочерченную золотой лестницей, под отдалённый стон колоколов – мир словно вызванивал себе погребальную. Вновь молчание, становящееся томительным, почти непереносимым.
…Гном Север послушно топал следом за медленно уходящей к югу неупокоенной. Сперва он не разжимал пальцев на эФесе фальчиона; он и впрямь не помнил ни одного мертвяка, «не охочего до свежатинки». Однако на сей раз всё вышло совсем не так – подъятая брела неловко, порою спотыкаясь, но даже не поворачивала головы в сторону гнома, и мало-помалу он расслабился. Видать, правы некромант с Сотворяющей – это не просто зомби, ходячий труп с одним-единственным желанием.
Вышагивать по бездорожью Северу пришлось недолго. Зашумели крылья, и с небес камнем рухнул белодымчатый дракон; на спине его сидели трое. Трое, а не двое.
Неупокоенная остановилась, в горле у неё что-то захрипело и забулькало. Руки протянулись – прямо к третьей фигуре, закутанной в длинный плащ.
– Ну что, некромант? Ты знаешь, что делать дальше?
– Знаю, Эйтери, – отрезал Фесс, хотя, конечно, это было не так.
Неупокоенная и Безымянная шагнули навстречу друг другу. Сейчас возьмутся за руки, словно сестры…
– Пап, если у тебя есть подходящее заклинание, то сейчас самое время. – Аэсоннэ нахмурилась, меж тонких бровей залегла складка.
Некромант не ответил; а меж тем удивительное деревянное создание и тело, лишённое души, но не пугающего подобия жизни, действительно взялись за руки и застыли, словно оцепенев. И лес затих тоже, точно боясь пошевелиться, спугнуть.
– Иди за мной, – наконец проговорил некромант одними губами. Безымянная кивнула, осторожно потянула неупокоенную за руку – и та послушно шагнула следом.
– Куда теперь, папа? – Аэсоннэ оказалась рядом, улыбнулась, взглянула в глаза – совершенно не по-детски.
– Обратно, к Сфайрату. А ты…
Драконица тихонько рассмеялась. И без долгих церемоний взяла некроманта под руку.
– Плохо уметь превращаться и выглядеть всегда так, как хочешь, – вдруг пожаловалась она. – Во всём видят второе дно, как люди говорят. А я просто подросла, пап. Драконы медленно взрослеют и ещё медленнее старятся, но вот вырасти – могут очень быстро. Если ты понимаешь, о чём я.
– Хочу верить, что понимаю, – пробормотал Фесс.
– На тебя уже набросились, я знаю. И Чаргос; и Эйтери. Те, кто знает правду о нас, драконах. Но всё равно – они не понимают. Их не было с тобой всё это время. Я… просто искренна, пап. Знаю, что для тебя – я дочь. Ты принял меня, ты был первым, кого я увидела собственными глазами, а не памятью крови. Я действительно… люблю тебя. И как отца. И не только. Видишь, как всё перемешалось… Вот, всё, сказала. – Она откинула косу назад, попыталась рассмеяться – не получилось, смех застрял в горле. – А ты хочешь спасти её, оживить, вернуть… всё понятно. Только не потому, что любишь. А потому, что виноват, она – твой позор, твой вечный укор. Ведь ты ж сейчас… – она помедлила, – спокоен. Нету в тебе…
– Не надо, – опуская голову, попросил некромант. – Не читай меня. Пожалуйста. Как говорится, я знаю, что ты знаешь, что я знаю.
– О правде сказано много красивых слов, мол, и остра она, и режет, и так далее, – грустно кивнула Аэсоннэ. – Драконы, конечно, умеют обманывать, могут солгать, как Сфайрат, – но сами не обманутся никогда. Наш дар – и наше проклятие. Они знали, чем наделить Хранителей Кристаллов. И наша правда – самая острая. Люди могут думать, что мы лжём, и спасаться этим.
– Дочка…
– Не надо. Я тебя не читаю. Хочешь добрый совет, пап? Самый добрый, на какой только способна хитрая и злая драконица. Оставь их вдвоём. Не делай ничего. Нам надо спешить – Тёмная Шестёрка ждёт твоего зова. Да и Спаситель… он, конечно, спускаться не очень торопится, но эта продолжающаяся ночь…
– Спасибо, дочка. Спасибо за совет. Но я…
– Ты решил, – покивала драконица. – Что ж, папа, воля твоя. Я помогу тебе, что бы ты ни задумал. Я тебя не оставлю. Но ты ведь и вправду не знаешь, как слить душу и тело. До такого не додумались даже великие некроманты прошлого.
– А Салладорец? – вырвалось у некроманта.
– Салладорец – не знаю, – помрачнела Аэсоннэ. – Он уже столько раз удивил нас всех… не возьмусь ничего предсказать.
Помолчали.
– Я хочу быть с тобой, – просто сказала драконица. – Хочу, могу и должна. Всё вместе. Хочешь видеть во мне дочь – буду дочерью. И мне не придётся притворяться.
– Рыся… – беспомощно начал некромант.
– Да-да, мама тоже говорила, что в такие минуты у мужчин пропадает дар речи, – драконица засмеялась, хоть и несколько натужно.
– Мы и так с тобой. Неразлучны. Я видел, как ты… появлялась на свет, я…
– Да чего уж. Говори прямо – видел, как ты вылуплялась из яйца!
– Нет. Ну, о чём ты, Рысь!
– О том, что надо сделать положенное, – очень серьёзно заявила драконица. – О прочем давай думать после. Согласен, папа?
Это «папа» было настоящим. Как и мягкий свет в её глазах.
– Конечно, дочка. И… ещё раз спасибо, что зовёшь меня отцом.
Драконица улыбнулась.
– Не за что, пап. Ни у кого из моего племени не было такого отца. И уже не будет. Что же до всего прочего…
Был бы ты драконом – могла б звать «папой» и дальше, даже если б мы вдруг стали делить ложе. У нас ведь нет «инцеста», в отличие от вас, людей.
– Рыся!
– Что? Разве ты боишься прямоты? Честности? Разве любить кого-то и хотеть быть с ним – позор?
– Н-нет, но…
– Но «так не принято»? Оставь, папа. Нам идти в битву, в Эвиал нагрянул Спаситель, может, нам всём осталось жить совсем чуть-чуть, а мы всё равно блюдём какие-то приличия!
– Приличия – то, что отличает нас от зверей.
– Нет, – отрезала драконица. – Есть приличия – и «приличия». Вторые только мешают. Соблюдать их – просто ханжество.
– Давай не будем спорить…
– Давай, – легко согласилась Аэсоннэ. – Ты только не!.. Папа! Отец! Нет! Не надо!..
Некромант уже некоторое время сжимал в правой ладони заветный чёрный шестигранник. Зародыш Чёрной башни, которая всегда с ним. Острые грани просекают кожу, ладонь щекочут сбегающие капли крови, и мир вокруг начинает меняться. Истошный крик драконицы тонет, глохнет в волнах накатывающего со всех сторон тумана; стены, словно из блестящего гномьего угля, вздымаются прямо перед некромантом, он делает шаг к двери…
– Не сейчас, – слышит он.
На пороге застыл знакомый карлик. Поури по прозвищу Глефа, с чудовищно искажённым, согласно своей природе, лицом Фесса и длинным древком в руках, на каждом конце которого – по обоюдоострому клинку.
– Ты не можешь войти, – говорит карлик, пристально глядя в глаза некроманту.
– Не могу? Почему?
– Не время.
– Мне надо. И я пройду, – упрямо повторяет Фесс, делая шаг.
Поури без малейших колебаний вскидывает глефу наперевес.
– Ты не пройдёшь.
Некромант не стал тратить время на споры. Почему карлик преградил ему дорогу, откуда он вообще тут взялся – сейчас неважно.
– Ты не можешь биться со мной, – неожиданно сказал поури, не отступая тем не менее ни на шаг. Фесс не ответил – к чему слова, когда приходится прибегать к совсем иным аргументам.
Он давно не обращался к арсеналу Серой Лиги, его оружием стала магия, а не меч. Сейчас у него ничего нет, только пара кулаков, но на крайность сгодятся и они.
– Не подходи! – в последний раз предупредил карлик и, поскольку Фесс даже не подумал подчиниться, атаковал.
Бил он по-настоящему, и удар правого лезвия наверняка пришёлся бы некроманту в шею, если бы Фесс, весь изгибаясь и выворачиваясь, не поднырнул под древко, коротко ткнув поури костяшками пальцев в горло. Тот захрипел и опрокинулся; некромант пинком отшвырнул глефу куда подальше.
– Ну, видишь? Вот я и прошёл.
– Дурррак… – приподнимаясь на локте, выдавил карлик. – Не понимаешь, кого срубил, что ли?..
Фесс не удостоил его ответом.
Библиотека… библиотека… там, где бесконечные ряды книг на всех ведомых и неведомых языках. Там найдётся ответ, не может не найтись.
В каком-то ослеплении он мчался по знакомым коридорам, взбегал неизменившимися лестницами мимо мрачных статуй в глубоких нишах; он найдёт ответ, ну, конечно же, найдёт. А карлик… что ж, у Чёрной башни множество мрачных тайн, и он, Кэр Лаэда, не нанимался раскрывать их все.
Стройные шеренги фолиантов успокаивали, вселяли уверенность; ну, конечно же, требуемое заклинание отыщется, не может не отыскаться. Ведь это же так естественно – вновь слить разделённые душу и тело. Величайшие маги Упорядоченного, о чьём существовании Фесс может и не подозревать, разумеется, уже давно всесторонне изучили проблему и нашли соответствующее решение. Осталось его только разыскать.
Он бросился к полкам, словно ныряльщик, разорвавший опутавшие ноги жёсткие стебли морской травы и отчаянно устремившийся наверх, к свету и воздуху.
Но на сей раз книги не раскрывались сами собой, страницы не спешили к нему на помощь.
Вот на глаза попадается «Большой указатель некромантии, составленный мэтром…» – смотрено не раз, Фесс помнит каждую страницу, нужного здесь нет и быть не может.
«Тайные знания, сообщённые мне дуоттами во время моего у них пленения» – остроумная компиляция одного из анонимов, претендовавших на обладание «истинным наследством» змееглавцев – не то, не то.
«Обряды и заклинания Смерти» – сочинение безумного мастера Рашшагра, изгнанного из Белого Совета и Академии после того, как он, стихийный маг, вдруг увлёкся Тьмою и, хотя его нельзя сравнивать с гениальным Салладорцем, тоже достиг немалых успехов. Может быть, здесь?
– Нет. Не ищи. – На пороге появился всё тот же Глефа. Выглядел он неважно, рваный кафтан на груди перепачкан кровью, как будто удар Фесса проломил ему горло. – Тебе ведь сказали, что…
– Одного раза мало показалось? – зло бросил некромант. – Иди сюда, я добавлю.
Поури по кличке Глефа лишь криво улыбнулся. – Разорванное не сшить. Не ищи заклинания.
– А что будет, если я и поищу? Ну, не найду. Какая тебе забота, кто б ни говорил твоим языком?
– Без помощи ты потеряешь тут слишком много времени.
– Тогда разумнее будет мне помочь, – невозмутимо заметил Фесс.
– Наивный! – возвысил голос карлик. – Есть заклинания, сколь угодно слабые, но могущие сорвать такую лавину, что…
– Как я устал от этих пророчеств, предвещаний и тому подобного. Помоги, а если нет, то…
– Если бы ты спустился по той лестнице… – прохрипел на прощание карлик и вдруг повалился на пол, ткнувшись уродливой головой в руки, словно марионетка, выпущенная кукловодом.
Спустился по той лестнице…
Чёрная яма, ведущая сквозь иные слои реальности прямо на Утонувший Краб…
Безымянная, Рысь-неупокоенная, они – и Аэсоннэ, если она согласится. Остальные драконы, Утонувший Краб, Сущность – подождут. И Спаситель… тоже подождёт.
– О, гордость человеческая! – Фессу показалось, кто-то вздохнул в углу огромной библиотеки.
Да, Спаситель не станет ждать. Но что, если эта Чёрная башня, его собственная Чёрная башня – ведёт прямо туда, к Сущности? Что, если Она всё время пыталась дать ему понять это?
Он не найдёт нужного заклинания. Ведь в прошлый раз его подсунули прямо под нос некроманту, попутно сделав понятными головоломные иероглифы далёкого Синь-И.
Некромант встряхнулся, в последний раз сожалеюще оглядел полки и пошёл прочь из книгохранилища. Тела карлика на пороге не оказалось.
На первый взгляд всё вокруг нововоздвигнутой Чёрной башни оставалось таким же, как и всегда – та же нескончаемая ночь, то же небо, рассечённое золотой перевязью лестницы Спасителя, тот же провал пещеры, Пик Судеб, изрядно пострадавший от визита возрождённой Атлики, только…
Эйтери завизжала, Север подскочил на месте, хватаясь за фальчион, Аэсоннэ ахнула, совсем по-человечески зажимая рот ладонью, и только Безымянная с подъятой Рысью невозмутимо смотрели друг на друга, не замечая ничего больше. А, понятно. Он таки преобразился.
Наваливалась новая реальность, иное тело, иной взгляд. Тогда, в Аркине, ему могло казаться, что он – прежний, а святым отцам просто что-то почудилось. Теперь уже нет. Мышцы, налитые силой. Рук нет, но есть мысль.
Фесс попробовал мысленно сорвать цветок – тонкий стебелёк послушно лопнул, жёлтый венчик покорно подлетел к самому его носу. В облике громадного вепря некромант видел сразу всё, что творилось и спереди, и с боков, и даже сзади. Удобно, нечего сказать, когда придётся драться. И никакого отката, и сила течёт свободно, так свободно, как никогда раньше.
– Папа!
Одуванчик словно сам собой подлетел к драконице, аккуратно воткнулся в её жемчужные волосы.
«Так-то оно лучше», – мыслеречь получилась куда естественнее и свободнее обычных слов.
– П-папа…
– Фесс!
– У-ух, вон оно как… – только и протянул ошеломлённый Север.
«Ничего страшного. Вы ведь меня слышите?»
– Слышим, – вырвалось у Эйтери.
«Чёрная башня ведёт прямо к Западной Тьме. Рыся, прошлый раз мы не спустились до конца и, наверное, были правы. Тогда мы бы не сдюжили. Теперь – другое дело».
– Мы не летим с драконами?
«Летим, Рыся, летим, конечно. Но там, на Утонувшем Крабе… быть может, нам придётся избрать иную дорогу».
– Ой, пап, ты опять!..
Поле зрения стремительно сужалось, исчезала громада веприного тела, некромант возвращался к человеческому облику.
– Ох, и напугал же ты нас, – выдохнула Эйтери.
– Всё будет хорошо, – попытался ободрить её Фесс, невольно косясь на застывших друг подле друга неупокоенную-полуэльфийку и Безымянную.
Те, похоже, вообще ничего не заметили. Да, наверное, и не могли. Деревянного голема ничего не интересовало, а неупокоенная… могла ли она вообще понимать хоть что-нибудь?
– И цто теперь с ними делать-то?, – не унимался Север. Охотник за мертвяками никак не мог успокоиться – подъятого требуется изрубить в лапшу или же извести каким-то иным способом, но никак не оставлять так, как есть!
Некромант заколебался. Да, Чёрная башня не дала ответа, как он надеялся. Эйтери права – заклятья, сшивающего душу с телом, у него нет.
«Значит, надо идти дальше. „Только вперёд“ уже не получится, он станет постоянно оглядываться. На что можно надеяться – может, истинная хозяйка Чёрной башни смилостивится над ним? Унизительно, тяжко, но разве станешь думать об унижениях, когда можно и впрямь оживить Рысь?
Но если разорванное и впрямь не соединить?.. А он, озираясь через плечо, пропустит тот единственный момент, когда надо бить, чтобы одержать победу?»
Злясь на себя, тряхнул головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли, Фесс (пропуск скана – прим. Consul).
– Папа, надо спешить, – настойчиво проговорила драконица. – Чаргос не станет ждать бесконечно. Да и Уккарон…
Она была права, как всегда.
– Безымянная, – неловко начал Фесс, взглянув на лесного голема. – Прости за это обращение, но я хотел попросить тебя о…
– Конечно, – отозвалось деревянное существо. – Я отправлюсь с вами, спасённый мною.
– Нет. Я прошу тебя остаться здесь, на Пике Судеб. Вместе с нею, – он кивнул на Рысь-неупокоеиную, – и присмотреть, чтобы не случилось ничего непоправимого.
– Нет, – бесцветным, лишённым чувств голосом ответил голем. – Я не могу этого сделать. Не ты создал меня, спасённый. Не тебе отдавать мне такие приказы.
Она произнесла это без злобы, ненависти или хотя бы неприязни. Безымянная никого не хотела уязвить. Она просто сообщала, как обстоит дело.
– Я пойду с вами.
– А она?!
– Она тоже. Я позабочусь о ней.
– И что дальше? Ты понимаешь, что нам предстоит, Безымянная?
– Битва, – равнодушно ответила Деревянная. – Чтобы соединить несоединимое, нужно, чтобы свершилось небывалое, чтобы рухнул весь порядок. Тогда ты сможешь найти ответы.
– Откуда ты знаешь?
– Это моя природа. Вложенная в меня создавшей.
– Она права, папа, – вступила драконица. – Никто не знает, вернёмся ли мы сюда. Пусть идёт, если… если она, – кивок в сторону неупокоенной, – будет на её попечении.
– Тогда веди, Безымянная.
Деревянное создание безмолвно поднялось, осторожно потянуло Рысь за руку – та повиновалась, словно кукла.
На пороге пещеры некроманта встретили все восемь драконов и преподобный Этлау.
– Время истекает, – сумрачно проговорил Чаргос.
– Мы готовы. Но… Хранители, кто из вас согласен понести на себе вот этих двух?
Драконы молча воззрились на Деревянную и Рысь.
– Это. Совершенно. Необходимо? – разделяя слова, преувеличенно-чётко проговорил Сфайрат.
– Ты прав, многомудрый, – кивнул некромант.
– Необходимо для общего дела или тебе самому? – рыкнул дракон.
– Мне самому, – Фесс не отвел взгляда.
– Твоя надежда безумна, – вступил Чаргос.
– Нам это не помешает.
– Что ты говоришь!
– Я клянусь. Даю Слово Некроманта, – сами собой вырвались последние слова.
Хранители переглянулись.
– Не стану говорить «теперь отступать некуда», но, Неясыть, если ты станешь смотреть на неё, – кивок в сторону неупокоенной Рыси, – то…
– Знаю, – зло, перебил Фесс. – То всё погибнет. Помню, поверьте, уж накрепко запомнил! Но всё равно, драконы, кто согласен нести?
– Я могу. И я, – отозвались Редрон и Менгли.
– Тогда не будем больше мешкать. – Фесс шагнул к успевшей перекинуться Аэсоннэ. – Путь открыт, и дело сделано. Драконы! Покажите, на что способны, что хранили все эти столетия. Быть может, это наш последний полёт – впереди битва, по сравнению с которой Скавелл – детские забавы. Драконы, ваша служба пришла к концу, это говорю вам я, Кэр Лаэда, маг Долины, хранитель Мечей, тот, кому выпало переписывать судьбу Эвиала! – Горло сдавило, Фесс никогда ещё не произносил ничего подобного. Но выспренние декларации оказались именно тем, чего ждали от него драконы – девять глоток извергли громоподобный рёв, девять пастей испустили струи клубящегося пламени; и девять стремительных крылатых теней рванулись наискось сквозь рушащийся вокруг них мир – туда, где на заокраинном западе лежал загадочный остров со странным именем Утонувший Краб.

Глава десятая

Ещё тепло, ещё зелены берега и мягки воды широкого в нижнем течении Маэда. Здесь, на юге, куда в былые времена не дотягивалась гибельная длань Смертного Ливня, куда не дошли пираты с прибрежий и ещё не успели вытоптать всё козлоногие – могло показаться, что Мельинская Империя высится гордо и несокрушимо во всегдашней мощи.
Считалось, здесь оплот благородного сословия. Землю пашут не свободные общинники, как на севере, а баронские крепостные. Однако стоило Конгрегации выступить, как именно здесь она потерпела первую неудачу – в «малой войне», потому что сервы отнюдь не горели рвением отдавать жизни за обожаемых хозяев.
Сюда отступили легионы Клавдия – в край брошенных замков и самовольно захваченных баронских земель. Мятежники укрепились, как ни странно, на севере, а здесь, в южных землях, большинство простого люда горой стояло за Императора.
Во всяком случае, пока не докатились вести о разрешённых им человеческих жертвоприношениях.
Клавдий не ударил лицом в грязь. Чуть дальше от реки, по гребню холмистой гряды выстроились многочисленные когорты, сверкая начищенным вооружением, под гордо поднятыми знамёнами с коронованным имперским василиском. Начищены легионные орлы, молодцами смотрят, несмотря ни на что, центурионы, буксинщики готовы сыграть торжественную «встречу».
– Мой Император! – Проконсул отсалютовал правителю Мельина, правый кулак Клавдия впечатался в левую сторону его нагрудника, там, где сердце. – С благополучным возвращением, повелитель. Легионы выстроены для смотра.
За спиной Императора со сходен спускалась передовая манипула Серебряных Лат, привычно смыкали круг Вольные, и проконсул Клавдий смотрел прямо в глаза правителю Мельина.
– Мой повелитель, – встретив Императора привычным салютом легионов, Клавдий вдруг опустился на одно колено. – У меня плохие вести, повелитель.
– Что случилось? – отрывисто бросил Император. – Что-то… с Тарвусом? Право же, догадаться нетрудно.
– Первый легат Тертуллий Крисп, командир Третьего легиона, прислал известие о гибели графа Тарвуса. Его светлость пал от руки наёмного убийцы. Также оказались отравлены все почтовые голуби, Крисп не мог ни с кем снестись. Отправляемые мной птицы погибали в его лагере, Тертуллий подозревает какое-то чародейство, и я с ним согласен. Только сейчас прискакал гонец. Он здесь и готов всё рассказать непосредственно повелителю, если на то последует императорское соизволение.
За спиной правителя Мельина кто-то сдавленно всхлипнул – похоже, не сдержала чувств Сежес. Закалённая и хладнокровная чародейка прекрасно понимала, что такое смерть Тарвуса, одного из немногих нобилей, с самого начала вставшего на сторону Императора.
Тарвус. Серая Лига. Император чувствовал вскипающую ярость.
– Ты уверен, проконсул? Гонец – можно ли ему доверять? Знакома ли тебе рука Криспа, как он пишет? Может ли кто-то удостоверить, что писал именно он, а не какой-нибудь маг Солея или Гарама?
– Я могу. – Голос Сежес вновь сделался твёрд. – Пусть принесут свиток.
– В мой шатёр! – обернувшись, гаркнул проконсул. – Мой Император, у меня всё готово. Трапеза…
– Скажи мне сперва, проконсул, почему ты не выполнил прямого приказа и не двинулся на соединение с Тарвусом? С каких пор ты перестал исполнять прямые приказы, Клавдий Септий Варрон? – холодно произнёс Император.
– Да потому что, повелитель, никчёмное это дело, – решительно и твёрдо, с прежней солдатской прямотой ответил Клавдий. – Окажись я вместе с графом, прирезали б нас обоих, и вся недолга. Уйти на восток – значит бросить весь юг, склады, припасы, арсеналы. Куда б тогда вернулся повелитель?
– Ты не исполнил приказ, проконсул. И даже не потрудился объяснить причину.
– Не доверяю я голубям, повелитель. Тем более в таком деле. Вы вот сомневаетесь, а правда ли написана в том свитке, что гонец привёз; ну, так и я тоже усомнился в этом приказе. Нет в нём никакого смысла. Погибельный он. На том стою.
– Поднимись, Клавдий, хватит коленопреклонений. – Император оставался холоден. – Трапеза трапезой, но, сдаётся мне, тебе ещё за многое предстоит ответить.
– А я ответил, повелитель. Это простой легионер обязан, приказ получив, его исполнить, не рассуждая. А если не станут рассуждать первые легаты и консулы, то и войска очень быстро не станет. Вы же, повелитель, нам всё время твердите и твердили.
– Мятеж затеял, проконсул?
– Ни за что, повелитель. Но с юга уходить всё равно нельзя. Мы с Тарвусом, мир его праху, держали баронов с двух сторон, как ухватами. Они и двинуться никуда не могли – другое войско, того и гляди, в спину зайдёт.
– А теперь?
– Теперь, повелитель? Теперь всё понятно. Двигать на Мельйн. С полудня мы, с восхода Тар… то есть Тертуллий. Конгрегации останется ни с чем убираться обратно на север. Может, и штурмовать столицу не придётся.
– Если это нам позволят козлоногие.
– Козлоногие, повелитель, что-то встали последнее время. Может, по той причине, что рассказал молодой барон Аастер, может, ещё отчего-то. Мы простые легионеры, не маги. Но вперёд твари пока не лезут. А раз так, надо покончить с тем врагом, с каким можем. Сломаем хребет мятежу – вновь повернём против Разлома.

* * *

Что-то не так, терзался Император, лёжа ночью без сна. Рядом точно так же бодрствовала Тайде, она не смыкала глаз, если не спал её Гвин. – Клавдий…
– Что-то не так. Что-то случилось, – подхватила Сеамни, точно ждала этих слов. Ароматные волосы шёлковой волной накрыли лицо Императора, губы Дану оказались возле его уха:
– Почему убили Тарвуса? И оставили в живых Клавдия?
– В том числе и для того, чтобы мы задались бы этим вопросом, – так же еле слышно шепнул Император. Близость тёплого тела, нечеловечески гладкая кожа навевали совсем иные мысли, под которые подобный разговор вообще невозможен.
– Вопросом, не изменил ли он?
– Да. Если Серая Лига рискнула выступить на стороне Радуги и баронов, то…
– То почему они действительно не убили обоих сразу? Не нашлось, кого послать? Но вот Сертория-то они достали… А если прикинуть расстояние…
– Клавдий был им нужен. Зачем-то. Живым. – Решительности Императору было не занимать.
– Ты так уверен, Гвин?
– Я ни в чём не уверен теперь, Тайде. Но если Радуга дотянулась до Тарвуса и потом не сделала даже попытки покончить с Клавдием, – это странно.
Если маги попытаются купить проконсула, они очень погорят на этой сделке, – с непреодолимой уверенностью заявила Сеамни.
– Ты настолько убеждена?
– Да. И не вздумай сомневаться в Варроне, что бы он ни сделал.

* * *

Тревога поднялась на следующий день к вечеру; Император успел побывать во всех легионах, заглянуть в солдатские котлы, не пряча от воинов кровоточащую левую руку. Мол, кровит и кровит, я и в ус не дую, так что и вам нечего беспокоиться.
К восточной армии – теперь уже Тертуллия, не Тарвуса! – помчались спешные гонцы. И крылатые, и верхами. Оказавшемуся во главе войска первому легату предписывалось наступать прямо на Мельин.
Готовились к походу и в лагере Клавдия. Собрана немалая сила; к пяти легионам проконсула добавились Серебряные Латы, лучшие воины Империи и гномий хирд Баламута, едва ли им в чём-то уступающий. Козлоногие стояли; самое время покончить с баронской смутой. Лучше всё-таки иметь только одного врага. Даже если силы и возможности этих врагов несопоставимы.
Клавдий вновь стал прежним. Его неповиновение – показное, если разобраться – Император не забыл. Подобного он не забывал никогда. И такой уж каменно-несокрушимой правоты в отстаиваемой проконсулом позиции правитель Мельина не видел. Да, оставаться здесь имело свои преимущества. Но и объединить две разорванные армии тоже необходимо. К счастью, бароны не в состоянии оказались разбить их по частям.
Но Тарвус, Тарвус! Можно вздохнуть «какая потеря», а можно молчать, сжимая зубы и стараясь отделаться от укоризненного взгляда верного соратника, который теперь навсегда с тобой, и укор его – тоже навсегда.
Не защитил, и не уберёг. И не говори «а как же я мог?!» Мог. Отдав другие приказы. Не оправдывай себя и не кайся перед другими – Император всегда прав – только не лги себе и не отшвыривай собственные чувства.
Маги что-то задумали. Что ж, постараемся устроить всё так, чтобы они перехитрили самих себя. Это станет лучшей местью за графа.
…Кучка козлоногих вдруг сбросила оцепенение и, оставив далеко позади «фронт» вторжения, движется прямо к лагерю Клавдия – принёс известие всё тот же барон Марк Аастер. Пареньку, похоже, несказанно везло на подобное. Прошлый раз своими глазами видел резню детишек, этот – натолкнулся на перешедших Маэд тварей.
– Я распорядился выслать отряд. – Клавдий уверенно-успокоительным жестом вскинул руку. – Повелителю незачем беспокоиться.
– Когда это я не беспокоился и когда посылал других на верную смерть? – возмутился Император. – Задержи наших людей, проконсул. Мы отправимся с ними.
– Я тоже, – тотчас заявила Сеамни.
– Ты? – повернулся Император. – Но это…
Он осёкся, посмотрев в глаза Дану.
– Не стоит сажать меня под замок, повелитель, – дерзко бросила девушка.
Император только скрипнул зубами. Его Тайде отличалась поистине непреклонной волей.
– Хорошо. Но только с моим эскортом. Ни шагу в сторону, понятно? Кер-Тинор, прошу тебя особо позаботиться…
– Повелителю не требуется объяснять мне это, – гордо поклонился Вольный.
– А меня? А я? – возмутилась Сежес. – Мне что, предлагается остаться в лагере и, может, заняться постирушками?..
…Что это, разведка? – недоумевал Император, трясясь в седле. С левой руки всё так же срывались тяжёлые и тёплые капли, ночь подхватывала их, словно расторопный слуга, поспешно уносила прочь. Бестии Разлома никогда раньше так не действовали. Они просто валили валом, их не занимали никакие стратегические или, паче того, тактические ухищрения. И тут небольшой отряд, два десятка – что им тут делать, тем более за Маэдом?
Ночь набросила на речные берега лёгкую вуаль первого сумрака; раньше в такие времена добрые люди, закончив дневные дела и затеплив – по достатку – кто лучину, кто единственную свечу, а кто и целую их люстру, садились, брали на колени набегавшихся к вечеру детей и – кто слушал сказку, кто её рассказывал, но все одинаково смотрели на живое пламя и благодарили про себя прошедший день.
Теперь благодарить некого. Да и детей теперь небось прячут по погребам и лесным заимкам.
…Императора окружал привычный эскорт – Вольные, в их кольце – Сеамни и Сежес, Кер-Тинор – подле самого стремени правителя Мельина. Впереди, рассыпавшись, ровной, сберегающей силы коней рысью шли четыре полнокровных турмы конных лучников. Гномы остались в лагере, несмотря на шумное возмущение Баламута.
– Ты уж там поосторожнее, государыня моя, – услыхал Император слова, вполголоса сказанные гномом чародейке Сежес. Та ничего не ответила, даже не возмутилась, только молча кивнула.
Выступили. Лагерь остался позади, огни костров, запах наваристой похлёбки – Клавдий выгребал последние запасы, но людей кормил досыта. Войне всё равно предстояло очень скоро закончиться, так ли, иначе, но ещё годы она уже не продлится – если, конечно, козлоногие так и не останутся там же, где сейчас.
– Как они перебрались через реку, барон? – окликнул Император молодого Аастера. – Где ты точно их обнаружил?
– Как раз и обнаружил, когда они реку переплывали, по-собачьи, но быстро, повелитель. – Аастер послал коня ближе к надменно-молчаливому кольцу Вольных. – Вылезли, отряхнулись и дальше. – Юноша помедлил и осторожно добавил: – Может, не стоит вам-то самому, повелитель? С двумя десятками мы бы…
Император только покачал головой. Нет, это он обязан увидеть лично, своими глазами. Козлоногие никогда так себя не вели. Что-то случилось. С ними ли, нет – он обязан выяснить. После взрыва пирамиды правитель Мелъина мог надеяться не только на простые человеческие чувства. Как бы только цена не вышла неподъёмной.
Берега Маэда в нижнем течении густо покрывали селения, покосы спускались к самой воде; почти вся земля распахана, лоскуты лесов сохранены лишь строгими указами прежних императоров, запретивших новые порубки и росчищи под страхом мучительной казни. Конечно, двум десяткам козлоногих есть где укрыться, и на этот случай с преследователями отправилось три дюжины свирепых легионных псов, издавна служивших сторожами при воинских лагерях.
И собаки не подвели, взяв след возле самой реки. Козлоногие направлялись прямо на восток, никуда не сворачивая.
– Что, там для них мёдом намазано, что ли? – вслух удивилась Сежес.
В самом деле, в этой войне ведь нет ни ключевых крепостей, ни важных мостов. Тварей Разлома может остановить только океан, да и то неведомо, на какой срок.
Кавалерийские турмы растянулись полукольцом, словно при загонной охоте. Сежес, в мужской одежде, придерживала поводья одной рукою, другой водила перед собой, что-то бормотала – время от времени на Императора накатывали тёплые волны, чародейка готовила какое-то заклинание.
– В лес улепетнули, повелитель! – подскакав, крикнул один из псарей. – Во-он туда!
– Не надо туда, – вдруг схватила Императора за плащ Сеамни.
– Брось, Тайде, – улыбнулся правитель. – Мы в таких безднах с тобой побывали – что нам этот лесок?!
Нет, подумал он, я войду туда сам. Если у кого-то и есть шансы справиться с бестиями один на один, так это у меня или Сежес.
Зажатый меж двумя просёлками, острый клин буков и грабов вытянулся с севера на юг, будучи в ширину, наверное, не более двух лиг. Есть где собирать грибы или хворост, но не отсиживаться хоть сколько-нибудь долгое время.
Храбрые псы, удерживаемые поводками, рычали и рвались в бой. След козлоногих, никуда не сворачивая, нырял прямо в подрост, и здесь собаки уже не требовались – на влажной земле остались многочисленные отпечатки раздвоенных копыт, ветки обломаны, листья сбиты.
Псы ярились, а вот кони пугались, Император отдал команду спешиться. Пробираться по чаще верхами часто вообще невозможно, здесь почищенный и прореженный лес такое бы позволил, но лучше не рисковать.
Выставлены короткие копья. Люди невольно жались друг к другу – все кавалеристы побывали у Разлома и помнили, что такое атака козлоногих.
Император понимал, что настоящей загонной охоты тут не устроить. Тварей придётся брать грудь на грудь.
…Первыми ринулись бесстрашные собаки, так рванувшись с поводков, что псари выпустили кожаные ремни. Миг спустя из сгущающейся мглы, из неглубокого овражка прямо на острые копейные навершия выскочили два десятка уродливых тварей Разлома.
С Императором шли бывалые и тёртые бойцы, совсем недавно сражавшиеся с Семандрой и на Ягодной гряде. Они успели сомкнуть ряды и принять первый, самый страшный натиск вовремя опущенными копьями.
Что-то выкрикнула Сежес, в овраге загудело пламя – чародейка предпочитала не рисковать и пользовалась однажды проверенным средством.
Но и козлоногие кое-чему успели научиться. Они атаковали клином, первые три твари свалились, с разгону насадив себя на копья, однако следующие пятеро перемахнули через падающих собратьев и в один миг расшвыряли спешенных всадников, не успевших выдернуть древки из насквозь пробитых тел.
Из оврага вынеслось несколько бестий, с головы до ног охваченных огнём; но оставшаяся дюжина смяла первую шеренгу и оказалась лицом к лицу с Вольными.
Император видел, как молодой Аастер с размаху рубанул оказавшегося к нему боком козлоногого, видел, как брызнула тёмная кровь и как тварь, перед тем, как повалиться, так лягнула молодого барона прямо в грудь, что тот отлетел, рухнул и уже не поднялся.
Козлоногие бились поистине «как безумные», не стараясь защитить себя, рвали когтями, били тяжёлыми копытами, с лёгкостью отшвыривая оказавшихся у них на пути; Вольные, несравненные бойцы, не дрогнули и не отступили ни на шаг, однако их кольцо оказалось прорвано в считаные мгновения. Кер-Тинор лихо закрутил головокружительную мельницу парой кривых сабель, так, что сразу от. двух тварей полетели в разные стороны кровавые брызги – их, к сожалению, было не убить одним ударом.
Император обнажил собственный меч, закрывая Тайде. Его воины превосходили козлоногих числом, храбрости людям тоже было не занимать, и кольцо сомкнулось вновь, уже вокруг самих тварей Разлома, превратившихся из охотника в добычу; победа близка, Сежес вновь что-то выкрикивает, вскидывает руку – с небес на козлоногих падает огненная сеть; сама чародейка, правда, обессиленно клонится, Сеамни успевает её подхватить, тут же резко размахивается, словно сжимая невидимый клинок; дальнейшего Император не увидел, потому что иссечённая, окровавленная тварь играючи отшвырнула Кер-Тинора и, несмотря на вспоротое горло, выбросила обе лапищи, целясь когтями в голову правителя Мельина. Император полоснул наотмашь, рядом возник помятый, но не утративший решительности Кер-Тинор, сабли Вольного запели, и рогатая башка слетела с плеч; однако из охваченного пламенем оврага, на бегу пытаясь сбить пламя, выбегали новые твари, и Император понял, что завёл своих людей в ловушку.
Козлоногие дали разведчикам увидеть небольшой отряд, а сами, наверное заранее, укрыли в том же лесу куда большие силы.
Поддерживаемая Сеамни чародейка тем временем сумела выпрямиться, огненные копья вынеслись из оврага, разя козлоногих в спины и пронзая насквозь; но бестий оказалось слишком много и строй защитников Императора рухнул, твари просто разбросали людей в разные стороны. Не меньше трех десятков созданий с опалённой, местами дымящейся шерстью оттеснили Вольных, несмотря на всё их искусство; рядом с правителем Мельина остались только Сеамни, поддерживавшая бесчувственную волшебницу, Кер-Тинор да проконсул Клавдий.
Лес дрожал от криков, гудения пламени, ночная тьма не дерзала вползти под густые кроны, белая перчатка на левой руке разогрелась сама собой. Козлоногие напирали со всех сторон.
– Бежим, повелитель! – Клавдий решительно потащил Императора за собой.
– Нет! Ума лишился, проконсул!..
– Вовсе нет, – лицо Клавдия сделалось совершенно непроницаемым. – Вовсе нет… мой Император.
В левой руке проконсул сжимал недлинную, но увесистую булаву, увенчанную гладким шаром; правитель Мельина и глазом моргнуть не успел, как оружие взлетело и, описав дугу, врезалось аккуратно в боковину императорского шлема.
Не стало мира, не стало боли и света. Ночь наконец-то взяла своё.

* * *

Возвращение в сознание после того, как угостили булавой, – порой ещё неприятнее, чем сам удар. В глазах всё плывет, голова раскалывается от боли и кружится, подступает мерзкая тошнота.
Связанный и обезоруженный, Император лежал лицом вниз в мерно скрипящем возке, уткнувшись в груду дурнопахнущего тряпья. Доспехи с него, правда, снимать не стали, удовольствовавшись сорванным шлемом. Сбоку рухлядь промокла от крови, сочившейся из левой руки; правитель Мельина заставил себя перевернуться – в небе звёзды, уже прошла добрая половина ночи. Ступают и пофыркивают лошади, а рядом к нему прижалась Тайде, тоже связанная. С другой стороны, там, где натекла кровь – Сежес; она без чувств.
– Гвин… – Какое ж облегчение в этом выдохе!
– Тайде. Жива, – шепнул он в ответ. 
– Здесь маги. Радуга. Ждут нергианцев.
– Что с нашими? Кер-Тинор, остальные?
– Не знаю, Гвин, – всё так же, одними губами. – Нас разделило во время боя. А потом… потом Клавдий ударил сначала тебя, а потом Сежес.
– Клавдий. – Внутри Императора только боль, пустота да бессильная ярость. – Предал-таки. Продал. Видать, Тарвуса купить не смогли…
– Не надо так, – легко, словно дуновение. – Я от своих слов не откажусь. Что бы ни сделал проконсул, не обвиняй его в предательстве.
– А что ж ещё с ним делать!..
– Ничего не делать. Ждать, Гвин, ждать. Сежес они опоили, у тебя забрали белую перчатку, но зато отогнали тварей.
– Как?! Радуга способна приказывать козлоногим?
– Нет, Гвин. Куда им… наверное, опять жертво приношение. Твари нас словно не видели, метались туда-сюда, резались со всадниками, с Вольными…
– Кер-Тинор – видел, как Клавдий меня… как про консул предал?
– Нет, – покачала головой Сеамни, – Бестии от теснили их чуть раньше.
– Эх, Вольные… – только и вырвалось у Императора.
– Не суди строго, – назидательно сказала Сеамни. – Ни один из них не отступил, их просто смели, словно лавиной.
– Ты словно и не в плену сама…
– Я-то? В плену, Гвин, в плену, вместе с тобой, но я верю Клавдию. Понимаешь – верю!
– А я – нет, – скрипнул зубами Император. – Он бы сказал, предупредил… мы разыграли бы «пленение», если на этом настаивали маги, и тогда…
– Оставь, Гвин. Лежи тихо и береги силы. Я чувствую, что ехать нам осталось недолго.
– А что они собрались с нами сделать, ты не чувствуешь?
– Отчего ж нет, конечно, чувствую, – совершенно спокойно ответила Дану. – Принести нас троих в жертву.
– Весело, ничего не скажешь.
– Ничего. Мы ещё увидим, кто посмеётся последним. – Казалось, уверенность Тайде ничто не поколеблет.
Скрипит возок, ныряет по ухабам и рытвинам; не последняя ль это твоя дорога, правитель Мельина?

* * *

– Прекрасная работа, благородный господин Клавдий Септий Варрон. Уже не «проконсул» Клавдий. Правда, пока ещё и не «Император», но за этим дело не станет. Радуга неукоснительно держит данное слово.
– Пока что слово держал я. Привёз вам всех троих. Сам оглушил…
– Да, да, конечно. Но не надо забывать, что именно Радуга вместе с Нергом устроила эту засаду козлоногих. И она же лишила тварей силы, когда дело было сделано.
– Что, все погибли?
– Разумеется, нет! Мы не звери, принесены только совершенно необходимые жертвы, без которых всё это не выглядело бы убедительно. Вы, сударь командующий армией Империи, сейчас же отправитесь назад. Наши лекари нанесут вам несколько ран…
– Что-о?!
– А как вам иначе поверят? Не волнуйтесь, раны будут неглубокими, а благодаря обезболивающему снадобью вы вообще ничего не почувствуете.
– Хотел бы я, чтобы такое появилось у моих легионных лекарей…
– Будьте уверены, господин командующий, появится, и очень скоро. Теперь всё вообще пойдёт на лад, я не сомневаюсь.
– Вы-то не сомневаетесь, господин Фалдар. А вот я…
– И вам не следует, милостивый государь. Присутствовать на жертвоприношении вам вовсе не обязательно, и вообще, уже пора поворачивать назад. Рассвет совсем близок. 

* * *

Говорят, отчаяние черно. Неправда. У него цвет и вкус крови. У тех, кого не успели или не сочли нужным сломить.
Император не говорил себе – я выдержу. Если к нему подступить со всем магически-пыточным арсеналом, кто знает, чем кончится дело, как долго сможет сопротивляться плоть. Однако правителя Мельина, преданного собственным проконсулом, никто не собирался ни пытать, ни допрашивать. Пленивших его магов куда больше занимала Сежес – вернее, то, чтобы она как можно дольше оставалась бы без сознания.
А возок всё поскрипывал себе и поскрипывал, лошади равнодушно тащили его по ночной стороне, от деревни к деревне, на север, вдоль вольнотекущего Маэда, то ныряя в глубину предутреннего леса, то вновь выбираясь в поле, под звёзды. Чародеи (а их тут собралось десятка три, не меньше), словно напоказ, не обращали на знатного пленника никакого внимания.
…Остановились, когда на востоке невидимая кисть уже провела блёкло-зелёным по самому горизонту. Река закладывала тут широкий изгиб, с трех сторон обтекая старый расплывшийся курган с дольменом. Маги деловито принялись стаскивать Императора с повозки, ворочая его, словно куль муки. Сеамни яростно зашипела, когда её поволокли следом, попыталась гордо бросить, мол, я сама пойду, однако только получила удар кнутом.
– Заткнись, отродье, – зло посоветовал в ответ волшебник в зелёном плаще Флавиза.
– Эт-то ты зря… – зарычал Император; однако чародей только хмыкнул:
– С тобой, кровопийца, я бы тоже потолковал, будь моя воля. Жаль только, кровь твоя нам нужна для иного. Шагай давай, – и ткнул правителя Мельина в спину кнутовищем.
На вершине холма, возле мшистых камней дольмена, с важным видом застыли пятеро немолодых магов – похоже, именно они заправляли всем действом.
Кое-кого Император узнал. Например, незабвенного Гахлана из Оранжевого Ордена.
– Какая встреча! – Правитель Мельина усмехнулся прямо в лицо старику. – Некогда ты меня лечил, а теперь что, собираешься прирезать?
Адепт Гарама отвернулся, губы предательски дрогнули.
– Глаза прячешь, Гахлан? Зря, ты был хорошим врачевателем. Я не забуду этого даже с жертвенным ножом в сердце и не стану тебя проклинать.
– Больно я испугался твоих проклятий, отступник, – буркнул Гахлан, однако взглянуть в глаза Императору так и не решился.
Все, кого тащат на плаху или ведут к жертвеннику, делятся на две очень неравные категории. Первые шагают покорно, потому что «всё уже и так ясно»; такие порой оправдываются перед собою даже в последние мгновения тем, что, мол, своим «спокойствием» они выказали презрение палачам, последним предлагалось очень устыдиться с тем, чтобы в дальнейшем со слезами и раскаянием отказаться от подобной работы. Вторые – их ничтожно мало – даже в кандалах и со связанными руками бросаются на стражников, предпочитая честную солдатскую сталь палаческому топору или, паче того, верёвке висельника. «Ты так верила в Клавдия…»
Сеамни шла следом, гордо подняв голову. Совершенно спокойная, словно ей предстояло просто потешиться забавным представлением.
Бесчувственную Сежес без всяких церемоний волокли по земле, таща за растрёпанные волосы. Неудобно и непрактично, но, похоже, магам хотелось хотя бы так унизить «предательницу»; очевидно, остальное им запрещал прямой приказ.
Небо медленно зеленело, рассвет готовился вступить в свои права. Сежес грубо швырнули на землю у полузаплывшего дольмена, Император старался стоять прямо, расправив плечи, а Сеамни прижималась к нему.
Чародеи Радуги молчали. Правитель Мельина мог ожидать насмешек, проклятий, злого торжества – а вместо этого мёртвая тишина. Пятеро старших волшебников чего-то явно ждали.
– Наконец-то, – вырвалось у всё того же Гахлана, когда внутри дольмена мрак сменился неярким серым светом.
Император и Дану воззрились на узкий проход – оттуда один за другим появлялись закутанные в плащи человеческие фигуры, лица скрыты низко надвинутыми капюшонами, рук не видно, подолы метут по траве.
Пятеро новоприбывших остановились прямо против пятёрки чародеев Радуги.
– Мы исполнили свою часть, – вполголоса произнёс один из них. Император вгляделся, узнавая: Треор, маг Синего Ордена Солей. Тоже старый знакомец… – Теперь, достопочтенные господа Всебесцветного Нерга, мы ждём, чтобы вы исполнили свою.
– Мы исполним, не сомневайся. – Голос-то какой противный! Словно жаба пытается произносить чело веческие слова, изо всех сил растягивая огромный рот. – Положите их перед входом. – Пятеро нергианцев встали кругом возле древних камней.
– Они даже ходят не как люди, – прошептала Сеамни, когда трое магов Радуги, сопя от смешанного с ненавистью усердия, потащили её к дольмену. Императора толкнули в спину, и он шагнул вперёд.
Что ж, вот он, последний бой. Пусть связаны руки, однако ноги свободны, и сейчас об этом кое-кто очень сильно пожалеет.
– Начнём с неё, – указал на Сежес один из нергианцев. Пятеро адептов Всебесцветного Ордена ничем друг от друга не отличались – ни ростом, ни одеждой, ни даже говором, словно за них всё произносил один и тот же голос. – Но сначала…
Аколиты Нерга составили тесный кружок возле самого входа в дольмен. Раздалось неразборчивое бормотание, и в такт ему серый свет внутри сменился зеленоватым. Сияние разгоралось, оно пробилось сквозь щели меж древними плитами, камни напитывались им, в свою очередь источая всё то же гнилостное свечение. Император невольно отшатнулся – холодный свет, казалось, высасывает из всего окрест саму жизнь; попятились и маги Радуги, кто-то – кажется, Гахлан – вскинул было руку, но…
– Всем молчать! – хором прошипели пятеро нергианцев.
Из волн зелёного пламени, забушевавшего на месте дольмена, появилась шестая фигура. Вроде как человеческая, однако она плыла над разом пожухшей травой, не касаясь грешной земли. Огромная голова, тщедушное тело, рук и ног не видно, всё скрыто свободно висящим тёмным плащом.
Сеамни застонала и подалась назад. Кое-кто из магов Радуги поспешил опуститься на колени, другие низко склонились.
Пятёрка старших чародеев Семицветья, наверное, собрала в кулак все силы, чтобы приветствовать новоприбывшего вежливыми, но не подобострастными наклонами головы.
– Всё ли готово? – сварливо осведомилась парящая фигура. Слова человеческого языка давались ему с явным усилием.
– Всё, как и обещано… э-э… величайший, – с явным трудом ответил Треор.
– Так! – удовлетворённо всхрюкнуло существо, окидывая пленников холодным, равнодушным взглядом. – Не станем терять… а-а-а… времени, как это вы называете.
– Тебе страшно, «величайший»? – вдруг с усмешкой проговорила Сеамни. – Ты уже полностью отвык от человеческого тела, тебе ненавистна сама мысль, что слова надо произносить, колебать воздух, вместо обыденной для тебя мыслеречи?
Император, маги Радуги, нергианцы – все в полном изумлении уставились на ту, кого ещё так недавно звали Видящей народа Дану. Все – кроме самого «величайшего». Тень под низким капюшоном полностью скрывала лицо (или что у этого существа имелось вместо него), но правитель Мельина мог сейчас поклясться – могущественный маг Нерга уставился на дерзкую с неподдельным изумлением, переходящим едва ли не в тревогу.
– А, Иммельсторн, – проскрипел он наконец. – Конечно, конечно. Сила Деревянного Меча велика, Видящая. Надеешься на неё и сейчас? Напрасно. Меч покинул тебя, отрёкся от недостойной его носительницы. Очень скоро он окажется в нужных руках, и тогда-то начнётся самое интересное. Но ты этого уже не увидишь, я обещаю.
– Нельзя быть таким самоуверенным, – спокойно бросила ему в лицо Сеамни. – И не стоит думать, что всех на свете можно купить.
– Отчего же? – Кажется, нергианец стал находить в происходящем нечто забавное. – Всегда можно предложить равный обмен. Мы предложили его Клавдию Варрону и не ошиблись. Он продал вас за императорскую корону Мельина…
– Что ж, по крайней мере я рад, что он не продешевил, – сухо бросил Император.
– Ты прав. Варрон не продешевил. И я намерен исполнить обещание.
– Закрыть Разлом и изгнать козлоногих? – усмехнулся Император. – А я-то уже решил, что вы одна шайка-лейка.
Шипение. Так, наверное, усмехалась бы змея, будь она на такое способна.
– Разлом будет закрыт. Мы не заинтересованы в победе козлоногих здесь и сейчас.
– Смотрите, как бы ваш хозяин не разгневался, – словно невзначай бросил Император. Он не мог не заметить, что волшебники Радуги слушают эту перепалку как зачарованные.
– Наш хозяин? Х-ха! Пребывай в этом заблуждении, глупый человек. Развеивать твоё незнание я не собираюсь. Тем более что тебе осталось совсем недолго.
– Да, у вас нет хозяина, – вдруг кивнула Сеамни. – Вы вступаете в договоры и альянсы со всеми, с кем только можно, ведёте двойную и тройную игру и думаете, что сможете остаться над схваткой. А ведь когда-то вы были людьми. Настоящими людьми. Пока не превратили себя… Разлом ведает во что.
– И это всё тебе открыл Деревянный Меч? – недоверчиво переспросил нергианец. Похоже, осведомлённость Дану всерьёз сбила его с толку.
– Считай, что так, – пожала плечами Сеамни. – Но что тебе беспокоиться? Мы ведь все умрём, и очень скоро.
– Да, вы умрёте. А мы получим бесценное знание. У Нерга нет к вам зла, правитель Мельина и его Дану. Нет и к этой чародейке, ей просто не повезло оказаться там, где излилась сила. До внутренних распрей среди Магических Орденов нам дела нет, как и до большинства происходящего в пределах человеческого мира.
– А зачем потребовалось заманивать нас в пирамиду, ты случайно не знаешь? – как можно более небрежно спросил Император, следуя старому правилу – «если тебя затащили на виселицу, требуй, чтобы верёвку намылили как следует и притом самым лучшим мылом, – кто знает, что случится, пока палач будет занят!».
– Твоё любопытство, человече, поистине неуместно. Особенно перед лицом ждущей тебя судьбы.
– Но всё-таки, а, всесильный маг Нерга? Ведь для такого мудреца и провидца, как ты, дать ответ ничего не стоит!
– Вас заманили в пирамиду именно для того, чтобы вы её взорвали, – ехидно заявил нергианец. – Когда Разлом и его твари вторгаются в какой-нибудь мир – как тебе известно, миров существует великое множество, – у них есть много способов довести дело до конца. У ваших – и наших, кстати, – врагов всё предусмотрено. Взрыв пирамиды должен был высвободить разрушительную магию. От вашей армии ничего бы не осталось, и солоно пришлось бы многим землям окрест, пусть даже и пустым.
– Но мы остались в живых.
– Да, вы остались в живых. Чем и подарили нам возможность закрыть Разлом. А в живых вы остались только потому, что на тебе, бывший правитель Мельина, была надета белая латная перчатка. Мы знаем и кто носит её пару, знаем, что он вот-вот появится среди нас; а пока могу сказать, что враг перехитрил сам себя. Перчатка должна была помочь тебе, Император, уничтожить Радугу; после чего Мельин бы пал, причём не понадобился бы никакой Разлом. Однако вмешалась другая сила, – Императору показалось, что в голосе нергианца прорезалась настоящая ненависть, – и первоначальный план козлоногих рухнул. Им пришлось идти по обходному пути, относительно долгому и трудному. Того, кто сумел прорваться в их пирамиду, ждала печальная участь, если бы не их же собственный подарок. Этого они никак предусмотреть не могли. Думаю, что и сами не знали.
– Что ж, спасибо за ответ, нергианец, – надменно кивнул Император. – Теперь я умру спокойно.
– Вряд ли вы, люди, на это способны – спокойно умирать, – заявил «величайший». – Впрочем, ты прав. Эти разговоры бессмысленны. Вы перестанете быть, а Разлом закроется. Нерг же получит… однако это вас уж тем более не касается.
Отданный им приказ, наверное, был беззвучным – никто не услышал ни слова, а пятеро младших чародеев Всебесцветного Ордена разом двинулись к Императору, Сеамни и распростёртой Сежес.
«Величайший» не удержался от нелепого и показного трюка – заставил бесчувственную волшебницу воспарить над землёй, головой к нему. По двое аколитов встали справа и слева от чародейки, ещё один – в ногах.
– Если ты веришь… – начал было Император, собираясь закончить словами: «в невиновность Клавдия, неплохо бы ему показать себя», и тут предрассветные сумерки вспорола густая стая свистящих стрел.
Иные нашли цель – маги Радуги падали, кто со стоном, а кто безмолвно; другие – воткнулись в землю, на древках с треском горели фитили, пламя быстро перекинулось на холщовые мешочки, сизый дым с необыкновенной быстротой растекался во все стороны, и уцелевшие чародеи зашлись в приступах жесточайшего кашля, падая на колени и хватаясь за горло.
Смесь сгинувшего патриарха Хеона. «Сбор Сежес», немалые запасы которого так и остались в лагере имперской армии. Да ещё, наверное, что-то из арсеналов Баламута, чтобы дыму побольше и растекался побыстрее.
Аколиты Нерга тоже заперхали и закхекали, но на них дым действовал, похоже, лишь вполовину силы.
Одному из всебесцветных стрела угодила в плечо, тот зашипел, пошатнулся, но остался на ногах.
– А ты не верил!..
– За мной! – взревел Император, бросаясь прямо на нергианцев.
Невидимые лучники засыпали стрелами склоны холма, стараясь не попасть в самую верхушку с дольменом. Дым волнами поднимался вверх, опрокидывая все природные законы, по земле катались задыхающиеся, враз сделавшиеся совершенно беспомощными маги. Даже нергианцы растерялись. Император отбросил крайнего плечом, попытавшись свободной ногою пнуть «величайшего». Из-под капюшона раздалось хриплое рычание, сапог правителя Мельина налетел на незримую преграду, однако и нергианца отшвырнуло к дольмену, да так, что маг шмякнулся наземь.
А со всех сторон уже лезли разъярённые легионеры: сверкающие серебром латы, наставленные копья, обнажённые мечи. Первым возле Императора оказался Кер-Тинор, ворвался смертоносным вихрем двух кружащихся сабель; один из нергианцев рухнул, обезглавленный, однако «величайший», слабо трепыхаясь у входа в дольмен, вдруг приподнял голову – у подоспевшего следом за капитаном Вольных легионера невидимые когти разодрали горло.
На его месте внезапно оказалась другая фигура, в простом имперском доспехе; аколит зашипел, пригнулся, и с рук его сорвался огненный шар, направленный прямо в Императора, однако легионер оказался расторопнее – прыгнул, закрываясь щитом, и принял удар на себя. Его скутум разлетелся щепками, остатки вспыхнули, воин едва устоял на ногах, пламя перекинулось на тунику, однако боец успел, отбросив наконец бесполезный огрызок щита, ответил выпадом гладиуса, проткнув аколита насквозь.
Ещё двое адептов Нерга погибли, изрубленные Кер-Тинором, однако последний оставшийся втащил «величайшего» внутрь дольмена и успел юркнуть следом. Зеленоватое свечение тотчас погасло, и бросившиеся следом легионеры не нашли внутри ничего, кроме тесной каморки с земляным полом и каменными стенами. А возле неподвижной Сежес откуда ни возьмись появился Баламут – топор окровавлен – и упал рядом с ней на колени.
– Повелитель… – Кер-Тинор срезал путы с Императора, и руки его тряслись. Впервые Вольный утратил всегдашнюю ледяную невозмутимость.
– Я цел, цел, всё в порядке, – успокаивал Император бледного телохранителя. – Но скажи мне, как…
– Проконсул Клавдий собрал всех нас и повёл сюда, – как нечто само собой разумеющееся сообщил капитан Вольных.
Как я и говорила, – невозмутимо заметила Сеамни, разминая освобождённые от пут запястья. – Хочу отыскать господина проконсула, сама поблагодарить…
– А чего ж его искать? – искренне удивился Кер-Тинор. – Вот же он!
И Вольный протянул руку, помогая подняться тому самому легионеру, собой закрывшему Императора от пущенного в упор огненного шара.
– Клавдий, – выдохнул правитель Мельина, в упор глядя на спокойно снявшего шлем проконсула.
– В вашей власти, мой Император, – сдержанно поклонился тот. – Знаю, о чём подумали. Да только я не предавал. Впрочем, оправдываться не стану. Скажу лишь, что теперь у вас в руках вся верхушка мятежной Радуги. И прямая дорожка во Всебесцветную башню, если, конечно, госпожа Сежес, когда очнётся, сможет подобрать ключ к замку.
Вокруг них схватка уже закончилась. Самые разумные из магов даже не пытались сплести заклятье или хотя бы бежать. Задыхающиеся, полуослепшие, отчаянно зажмурившиеся, они корчились на траве – а легионеры не забывали бросать в пламя пригоршни такой безобидной на первый взгляд сухой травы. Чародеям на всякий случай деловито вязали руки; хотя каждый, даже самый недалёкий солдат понимал – как только запасы «сбора Сежес» иссякнут, эти несколько десятков опытных магов обратят весь легион в кровавую кашу.
– Спасибо тебе, Клавдий. – Сеамни шагнула к проконсулу, не церемонясь, обняла: – Я знала, что ты придёшь.
– Вам, госпожа, моё обратное спасибо.
– Ты не мог сказать всё сразу, Клавдий Септий Варрон?! – надвинулся Император. Голова его до сих пор помнила молодецкий взмах проконсульской булавы.
– Не мог, повелитель. – Клавдий смотрел прямо и глаз не отводил. – Маги навели такое заклятье, что видели и слышали всё, что бы я ни сказал.
– Славная отговорка, – рыкнул Император. Проконсул пожал плечами и протянул правителю Мельина свой гладиус – эфесом вперёд.
– Судьба моя в руках повелителя. Хочет – пусть казнит. Но я своё дело сделал. Вся головка волшебническая – вот онд, перед нами. Доказано, кто главный враг, кто за всем этим стоял – Нерг, Всебесцветные. Жаль только, не удалось главного их гада живьём взять ну да шустрый он, другие б в таком месте, как их Орден, и подняться не смогли. А я, повелитель, что я – перед вами. В вашей власти. Прикажете – молча пойду на плаху. Прикажете – буду оправдываться. Пусть вот госпожа Сежес скажет, было на мне заклинание или нет. Её-то не обманешь. Скажет, мол, не было ничего – тогда и вправду выйдет, что изменил я подло. Врагу предался, а когда увидел, что дело по-другому по вернуть может, спешненько обратно переметнулся. Обманул и Вольных, и остальных. Слова не скажу, повелитель, пойду на пытку. Потому что тогда и впрямь…
– А как ты узнал, проконсул, о заклятье? – Сеамни по-прежнему стояла возле него, положив ладонь ему на сгиб локтя. – Маги сказали?
– Сказали. И даже показали, как это будет. Я и шёпотом слова произносил, и писал – всё видели. Уж не знаю, повелитель, как они при таких-то способностях всё-таки нас проворонили?
– Вынесите Сежес из облака, – вместо ответа приказал Император. – Кер-Тинор, бывшего проконсула – под стражу. Глаз не спускать. Когда чародейка придёт в себя – ко мне её, немедленно.
Молчаливый Вольный невозмутимо кивнул. Баламут, наконец-то соизволивший повернуть голову к Императору, поспешно подхватил бесчувственную магичку на руки и потащил вниз по склону холма.
Сам же Клавдий не сопротивлялся, беспрекословно расставшись с кинжалом и коротким засапожным ножом – его он носил ещё со времён, когда простым рорарием[Рорарий (рим.) – молодой, необученный и неопытный легионер.] шагал в строю первой своей манипулы.
– Не волнуйся, проконсул, всё будет хорошо. – Сеамни погладила его по щеке. На гнев Императора своенравная данка не обращала никакого внимания.
– Повелитель властен в жизни моей или в смерти, – спокойно, не опуская глаз, ответил Клавдий.
– Увести его, – дёрнув щекой, бросил Император. Трое Вольных не грубо, но решительно шагнули к проконсулу. Тот молча кивнул и безропотно отправился с ними.
– Гвин, – прошептала Сеамни на ухо правителю Мельина. – Смени гнев на милость, мой повелитель. Клавдий не виноват. Разве я тебя не предупреждала?
– Какие будут приказания, мой Император? – подоспел запыхавшийся легат Первого легиона. – Маги пленены, но дым…
Возвращаемся в лагерь, – бросил правитель Мельина. – Чародеев окуривать всё время, чтобы им не продохнуть было.
– Повелитель!.. О, всемогущий, смилуйся, умоляю! – Деловитые Вольные как раз заканчивали связывать стоявшего на коленях старика Гахлана. Речь чародея то и дело прерывалась приступами мучительного, удушливого кашля. – Всем святым тебя умоляю… памятью… я ведь лечил тебя, повелитель… сколько раз… смилуйся… убери дым… долго мы такого не выдержим!
– Убрать дым – чтобы одно твое заклятье, оранжевый, ничего не оставило от целого моего легиона?! Ищи дураков в другом месте, Гахлан. И не думай, что я забыл твои благодеяния. Каждого из вас ждёт суд строгий, но справедливый, как говаривали в старину.
– Я поклянусь… чем угодно… – хрипел и давился старик.
– Радуга поклянётся, а потом так же легко и отречётся от клятвы. Или скажи мне, как сделать так, чтобы ни один из ваших действительно не смог причинить никакого ущерба моим верным слугам, – или дым останется.
– Если он останется… к утру маги начнут умирать сами… безо всякого суда, справедливого или нет!..
– Кто жить захочет, тот не умрёт, – непреклонно отрезал Император. – Я слишком хорошо помню Мельин. И сколько людей погибло, когда вы, маги, наконец опомнились.
– Я был против…
– Разумеется. Впоследствии всегда оказывается, что «вы были против». Или же «только исполняли приказы». Не трать даром дыхание, Гахлан, оно тебе ещё понадобится.
Император повернулся спиной к старику, не обращая внимания на жалкие возгласы, очень быстро сменившиеся неразборчивыми хрипами и булькающим кашлем.
– Мне не доставляет это удовольствия, не думай, – буркнул он укоризненно глядящей Сеамни. – Но как ещё обезопасить моих людей от чародеев, я не ведаю.
– Может, она знает? – Дану кивнула на бледную Сежес; чародейка осторожно, с трудом переставляя негнущиеся ноги, ковыляла к ним, почтительно поддерживаемая под руку Баламутом.
– П-повелитель, – низко поклонилась чародейка. Сморщилась, кашлянула раз-другой, благодарно взглянула на озабоченного и встревоженно-серьёзного гнома.
– Рад видеть тебя в добром здравии, Сежес.
– Да, повелитель, в добром… насколько это только возможно. О-ох! И поедучую же дрянь я собрала… Впервые на себе опробовала.
Сеамни просто улыбнулась чародейке, погладила ту по плечу, словно подругу, и та слабо улыбнулась в ответ, вновь раскашлявшись.
– Выпейте, государыня моя, – забеспокоился Баламут, протягивая открытую фляжку. – Самонаилучший гномояд. Любую отраву выметает, словно метла хорошая.
– Ох, да ну тебя, скажешь тоже… – вяло отмахнулась чародейка, но фляжку всё-таки взяла. – У-ух!.. У тебя там что, абсолютный растворитель?!
– Нет, всего лишь абсолютный гномояд, – ухмыльнулся Баламут, глядя на разом порозовевшую чародейку. – Так-то лучше, государыня моя, а то ровно вампирша были, ей-же-ей!
– Что делать с пленными, Сежес? – повторил Император всё тот же вопрос. – Всё время их окуривать так никакого сбора не хватит. Тем более что лето кончается, не пополнишь. Вдобавок Гахлан говорит…
– Повелитель, он говорит правду, – серьёзно кивнула волшебница. – Если держать мага Радуги в этом дыму слишком долго, он задохнётся – хотя обычный человек чувствовал бы разве что известное неудобство.
– Так что же делать, проклятье?!
– Только перебить их всех, – едва слышно произнесла Сежес, однако взгляд не опустила.
– А ты, с твоими новыми силами не можешь сделать магию для них недоступной?
– Нет, – покачала головой чародейка. – С каким-нибудь мальчиком второго года я бы справилась. Но с магистрами…
– Только если они сами откажутся от попытки побега, – вставила Сеамни.
– Х-ха! Никогда такого не будет. Что я, не знаю тех же Гахлана, Треора или Фалдара?!
– И всё-таки я попробую, – решился Император. Сбитые пинками в одну кучу маги являли самое жалкое зрелище. Окуривавший их дым чуть поредел, но чародеи всё равно заходились в жестоких приступах, ставших лишь немногим менее мучительными. Ни о какой волшбе и речь не шла. Озабоченные легионеры следили, чтобы в костры попадало достаточно заветного «сбора Сежес».
– Слушайте меня, маги Радуги! – громко и отчётливо произнёс Император. Левая рука привычно кровила, и он так же привычно не обращал на это внимания. – Выбора у вас нет. Держать вас в плену бесконечно я не могу. Мне нужно или немедля вас перевешать… или получить какие-то гарантии, которым я бы поверил. Но прежде – послушайте меня.
Я знаю, как вы остановили козлоногих. Какой ценой и какими мерами. Долго сдерживать тварей Разлома таким образом вы не сможете. Закрыть его так, как предложил вам Нерг? – а вы уверены, что добьётесь успеха? И разве то, что аколиты Всебесцветного Ордена – отнюдь не люди, не внушает вам опасений? Могу сказать – Нерг обещал нам помощь, причём помощь Древних Сил Мельина, уверяя, что, разгромив армию козлоногих, мы сможем избыть Разлом. Это оказалось ложью. Легионы стояли насмерть, но помощь так и не пришла. Нерг преследует свои и только свои цели. Вы для них – такая же разменная монета, как и все остальное. Мне ведомо, что для вас я – убийца, палач, мясник и так далее; ваше право, но почему же одна из сильнейших среди вас сочла возможным встать на мою сторону? Может, за ней тоже стоит её собственная правда, к которой не мешает прислушаться? Времена изменились. Радуга больше не будет вертеть Империей.
Маги слушали мрачно, то и дело захлебываясь кашлем.
Нет, на мою сторону они не перейдут, думал Император. Не хватит ума, в отличие от Сежес. И что тогда с ними делать? Все запасы «сена», я так чувствую, мы потратим у Всебесцветной башни, тем более что дым действует на нергианцев куда слабее, чем на чародеев остальных орденов.
– Мы можем воевать бесконечно – пока козлоногие не очнулись от спячки. Их не остановит даже магия крови, и вы это знаете…
– Это… почему же?.. – выдавил всё тот же Гахлан.
– Потому что не хватит детишек, – отрезал Император. – Потому что вас в конце концов поднимут на вилы обезумевшие пахари, у которых вы отнимаете детей для «общего дела». И вы только сдерживаете тварей, вы не можете ни закрыть саму пропасть, ни хотя бы загнать туда уже вырвавшихся бестий.
– А как, кха, кха, победа над Нергом поможет бороться с козлоногими? – Гахлан изо всех сил пытался сохранить достойный вид и осанку.
Император знал, что ответа у него нет. Всебесцветные стали врагом, их нельзя оставлять в покое.
– Если вы задумаетесь – откуда у них такая власть над козлоногими? И, если они обладают этой властью, почему не воспользовались ею раньше? Или вы скажете, что твари явились сюда, повинуясь вашим командам?
Гахлан хрипел и отплёвывался, остальные маги выглядели не лучше, однако старый чародей продолжал возражать:
– Пока шла война, Всебесцветный Орден всё время изучал чудовищ Разлома. Ничего удивительного, что он достиг известных успехов.
– Тем не менее сделать магию крови ненужной он не смог? – напирал Император. Сейчас даже не так важна логическая безукоризненность доводов, главное не допустить в голос и каплю неуверенности. – Или вы не видите, что Нерг состоит из нелюди! Неважно, изменили его адепты себя сами, были изменены – факт тот, что они отреклись от нас. Или вы забыли слова древнего Императора: «дай нелюди слово, пообещай, убей и забудь, ибо ложь врагу нашего рода оправдана всегда»? Или вы думаете, что люди, став чем-то иным, забудут об этом правиле?
Тут Император вступал на тонкий лёд догадок. Разумеется, ниоткуда не следовало, что Нерг станет относиться к тем, из чьих домов вышли его аколиты, так же, как люди – к эльфам, Дану, гномам, оркам и прочим во время войн за становление Империи. Но маги, привыкшие судить по себе, этому поверят скорее, чем сказкам о прекраснодушии и благородстве.
Нельзя сказать, что «маги задумались», это не так-то просто сделать, катаясь по земле от кашля. Но Гахлан всё-таки нашёл силы сипло прокаркать:
– Что ты хочешь от нас? И что обещаешь?
– Обещаю жизнь, – просто сказал Император. – Вы поняли, кто я. Врагов я уничтожу, даже ценой собственной смерти, но верно служащие Империи будут возвеличены, как вознесена Сежес. Радуга останется. Но никогда, как я сказал, не сможет вертеть Империей. Она будет принимать на обучение всех, благородных и простолюдинов, любого, в ком найдётся искра таланта. Прекратит преследовать «колдующих незаконно», хотя малефиков, творящих зло, я буду строго карать, неважно, принадлежат они к Семицветью или нет. Маги станут жить обычной жизнью. Их доходы сократятся, это так; однако никто не помешает им заработать, помогая людям, так же, как помогают им умелые ремесленники или искусные зодчие. Я могу говорить ещё долго, волшебники, но это не главное. Я предлагаю вам жизнь и справедливость. Хотите – принимайте условия. Нет – вы все будете казнены. У меня тоже нет выбора. Я не оставлю вас в плену навсегда. Ты, Гахлан, знаешь меня с малолетства. Скажи, солгал ли я когда и в чём.
Император взглянул старику прямо в глаза, и тот, не выдержав, отвёл взгляд.
– Я… сдаюсь, – выдохнул он. – Советую вам сделать то же самое, – обернулся он к остальным. – Наша смерть ничего не изменит.
– Разумные слова, – одобрил Император.
– Я… я хочу сказать. – Сежес, ещё нетвёрдо держась на ногах, выпрямилась рядом с Императором. – Послушайте, собратья. Я знаю, вы называете меня предательницей. Но я видела, что такое «аколит Нерга». Я видела стену козлоногих, что валит на легионы и остановить их нет никакой возможности, кроме магии крови, да и то лишь на время. Император… прав. Мы – маги, мы не сверхлюди, отнюдь не небожители. Мы можем двинуться тропою Нерга… но кто этого захочет? Нет, моё дело – тут, на земле Мельина. Гахлан, мы дрались с тобой рука об руку, сдерживая тех же козлоногих – когда ещё думали, что сможем тем самым остановить вторжение. Не смогли. Так зачем же тебе теперь принимать сторону нелюди, смотрящей на Разлом, как на любопытную забаву? Вам сказали, что смерти – моя, моего и вашего Императора, Сеамни Оэктаканн – закроет Разлом. И вы поверили? Я была в великой пирамиде, я смотрела в пламя взорванного кристалла… нет, наша гибель не поможет. Или вы сомневаетесь в моих словах? Или вы думаете, что я не пожертвовала бы собой, будучи уверена, что моя смерть закроет Разлом и обратит в ничто всех козлоногих тварей?! Гахлан, ты знаешь меня десятки лет. Ответь, лгу ли я сейчас.
Маг Оранжевого Гарама только опустил голову.
– Мой Император не может держать вас в дыму бесконечно, – повторила Сежес слова правителя Мельина. – Ему остаётся либо казнить вас всех, либо получить нечто, позволяющее вам поверить и оставить в живых. Гахлан, ты сказал, что готов прекратить войну. Чем подтвердишь ты свои, слова?
– Я готов расстаться с магией, – едва выдавил старый волшебник. – Я чувствую в тебе великую мощь, юная Сежес. Тебя опалило таким огнём, что… твои слово и дело замкнут от меня Силу. Готов помочь советом, подсказать форму заклинания… если тебе это потребуется.
– Преда… кха, кха!.. предатель! – завопила одна из пленных чародеек в синем плаще ордена Солей, заходясь жестоким кашлем.
Гахлан только усмехнулся:
– Ты думаешь, я боюсь умереть, Файэти? Ничуть не бывало. Ты это знаешь. Но… кровавое безумие надо остановить. Если Император готов опустить боевой стяг, то я делаю то же самое.
– И поклонишься убийце наших детей?! – ещё яростнее выкрикнула волшебница в синем.
Сежес потянулась к уху Императора:
– У неё в Мельине погибли двое детей. Подростки, мальчик и девочка. Дрались с когортой Аврамия в Чёрном Городе.
Правитель Мельина молча кивнул.
Мать никогда не примирится с тем, кого считает убийцей её чад. Файэти придётся казнить. Без гнева и ярости, из одной лишь необходимости. И он сделает это сам.
– Что ж, Гахлан, меня обрадовали твои слова. Ты оказал мне услугу, ожидаю от тебя и другой – где мое оружие и… – правитель Мельина помедлил, – и белая перчатка?
…Проклятый дар козлоногих нашёлся на теле одного из аколитов Нерга, так и оставшихся лежать подле опустевшего и угасшего дольмена.
– Итак, маги? – прогремел Император, подвязывая поясную суму-цепь с перчаткой. – Кто из вас пойдёт с Гахланом, а кто останется с Файэти? Последнюю, несмотря на всю её смелость, мне придётся убить. Быстро и без мучений, но убить.
Чародейка Солея пошатнулась, по лицу разливалась бледность. Похоже, она до последнего в это не верила.
– Я не отдам тебя палачу, – продолжал Император, шагнув к ней. Кто-то – кажется, Кер-Тинор подал ему его собственный меч, отнятый при пленении; наверное, успели найти на месте схватки, мельком подумал правитель Мельина. – Я сам возьму твою жизнь.
Сежес, Вольные, Сеамни остались позади. Император шагнул к трясущейся волшебнице – Файэти вдруг упала на колени, а рядом с ней перед Императором распростёрся Гахлан.
– Повелитель! Умоляю, прости её, неразумную. Рассудок её помутился от горя; у неё, изволишь ли видеть…
– Да, я знаю, – кивнул правитель Мельина. – Она лишилась детей. Как и очень, очень многие из моих верноподданных. А очень многие дети лишились отцов, павших в рядах моих легионов.
– Потому что ты начал войну! – Наверное, магу в фиолетовом плаще пришлось собрать всю смелость.
– Потому что я начал войну. – Император потемнел от гнева. – Потому что маги не будут больше пить кровь из моей державы. Для меня это непреложно, как и то, что солнце встаёт каждое утро и закатывается каждый вечер. Империя – для людей и всех, кто уважает её законы. Никто не поставит себя над ними.
– А ты сам?! – Ободрённый ответом, маг Кутула взглянул в глаза правителю Мельина.
– Я лишь установил новые законы, – яростно бросил Император. – Законы, отменяющие привилегии магов Радуги.
Кутулец поспешно потупился, бормоча что-то о милости и снисхождении – гнев в императорском взгляде, казалось, вот-вот испепелит дерзкого.
…Чародеи Радуги сдались. Один за другим они выползали из гасившего их магию облака, под прицелом многочисленных арбалетов и луков подходили к Сежес, что-то говорили ей на ухо – и Император ощущал болезненный толчок, словно волшебница вырывала у него самого сгнивший, саднящий зуб. Что испытывали чародеи Семицветья, догадаться было нетрудно – они со стонами валились, едва отползая в сторону. По лицу Сежес тёк пот, однако движения оставались отточенными и резкими. Подняли руки все, даже Файэти.
– Ты был прав, Гвин, – шепнула ему на ухо Сеамни. – Не стоило их убивать. Даже тех, кто готов, как та синяя из Солея, ударить тебе в спину, несмотря ни на какие клятвы.
Уже совсем рассвело, когда Император со свитой и пленными вернулся в лагерь. Проконсул Клавдий оставался под стражей.

* * *

– Прошу тебя ещё об одной услуге, Сежес, – сказал Император.
Все те же – он, Сеамни, Баламут, Кер-Тинор, уже упомянутая чародейка Лива, командиры легионов – собрались в большом шатре.
– Мне нужна правда о Клавдии.
Легаты и консулы уже знали о случившемся.
– Мой повелитель! – Сципион, командир Второго легиона, по-уставному прижал кулак к латам. – Прошу дозволения сказать…
– Если в защиту Варрона, то не стоит, – сухо отрезал Император. – Все доводы я уже слышал. Клавдий Септий оправдывается тем, что якобы на него было наложено заклинание, позволявшее Радуге видеть всё, что он напишет, и слышать всё, что он скажет. Я никогда не слыхал о таком заклинании. К тому же, – он потрогал внушительную шишку, оставленную проконсульской булавой, – я вполне мог бы и отправиться прямиком к Спасителю. Без всяких жертвоприношений.
– Я могу ответить, повелитель, – поднялась Сежес. – Я слыхала о таком заклинании. Но его наложение долго и трудно, требуются редкие ингредиенты, и оно достаточно быстро развеивается. Иначе – да простит мне мой Император эту дерзость! – Семь Орденов не нуждались бы в слежке за вами, повелитель. Достаточно было бы наложить эти чары. Но я могу выяснить.
– Выясни, – кивнул Император. – А пока ты будешь выяснять, вы, господа легаты и консулы, слушайте мою команду. Войско выступает на Мельин. Если бароны покинут столицу, прекрасно. Если нет, оставим заслон и двинемся дальше, на Всебесцветную башню. Надо успеть, пока козлоногие не перекрыли все пути. Выполняйте. Клавдия Септия Варрона привести сюда, – повернулся правитель Мельина к капитану Вольных.
…Проконсул стоял спокойно, твёрдо глядя в глаза Императору. Сежес вывела на полу сложную магическую фигуру, разложила в вершинах, углах и на пересечениях какие-то малоаппетитные ингредиенты заклинания, вроде сушёных лягушачьих лапок и тому подобного.
– Ничего не хочешь сказать напоследок, Варрон? Как ты понимаешь, если Сежес не подтвердит твоих слов…
– Я понимаю, мой Император. Но я и впрямь не виновен. Вернее, виновен в покусительстве на особу моего повелителя и причинении ему ущерба. Но не в измене. Маги явили мне доказательства – и впрямь читали всё, что я писал, как угодно закрывшись.
– Я понял тебя, Варрон, – суховато ответил Император. – Дальнейшее в руках Сежес. Жди, я вынесу должное решение.
– Не сомневаюсь в справедливости моего Императора. – Клавдий поклонился со сдержанным достоинством. – Хочу лишь понадеяться, что Сежес не допустит ошибки. Когда твоя судьба в руках одного-единственного человека, могущего ошибиться, и чьи слова некому проверить…
Император вскинул подбородок. Клавдий был прав – проверить Сежес некому, её вердикт придётся брать на веру.
– Сейчас, сейчас… – бормотала тем временем Сежес, ползая на коленях по полу, где поправляя линию, где поточнее выставляя чашку с каким-то порошком. Правитель Мельина взглянул на неё – и вдруг ощутил, как волною накатывает дурнота.
Какая разница, предал Клавдий или нет. Какая разница, что творилось у него на душе – в конце концов, что ему мешало дождаться окончания церемонии, точно так же забросать магов Радуги горящими свёртками с заветным «сбором Сежес», а потом, не церемонясь, скажем, перебить их всех? Легионеры бы это поняли. Как могли, старались спасти повелителя, но – на самую малость опоздали.
Может, всё было так. А может, и нет. Но какая разница, если козлоногие уже заняли добрую половину западных земель, и изгнать их нет никакого средства? Воевать и побеждать надо с теми, кто есть, Император. Идеально чистых и нечеловечески честных поищи в свите Спасителя. Если тебе предлагают корону, так ли уж легко отказаться честному рубаке? Тому, кто и впрямь поднялся из самых низов, в отличие от того же Тарвуса, да будем земля ему пухом? Он мог и дрогнуть, проконсул Клавдий, мог заколебаться. Ты требуешь всего от идущих за тобою, Император, и не прощаешь слабостей. Ты уверен, что любой иной подход окончательно разрушит державу. Но, когда страна на самом краю, разбрасываться головами нельзя. Даже повинными.
Император оглянулся на Сеамни. Тайде исчезающе малый миг всматривалась ему в глаза, а потом чуть заметно кивнула; губы Дану дрогнули, словно она изо всех сил старалась сдержать радостную улыбку.
– Оставь, Сежес, – как мог мягко и расположенно сказал Император. – Твоё заклинание не потребуется. Я прощаю проконсулу Клавдию Септию Варрону его вину, неважно, действительную или мнимую. Ну, а за твою булаву, проконсул, не взыщи, расплачусь сам. –Император коротко, без замаха, ударил Клавдия по уху раскрытой ладонью. – Никто не смеет касаться прави теля Мельинской Империи и остаться безнаказанным.
Потирая ушибленное место, Клавдий вдруг широко улыбнулся:
– Благодарю, повелитель. Я…
– Слов только не надо лишних, Клавдий, честное слово, – остановил его Император. – У нас хватает легионов, чтобы у тебя срочно нашлось неотложное дело. Командуй, проконсул. У нас впереди Мельин, а потом Всебесцветная башня.
– Всё понял, мой Император! – молодцевато гаркнул проконсул, словно вновь вспомнив дни, когда он командовал всего лишь центурией.
– Я же говорила, Клавдий, – прозвенел голос Сеамни. – Я же говорила, что всё будет хорошо!
– Ты добра и прекрасна, госпожа. – И проконсул отсалютовал всегдашним жестом легионера.
– Разумно ли, повелитель? – шёпотом вздохнула Сежес, когда проконсул широким, уверенным шагом покинул шатёр и его зычный голос, отдававший распоряжение, слышался уже где-то в отдалении. – Ведь может быть…
– Всё знаю, многомудрая волшебница. Но сейчас такой день, что лучше простить виновного, чем казнить, прилюдно огласив его вины. Клавдий мог погубить всех нас. Он этого не сделал.
– Может, следует допросить Вольных? – осторожно предложила чародейка. – Как развивались события, кто действительно отдавал приказы – Клавдий или Кер-Тинор, и…
– Проконсул, по словам Вольного, – ответил Император. – Но, Сежес, сейчас это действительно неважно. Клавдий подставился под огнешар, закрывая меня.
– Повелитель убежден или пытается себя убедить? – Волшебнице не откажешь в проницательности.
– Пытаюсь убедить, – честно ответил правитель Мельина. – Буду осторожен. Кер-Тинору и Вольным придётся попотеть. А пока – на столицу! Хватит там баловать баронам. Я двинулся бы прямо на Всебесцветную башню, но у Конгрегации хватит дурости ударить нам в спину. А так – Мельин, затем Гунберг, Остраг и дальше через Суболичью пустошь Полуночным трактом, обогнём Дадрроунтгот, прости, Сеамни, я знаю, что произношу его имя неправильно, – а там и оплот Нерга.
– Бароны укрепились в Хвалине, – заметил первый легат Публий, командир Одиннадцатого легиона. – Опираясь также на Ежелин, они могут навалиться нам на левый фланг.
– Вот именно поэтому нам и нужна армия графа Тар… легата Тертуллия Криспа. По меньшей мере двумя легионами мы надавим вдоль тракта из Арсинума на Ежелин. Это свяжет Конгрегации руки.
– Повелитель считает, что для штурма башни Нерга потребуется восемь легионов? – осторожно спросил новый командир Шестого легиона, Тарквиний Бесс, занявший место погибшего Гая.
– Надеюсь обойтись несколькими десятками воинов, – отозвался правитель Мельина. Слушатели дружно рассмеялись – слова Императора сочли удачной шуткой.
Император позволил себе лёгкую усмешку. Они не понимают. Он без колебаний положил бы все легионы под этой проклятой башней и сам бы лёг с ними, если б только знал, что это действительно спасёт людей и державу. А так – придётся гадать. Ведь нет никаких доказательств, что Нерг управляет вторжением козлоногих. Нет, они явно не союзники, всебесцветным никак не нужна победа козлоногих. Но им не нужна также и победа Императора. А нужен им хаос – если, конечно, смерти его, Тайде и Сежес и в самом деле не способны закрыть Разлом.
Как бы то ни было, пока Радуга сдерживает козлоногих – чудовищной ценой, но сдерживает! – он, Император, обязан сделать так, чтобы у Империи остался только один враг. Легионам – марш!..

* * *

Железные змеи ползли на север. Мельинское лето кончалось, уступая место золотой и тёплой осени. Козлоногие вяло шевелились за чертой, иногда продвигались вперёд то тут, то там, но прорываться то ли не торопились, то ли и впрямь действовала магия Радуги. Бароны бездарно теряли время; нового предводителя Конгрегации избрать так и не удалось.
Сдавшиеся чародеи держались по-разному. Кто-то просто мрачно шагал, затравленно озираясь и, похоже, всё время ожидая скорой расправы; кто-то начал робко улыбаться, осторожно осведомляясь, что нужно сделать, чтобы «вернуть расположение повелителя». Но только один волшебник, а именно Гахлан, из кожи вон лез, чтобы действительно вернуть оное «расположение».
Старый маг Оранжевого Ордена очень старался доказать свою полезность и искренность. Мол, он всегда был против этой войны и тщился с самого начала уговорить остальных пойти на примирение с Императором, поступившись своей непререкаемой властью; и не его вина, что чужие упрямство с твердолобостью не дали сим благородным намерениям воплотиться в жизнь. Гахлан рассказал немало интересного о Нерге и жертвоприношениях: оказалось, что заклятья, коими так гордились остальные Ордена, Радуга получила из рук всебесцветных, изменив лишь самую малость.
– Что им надо, нергианцам? – спрашивал Император, едучи стремя в стремя со старым чародеем. – Гибели Мельина? Закрытия Разлома? Ты понял, маг?
– Повелитель, твой недостойный слуга неустанно размышлял и размышляет на ту же тему. Мне кажется – хотя доказать это я не сумею, – что Нерг ищет способ подчинить Разлом. Не победить, не сдать ему Мельин – а именно подчинить. То же жертвоприношение, жертвой чего едва не стал повелитель… – Гахлан потупился, мол, стыд за содеянное не устанет терзать меня до самой смерти. – Нам пришлось поверить Нергу на слово. Ведь магические демонстрации – это именно демонстрации, ничего больше. Но мы поверили, повелитель. Я не снимаю с себя вины и не пытаюсь оправдаться…
По мнению Императора и судя по выражению лица Тайде, Гахлан пытался проделать именно это.
– …однако строгих доказательств, что подобное… действо и впрямь поможет избыть сие бедствие, нам, Радуге, представлено так и не было, – продолжал старый маг. – Мы поверили, потому что очень хотели поверить. Ведь это так легко – переложить ответственность на других, в данном случае – на Всебесцветный Орден.
– Так ты думаешь, что оное жертвоприношение помогло бы Нергу получить большую власть над Разломом и его тварями?
– У меня пока нет лучшего объяснения, повелитель. Ведь судя по тому, что говорили нам всебесцветные, взрыв того кристалла в пирамиде и вбирание повелителем высвободившейся силы и впрямь создали некую загадочную связь между ним и проклятой бездной. Но вот что сделает с Разломом смерть повелителя – я, недостойный, сказать не в силах.
– Ничего не сделает, – раздражённо бросила Сежес. – Хватит болтать ерунду, Гахлан. Я не вижу иного способа, кроме как взять в плен и допросить с пристрастием верхушку Нерга.
– При условии, что они скажут правду, достославная. – Гахлан не забывал кланяться.
– Скажут-скажут, – процедила сквозь зубы чародейка. – Пусть они превратили себя невесть во что, но боли эти создания боятся, как и мы, простые смертные.
– Для начала их ещё надо пленить, – вступила в разговор Сеамни. – Вспомните тот дольмен. Похоже, верхушка Нерга вполне способна переноситься с места на место, открыв секрет древней магии тех мест.
– А что с нашими драконами, Гахлан? – спросила Сежес. – Когда я… уходила, Кутул и Солей как раз пытались навести там порядок.
– Ничего не получилось, – развёл руками маг Оранжевого Ордена. – Драконы все словно взбесились, и чем ближе подходили козлоногие, тем хуже всё становилось. Химмиради наложила на них сонные чары, до лучших времён, если они, конечно, наступят.
– Химмиради? Из Флавиза?
– Да, достославная.
– А остальные чудовища? Авлары, вампиры, оборотни? Всё прочее?
– Очень многое погибло вместе с Красным Арком, – вздохнул Гахлан. – Ещё немало, как известно достославной, мы потеряли вместе с главной башней Кутула.
– Но как же Флавиз и Солей? Они тоже имели внушительные арсеналы!
– Достославная… ты же понимаешь, что значит выпустить чудовищ, натравив их не на Дану или гномов с орками, но на людей!
– Управляющие чары слабели. – Сежес повернулась к Императору: – Радуга всегда уделяла много внимания подобным бестиям, надеясь обеспечить безопасность; но, когда пришло время, способные отдать правильные распоряжения маги оказались вместе со мной, лицом к лицу с козлоногими, а мальчишки-неофиты сплоховали. Тем не менее надо учитывать – кое-что у Радуги могло остаться, и сейчас это бросят против нас. Возможно. Не так много, как могли, но и это… доставит известные неудобства. В первую очередь, конечно, следует ждать оборотней и вампиров.
Император промолчал. Он представил себе резню возле башни Кутула, если бы защитники той выпустили на легионы орду верволков и упырей.
– Магия Радуги тоже слабела, но Семь… то есть Шесть Орденов не желали признаться себе в этом, – покаянно кивнул Гахлан. – Каюсь, я тоже приложил тут руку.
– Вот почему на Ягодной гряде маги пытались остановить легионеров обычными средствами, – пояснила Сежес.
– Благодарение всем великим силам, – уронил Император. – Много верных слуг державы и её храбрых воинов остались из-за этого в живых.
– Но много молодых нобилей и погибло, – осторожно заметил Гахлан. – Они тоже могли бы стать верными слугами…
– Да, как же! – фыркнула Сежес. – Я их знала. Очень многих. Баронская чушь слишком сильно головы заполнила. Без кровопускания бы не поумнели.
– Это достаточно резкое высказывание, достославная, и я…
– Хватит, – поднял руку Император. – Гахлан, что станет делать Радуга, потерпев неудачу с жертвоприношением и с попыткой купить Клавдия?
– Обратится к Серой Лиге, это прежде всего. – Старый маг не помешкал с ответом. – Доблестного проконсула – уничтожить, вас, повелитель, госпожу Оэктаканн и достославную Сежес – пленить. Правда, Шесть Орденов потеряли верхушку, самых опытных и бывалых чародеев, остались командоры и средние поколения. Но я бы сейчас опасался прежде всего серых. Ещё могут пригрозить ультиматумом, мол, или вы сдаётесь, или мы открываем дорогу козлоногим. Вас они сожрут, а мы опять отгородимся детишками и баронским войском.
– Значит, баронское войско должно перестать существовать, – холодно резюмировал Император. Сежес и Гахлан переглянулись, Сеамни поймала взор своего Гвина, в глазах Дану плескалась тревога: она знала, что значит этот тон правителя Мельина – Император пойдёт к цели, несмотря ни на что.
…Предсказания Гахлана стали сбываться с неприятной точностью.
Вольные лишний раз показали себя, в одну из ночей перехватив убийцу из Серой Лиги. Тот успел взять одну жизнь, но в руки имперских дознавателей попал живым – невероятная удача.
…Невысокий, щуплый, но жилистый, воин Лиги висел на дыбе, и палачи неторопливо, так, чтобы ему всё было видно, разводили огонь в жаровне, раскладывая на кожаных покрывалах устрашающего вида инструменты. Император, Сежес, Тайде и Гахлан пришли вместе.
– Ты будешь говорить? – устало осведомился Император. – Мне недосуг играть с тобой в игры. «Да» – жизнь и свобода, «нет» – медленная и мучительная смерть.
Незадачливый убийца тяжело дышал, не в силах отвести взгляд от жаровни и калящихся крюков. Слабак, подумал Император, невольно вспоминая так и оставшегося в Эвиале Фесса. Из самого отребья. Хеон таких держал для самых грязных дел, использовать один раз, а дальнейшее уже не важно.
– Говори и не бойся, – подбодрила убийцу Сежес. – Лиги, той, что мы знали, больше нет. Есть лишь горстка отщепенцев, прозвавшихся «новыми патриархами». Старые-то, настоящие патриархи все давно на юге, за морем. Вот они бы да, за неисполнение приказа живьём содрали бы с тебя кожу и сварили то, что осталось, на медленном огне, чтобы умер не сразу. А эта шваль… чего её бояться?
Человек судорожно сглотнул.
– Воды, – прохрипел он. – Дайте воды. Я… буду говорить.
– Измельчала Лига, – делано вздохнул Гахлан.
…Взамен жизни, свободы и золота (куда ж без него!), мигом забыв о кодексе Серых, убийца поведал немало интересного. Да, ни один из старых патриархов не присоединился к Конгрегации. Радуга не оставляет надежды захватить Императора живьём; в среде же баронов продолжаются распри. После гибели графа Тарвуса мятежники было возликовали, однако решительное движение легионов на север, прямиком к Мельину, вызвало панику. Нобили грызутся с магами, все норовят свалить вину друг на друга, и никто не знает, что делать дальше: слишком свежа память о Ягодной гряде. Надежды возлагаются на Всебесцветный Орден, куда чуть ли не каждый день шлются слёзные мольбы о помощи. Поступают ли ответы, убийца не знал.
– Всё, как ты и предсказывал, Гахлан, – заметил Император, проводив взглядом отпущенного ассасина, что горячил коня, гоня его на юг, к взморью.
– Рад оказаться полезным повелителю, – поклонился чародей.
– А почему Радуга не может сплести одно-единственное заклятье, которое, скажем, лишит меня на время разума и отдаст в руки магов?
– Такие чары, увы, – то есть к счастью, к счастью, конечно же! – сейчас уже не сплести, – торопливо ответил Гахлан. – Ещё после первой битвы с козлоногими, в коей и я, недостойный, принял малое участие, многими опытными магами было замечено, что самые сложные заклинания стали плестись с куда большими сложностями. А когда появился Разлом… наш арсенал съёжился до примитивного стихийного чародейства. Ведь достославная Сежес тоже не смогла доставить повелителю голову барона Брагги?
– Хм! – фыркнула Сежес, задирая подбородок.
– А Нерг? Если я ему так нужен, а чары этого Ордена настолько отличны от остальной Радуги…
– Повелитель, – решительно вступила Сеамни. – Если бы всебесцветные могли это сделать, они бы не преминули. Раз не сделали, значит, не могут.
– Или ждут момента, – елейным голосом вставил Гахлан.
– Как бы то ни было, – потемнел Император. – Сперва Мельин. Затем – башня Нерга!
…Последнее из предсказаний Оранжевого мага сбылось, когда кавалерийская турма, шедшая в авангарде, привела очередных послов Семицветья.
Пятеро женщин, на вид – чуть постарше Сежес, от всех оставшихся орденов, кроме Кутула.
– Это наше последнее слово, сын Императора, – начала чародейка в синем плаще. – Мы сдерживаем козлоногих, но наше терпение иссякло. Или ты прекращаешь эту бессмысленную войну, или мы открываем дорогу орде.
– Всё, как и говорил Гахлан. – Правитель Мельина наклонился к уху Сеамни.
– Не всё, – одними губами ответила Тайде. – Пока что они не требуют наших голов.
– Мы уже дрались с этой ордой, – надменно произнёс Император вслух. – Я желаю услышать что-то новое, чародейки, или же вас проводят из лагеря.
Возле каждой из волшебниц застыло по трое Вольных, острия кинжалов возле их шей. Перед Императором – заслон из щитоносцев Первого легиона, мрачных и решительных. Второй ряд – арбалетчики, оголовки стрел смотрят прямо в лица чародейкам.
– Новое? Новым, сын Императора, станет разве что предложение Радуги, чтобы ты поступил подобно великим правителям прошлого, – напыщенно произнесла волшебница Синего Ордена Солей. – Чтобы ты пожертвовал собой ради спасения нашего мира. Но ожидать от тебя подобного с нашей стороны было бы преступно самонадеянно…
– У меня есть встречное предложение, – ровно ответил Император. – Мятежная часть Шести Орденов разрывает союз с баронской Конгрегацией, приносит покаяние и платит выкуп. После чего, оставив заложников, присоединяется к нам. Вашему чародейству найдётся достойное применение.
– Что я говорила, подруги? – Синяя волшебница оглядела спутниц. – Он ни на что не пригоден.
– Не смей оскорблять повелителя, – прорычал Клавдий, до половины выдвигая меч из ножен. – А то я могу и забыть о неприкосновенности послов!
– А ты, дважды предатель, молчи! – ощерилась синяя.
– Прекратить! – бросил Император. – Проконсул Клавдий никого не предавал. Если же тебе больше нечего сказать, колдунья, и твоё посольство окончено, – Кер-Тинор!..
– Нет, нет! – поспешно возразила та, безропотно проглотив оскорбление – «колдуньями» раньше называли исключительно ведуний «из народа», занятых «незаконной волшбой», за которую, как известно, полагалась смертная казнь. – Мы не хотим больше распрей. Мы предлагаем перемирие. Радуга и дальше сдерживает козлоногих, а Император и Конгрегация подписывают мир.
– Вот даже как? – Правитель Мельина поднял бровь. – И что же должен содержать такой договор?
– Вольности и неотчуждаемые права благородного сословия, – отчеканила магичка. – Воссоздание полноправной Ассамблеи Нобилей, неподверженность дворянства имперскому суду, должность коннетабля вместо нынешнего проконсулата, а также…
– Достаточно. – Император спокойно оборвал говорившую. – Можешь не продолжать. Я на это никогда не пойду. Да и вообще, почему Радуга говорит от имени мятежных баронов? Я готов обсудить с тобой судьбу оставшихся Шести Орденов, никак не Конгрегации!
– Судьба Радуги неотделима от участи благородных!
– Чушь, – по-прежнему ровно заметил Император. – Судьба у каждого своя, и с кем её делить – он или она решает сам. Иные маги, например, не сочли возможным делить судьбу с Радугой, я их очень хорошо понимаю.
– Неразумно правителю такой державы опираться на предателей, – высокомерно бросила чародейка.
– Ты, Шённес, кажется, забыла, как ползала передо мной на коленях и сдавала своих товарищей по, гм, тогдашним шалостям, – не выдержала Сежес. – Ты вымолила прощение, а Каррем, Мейтона и Веммити отправились… гм, куда следует.
Чародейка в синем плаще высокомерно проигнорировала слова бывшей волшебницы Голубого Лива.
– У тебя нет выбора, сын Императора, – вновь повторила она. – Или ты садишься за стол переговоров, или мы открываем дорогу козлоногим.
– Отчего ж и не сесть? – пожал плечами Император. – Я направлю своих трибунов, облечённых соответствующими полномочиями.
– А до этого твои легионы останутся на месте! – тотчас выпалила Шённес.
– Ну уж нет, – усмехнулся Император. – Мои легионы остановятся там, где я этого пожелаю, колдунья.
– Тогда – никаких уступок! – яростно выкрикнула та, теряя терпение.
– Мне не нужны твои уступки. – Правитель Мельина твёрдо взглянул Шённес прямо в глаза: – Мне нужен мир в моей державе и навечно закрытый Разлом. И я добьюсь этого. Любой ценой. Ты поняла, волшебница? Любой ценой.
…Посольство отбыло, пригрозив ещё раз, что «жертвоприношения прекращаются», а «сила Нерга» якобы поможет «направить козлоногих тварей на непокорные легионы».
– Едва ли это было разумно, повелитель, – осторожно заметила Сежес, обменявшись взглядами с Баламутом. – Мне кажется, стоило бы вступить в переговоры, выиграть время…
– Мы бы ничего не выиграли, стоя на месте, – убеждённо возразил проконсул Клавдий. – Надо брать Мельин и башню Нерга. А если козлоногие хлынут дальше… не знаю, повелитель. Кишка тонка у магов с эдаким огнём играть, да простится мне это легионное. Не рискнут. Может, в крайнем случае постараются напугать. Они ж за свои шкуры дрожат – любому видно! Словно худой новобранец перед первым боем.
– Согласен, проконсул, – кивнул Император. – Легионам – марш!..

* * *

Далеко на запад от реки Маэд, за Разломом, за линией пирамид, на плоском холме на воткнутых в землю копьях развевались флаги, длинные синие и золотистые вымпелы эльфов, рядом с ними – широкие и короткие штандарты гномов.
Аррис и Ульвейн молча наблюдали, как Арбаз давал волю гневу – рычал, бранился сразу на нескольких языках и топал ногами. Врученный Хедином кристалл силы потрескался, однако врата так и не открылись. Магия Разлома осильнела, козлоногие даже и не думали отступать, несмотря на погашенные отрядом Арриса и Ульвейна пирамиды. Видать, мало их выжгли, слишком мало, остальные приняли удар на себя.
В мельинскую ловушку угодил ещё один отряд Познавшего Тьму. Отряд, который никак не имел на это права.
– Не печалься, брат. – Аррис осторожно коснулся изукрашенного рунами гномьего наплечника. – Будем стоять, пока хватит сил. Мы стянули на себя, наверное, всех здешних козлоногих. Людям на востоке стало легче.
– Сейчас-то им-то стало. – Поток брани на миг прекратился. – А вот что потом с ними сделается, когда мы все тут поляжем? Что с гарратом будет без наших бомбард?! Он строго-настрого наказал вас выручить и вернуться!
– Вернёмся, – вдруг сказал Ульвейн. – Кристалл потрескался, но ведь запас его никуда не делся. Надо только подобрать правильное заклинание. Если нельзя пробить стену тараном, то, быть может, удастся сделать подкоп? Аррис, Арбаз – удержите тварей? Нужно, что бы они лезли как следует – и помирали бы тоже во множестве.
– Гм. Магия Смерти? – поднял бровь Аррис.
– Да. Удивляюсь собственной тупости, только сейчас додумался. – Ульвейн со стыдом покачал головой, шелковистые волосы мотнулись из стороны в сторону. – Как мы не заметили? Они же стали говорить. Выть, орать, вопить, реветь. Значит, что-то испытывают, что-то чувствуют, уже не просто зомби.
– Гаррат не любит некромантии, – проворчал гном, перезаряжая бомбарду. – И правильно, кажись. По мне, так подлая она штука!
– Согласен, – кивнул Ульвейн. – Но перед аэтэросом за неё я отвечу сам.
– Сколько ж тебе их перебить надо? – прищурился бородатый воитель.
– Чем больше, тем лучше, – усмехнулся тёмный эльф. – Тысячи, лучше – десятки тысяч. Разумности в них на ломаный грош, а нам надо собрать деньжат на дворец из чистого золота. И потом, Арбаз, вступит твой кристалл.
– Идёт. – Гном сжал кулаки. – Будут тебе твои тысячи, Ульв. А этот мир, клянусь бородой, ожидает такой фейерверк, что во веки вечные не забудет!.. 

* * *

– Повелитель! – Сежес нетерпеливо дёргала полог императорского шатра. Сеамни недовольно поморщи лась, натянула одеяло до подбородка. – Повелитель, важные новости!..
– Бароны сдались? Маги явились с изъявлением покорности? – Император застегнул пояс, машинально проверив, легко ли клинок выходит из ножен.
– Нет! – Чародейка едва не подпрыгивала, вся сияя, – в общем, вела себя совершенно несолидно.
– Мы пытались провидеть, что творится сейчас с козлоногими, – захлёбывалась Сежес. – Почему они не наступают – только ли благодаря жертвоприношениям Шести Орденов? И что оказалось, повелитель, – на границе тварей почти не осталось! Десятки там, где вчера кишели тысячи!
– Куда ж они делись? – тихо спросил Император, чувствуя, как замирает сердце.
– Они все на западе! – с торжеством выпалила Сежес, так, словно это было её личной заслугой. – На за паде, за Разломом – и там идёт такая волшба, что, повелитель, я готова была от зависти слопать собственную юбку!
– Не стоит смущать моих легионеров, равно как и Баламута, – невозмутимо бросил Император, услыхав за спиной тихий смешок Тайде.
– Кто-то заставил стянуться туда всех козлоногих! – Сежес даже не обратила внимания на шпильку. – Кто-то бьёт их в хвост и в гриву, так, что даже костей не остаётся!
– Те, кто выжигал магию пирамид, по-прежнему помогают нам, – тихо проговорила Сеамни. – Не знаю, кто они, откуда, чего хотят, – но помогают!
– Жаль только, не присоединились к нам в преддверии Всебесцветной Башни, – заметил Император.
– Боюсь, что и не присоединятся, – покачала головой чародейка. – Эта магия не от мира сего, не мельинская. И тем, кто бьётся сейчас с козлоногими, нет дела до наших собственных дрязг. Там чувствуется и ещё какое-то волшебство, но его я понять уже не могу. Несмотря на новые силы. Я бы и раньше этого не по чувствовала, но так уж совпало… да и пламя они распалили – выше неба.
– Что ж, возблагодарим судьбу за этот маленький подарок. – Император торопливо облачался в броню. – Нельзя терять ни дня. А Радуге послать гонца, чтобы немедля прекратили детоубийства. Конечно, они не послушают, но… А легионам – марш, марш, марш!..
…Радуга ещё пыталась сопротивляться. Когда Серебряные Латы вплотную приблизились к Мельину, мятежная часть Шести Орденов вновь прислала посольство, всё ту же Шённес, гордо бросившую, что «твоя неумная шутка нас не запугает» и что «Радуга больше не сдерживает орду. Она обрушится на тебя, неразумный и недостойный короны сын Императора, и тогда горе тебе!..»
– Не смею препятствовать, – ядовито поклонился Император. – И желаю удачи в столь благородном начинании.
…Голубиная почта вскоре принесла весть, что твари Разлома вновь поползли на запад, но теперь они не мчались, пожирая лиги, они едва тащились, в день одолевая едва ли восьмую часть обычного перехода легионов.
Конгрегация же решила Мельин не сдавать. Императора встретили наглухо замкнутые ворота и гордые знамёна знатных родов, щедро украсившие стены и надвратные башни. Легионы поломали бы зубы о столичную твердыню; всё, о чём в своё время толковал Брагге проконсул Клавдий, вышло бы справедливо и для имперской армии: крепкие и высокие стены, близость воды, обильные запасы.
– Скаррон, твой Девятый Железный останется здесь, – бросил Император, закончив объезд города. – Мятежники не должны высунуться за стены. Как это сделаешь – не мне тебя учить.
– А чего тут учить? – ухмыльнулся тот. – Костров побольше палить станем, манипулы под разными значками туда-сюда погоняем. Не впервой, повелитель! Ну, а когда разберутся да прочухаются – уже поздно будет.
– Всё верно. И помни, нужно не просто удержать их в городе – а и сберечь легион. Надавят – отходи, сдерживай, но не переусердствуй. Стоять насмерть сейчас нужды нет.
– Как же «нет», повелитель, а если они в спину войску ударят? – возразил командир Девятого легиона.
– Не успеют, – уверенно сказал Император. – Пока разберутся, пока развернут конницу – мы уже доберёмся до Нерга. А без всебесцветных вся эта Конгрегация… – Он покачал головой и усмехнулся: – Сама развалится.
– А козлоногие?
– А им сейчас не до нас.

* * *

– Не умеете вы, эльфы Тёмные, в осадах сидеть, – основательно и веско пробасил Арбаз, стягивая сапог и с наслаждением шевеля пальцами. – Времени-то всего ничего прошло, а вы уже стонете. Хорошо, что гаррат не слышит. Впрочем, даже услышь он, вам-то что – он добрый, милостивый, нет бы отправить лет на триста драконий навоз разгребать. Ну, чего хнычете, чего стонете? Вода у нас есть. Припасов маловато, что верно, то верно, но гном, если надо, и дольше протянет, хотя брюхо у нас куда вместительней вашего. Ты, Ульвейн, скоро заклятье закончишь? Козлоногих жжём сотнями, они уж и сунуться боятся, нам самим спускаться приходится. У меня заряды к бомбарде кончаются. – На лице гнома отразилась искренняя озабоченность. – Опять же людям от нас немалое облегчение. Твари стоят, как цепями к нам прикованные. Потерь, считай, нет, полдюжины легкораненых. Живи да радуйся, эльфы! Нет, всё-то вам не так.
– Разговаривающих или хотя бы воющих всё меньше. – Ульвейн за эти дни исхудал, спал с лица, кожа потемнела. Щегольской смарагдовый наряд обратился в грязные, прожжённые во множестве мест лохмотья. – Силу для моих чар с каждым днем набирать всё труднее. И я чувствую, что твари опять оживились на востоке. Едва ли обитателям Мельина сейчас легко, любезный гном.
– Всем сейчас шею стянуло. – Арбаз сплюнул. Ты скажи, эльф, сколько тебе ещё этих «разговаривающих» потребно? Отличать я и мои их можем, достать трудненько, что правда, то правда, но – не невозможно. Придётся только чуть подальше отойти.
– Ага, и потом выручать тебя всем отрядом будем, – огрызнулся Аррис. Эльф баюкал левую руку, замотанную тряпками и висящую на перевязи: магия затянула рану, но какое-то зловредное чародейство в ней до сих пор оставалось. – Уж лучше потихоньку-полегоньку…
– Потихоньку да полегоньку не получится, – отре зал Арбаз. – Гаррат велел вас вытащить и поспешать обратно. А мы тут сидим, штаны протираем. Нет, господа эльфы, вы как хотите – этой ночью я пойду на промысел. Ульв, последний раз спрашиваю – сколько этих тварей тебе нужно?
– Дюжину, – отвёл глаза эльф. – Дюжину разговаривающих или пять сотен вопящих. Молчунов не надо совсем.
– Будет сделано. – Гном ухмыльнулся в бороду. – Нуте-с, сколько ж у нас осталось красной смеси?.. – Он встал на колени перед сундучком, на котором только что сидел, распахнул крышку и стал копаться в почти полностью опустевших алхимических склянках, уютно устроенных в выложенных мягким выемках. – Маловато, эх. Ну ничего. И белая для такого случая сгодится, и даже лиловая.
Он принялся откупоривать флаконы, отмеряя мензуркой сухо потрескивающие порошки, – по их крупинкам иной раз проскакивала быстрая цепочка разноцветных искорок. Оба эльфа взирали на священнодействие с неподдельным уважением. На что способны заряды Арбаза и его бомбарда, они уже видели.
– Эй-гой! Хассар! – окликнул он проходившего мимо гнома – доспехи того покрывала копоть, верно, только что поднялся от внешнего палисада. – Собери наших. Болтунов пойдём промышлять.
– О! То дело! – обрадовался Хассар. И рысью при пустил в глубь осаждённого лагеря, выкрикивая: – Нором! Ковдан! Шумр!..
– Он мне всю дичь распугает, – усмехаясь, пробормотал Арбаз, ссыпав наконец все потребные порошки на расстеленную тряпицу. – Так, завернуть, запечатать… А вы, господа эльфы, не глазейте на меня, словно на воплощение Прекрасной Дамы. Может, нам придётся улепётывать отсюда во все лопатки.
– Наши давно готовы. – Аррис последний раз погладил перевязанное предплечье и встал. Лук остался висеть за спиной в саадаке, сегодня для боя эльф выбрал небольшой арбалет, его можно было заряжать и одной рукой.
– Тогда ждите меня, – распорядился Арбаз. Его сородичи уже собирались – все в разномастной кованой броне, с причудливыми боевыми устройствами-огнебросами, скрещенными с топорами, секирами и даже мечами. Сам предводитель гномов встал, последний раз кивнул эльфам, бросил на лицо глухое зеркальное забрало и что-то забубнил себе под нос, не обращая больше ни на что внимания.
– Идём, Аррис. – Ульвейн тоже встал, пошатнулся, болезненно поморщившись и схватившись за бок. – Если борода сказал, что добудет болтунов, значит, добудет. Даже если его самого принесут на носилках.
Никто не допускал даже мысли, что «полк» Арбаза может оставить его тело врагам, кем бы они ни были.
Ворот в наспех возведённом частоколе эльфы-строители не предусмотрели. Арбаз ловко набросил поверх городьбы стёсанное бревно, с лёгкостью, какой никогда бы не заподозрили в грузном, перевитом вздутыми мышцами теле, взбежал на самый верх, замер, балансируя, на виду у всего козлоногого воинства.
– Вы!.. – заорал, надсаживаясь, гном. – Рогатые вонючки! Мешки с трухой! Гнилозадые коровы!..
Козлоногие – те, кто мог говорить или хотя бы рычать, – встретили эти слова истошными воплями. Неважно, что гном говорил на языке, созданном Хедином для своих подмастерьев, и знать его твари вроде бы никак не могли; неважно, что ругательства эти были совершенно лишены остроумия или подлинной насмешки; Аррис с Ульвейном подозревали, что кричать Арбаз мог и что-то вроде: «да здравствует великий Неназываемый, наш бессмертный вождь и учитель!», и это сработало б не хуже.
Гном удовлетворённо кивнул и ловко спрыгнул вниз – ещё одна небольшая привилегия подмастерьев Познавшего Тьму. Следом за ним посыпались его однополчане.
– Держись, сейчас начнётся, – проворчал Аррис, останавливаясь и плотно зажмуриваясь.
Они с Ульвейном едва успели. За частоколом что-то взорвалось так, что, казалось, сейчас лопнет само небо. Ослепительная вспышка прогнала ночную темень, чисто-снежное пламя, собственное клеймо Арбаза, взметнулось до звёзд и выше, заставив их угаснуть. Рёв козлоногих сменился долгим, протяжным и высоким воем, словно великое множество смертельно раненных волков пело последнюю песнь.
– Поспешим, – потянул Арриса Ульвейн. – Мне без тебя не справиться.
Остальные из их отряда уже бежали к частоколу: гномы лихие рубаки, но, когда они станут отходить обратно за городьбу, им потребуется каждый лук, каждая стрела и каждое боевое заклятье, что поможет сдержать живой прилив воинов Неназываемого.
– Кристалл?..
– При мне, не волнуйся, Аррис. – Ульвейн шагал быстро, как только мог, и уже задыхался.
На самой вершине холма речными окатышами, взятыми в пересохшем русле, эльфы выложили множество рун – дюжину дюжин, если точно. Выверенные по луне и звёздам, они связывали смерти чувствующих существ с оковавшей Мельин оболочкой.
Некромантия чистой воды, как сказал бы старик Даэнур, доведись ему увидеть подобное. По давней человеческой привычке дуотт бы долго и восхищённо цокал языком, восторгаясь изобретательностью сопряжений и необычностью переходов; заклятье, правда, вызовет немалые разрушения, но чего их бояться в этом безлюдье!
Двое Тёмных эльфов встали в самый центр рунного круга. Ульвейн сжимал в чуть подрагивающих пальцах покрытый трещинами кристалл Арбаза – их единственную надежду вырваться из мельинской ловушки. За частоколом гремело и полыхало. Стало светло, как в яркий полдень, вой козлоногих терзал слух. С городьбы свистнула первая стрела, обернувшись росчерком пламени, – орда ринулась на очередной приступ.
– Начинай, Ульв, не успеем…
– Успеем, Аррис, всё успеем. – Тёмный эльф старался подпустить в голос побольше уверенности. – Арбаз дело знает. Видишь, руны вспыхивают? И впрямь бьёт «болтунов», на выбор, не загрязняя их эманации смертями обычного стада.
По трещинам кристалла тоже побежали цепочки белых огоньков, раздалось негромкое потрескивание. Негромкое – но почему-то отлично слышимое в рёве и грохоте разгоревшегося сражения.
– Сейчас… сейчас… – Ульвейн лихорадочно водил тонкими пальцами по трещинам в кристалле, словно пытаясь проследить их рисунок. Руны горели всё ярче, за рядами остроконечных брёвен вновь полыхнуло белым – Арбаз в очередной раз использовал свой знаменитый заряд.
– Пора, брат. – Аррис не знал всех деталей заклятья, но чувствовал скопившуюся и готовую вот-вот вырваться из узды силу.
– Пусть все отходят, – сквозь зубы, не отрывая взгляда от кристалла, проговорил Ульвейн. – Гномов это тоже касается.
Дозваться неистового предводителя бородатых воинов удалось не сразу.
– Что?! Отходим? Да мы только-только во вкус во шли! – проревел Арбаз.
– Проклятый хвастун, – зашипел Аррис. Заклятье позволяло слышать не только похвальбу гнома, но и стоны его раненых товарищей. – Они потеряли самое меньшее пятерых, сейчас выносят их с поля…
Ульвейн не ответил, он трясся, не отрывая взгляда от разваливающегося прямо у него в руках кристалла. Из трещин вырвалось пламя, охватило ладони эльфа – тот заскрежетал зубами, но пальцев не разжал.
Гномы уже вовсю лезли через частокол, товарищи Арриса и Ульвейна встретили козлоногих настоящим вихрем и стрел, и заклятий, но, видать, сегодня Арбаз взбесил тварей из Разлома как-то по-особенному. И «болтуны», и «крикуны», и «стадо» – все рвались вперёд, огромными прыжками, вспыхивая, умирая и распадаясь чёрным пеплом прямо в воздухе, но не останавливались и не поворачивали назад, как не раз случалось прежде за время осады.
…Арбаз, как и положено, последним перевалился через городьбу. Броня гнома стала совершенно чёрной, и сам он больше всего напоминал диковинный, почему-то оживший кусок угля.
– Эй-гой! Аррис, Ульвейн! – Рёв предводителя гномов слышен был повсюду в лагере безо всякой магии. – Мяско-то мы, кажись, слегка пережарили. Пованивать начинает! – Он повернулся, задрал ствол бомбарды высоко в небо, пригнулся и нажал спуск – из жерла вырвался ярко-жёлтый шар, взмыл вверх и нарочито медленно стал опускаться.
– На крайний случай берёг, – крикнул гном. – А ну, все ложись, живо!
Шар скрылся за частоколом; Аррис потянул было Ульвейна, но Тёмный эльф успел: кристалл разлетелся мелким крошевом, над городьбой поднялась вторая стена, призрачная и мерцающая. Она-то и приняла на себя удар, разметавший, точно лучинки, заострённые брёвна, выдравший их из земли и отбросивший на десятки саженей. Холм окружило море пламени, на время оттеснившее даже обезумевших козлоногих. Над центром рунного круга появилось лёгкое дрожание, словно нагретый воздух над камнями в яркий солнечный день.
– Бежим! Скорее, портал долго не продержится!
Гномы, эльфы, люди, другие подмастерья Хедина вперемешку мчались к спасительным вратам. Призрачная преграда задрожала, истаивая, а по жирному пеплу, во что обратились сотни рогатых тварей, уже валили их новые ряды.
– Молодец, Ульв, – одобрительно бросил эльфу Арбаз, последним вступая в дрожание.
Лавина козлоногих захлестнула оба холма, втоптала во прах остатки заграждений и сомкнулась на вершине, там, где только что закрылась дверь, выведшая из Мельина хединских подмастерьев.
И, окажись здесь коричневокрылый сокол, он, облетая место битвы, увидел бы, как под бесчисленными копытами бестий Разлома вдруг задрожала земля, почувствовал бы, как расходятся её пласты, как открываются новые каверны, заполненные тёмным пламенем, и как беззвучно валятся в него рогатые твари – точно куклы, с которыми наскучило играть непоседливому малышу.
Холмы, долинка меж ними, ручьи, источники, рощи – всё проваливалось и горело, оставляя на теле Мельина жуткий шрам – но не истекающий гноем, заражённый, как Разлом, – а чистый, хотя и болезненный, оставленный первородным пламенем.
Грохот этого удара слышали во всех концах огромной Империи; он прокатился от моря до северной тундры, от владений Вольных до пустого замка Хозяина Ливней. Конечно, не обошлось без магии – обычный воздух не разнёс бы гром настолько далеко.
Мельинская эпопея соратников Познавшего Тьму закончилась.
Они ушли – но Разлом остался. Всё так же заполнял его живородящий туман; и вот в сгустившейся ночи на краю пропасти возникла первая шеренга рогатых тварей. Их ждал восток этого мира; дело ещё не окончено. Козлоногие не признавали поражений. Штурм будет продолжаться.

Глава одиннадцатая

Ночь всё длилась и длилась. Где-то разлеглась отдыхающим удавом от небес до грешной земли золотая лестница, где-то шествовал по ней Спаситель, неся погрязшему в пороках миру последний суд и, согласно священному преданию, великую справедливость. Где-то далеко на закате бурлил тёмный котёл, выбрасывая длинные струи, словно плюющийся чернилами морской зверь осьминог. Где-то совсем рядом, на юге, от зачумлённого Аркина неудержимой волной катился мрак, и за серой его границей бесновались голодные твари. Поистине наступали последние дни, но ни Анэто, ни Мегане дела до них не было.
Они просто любили друг друга, жадно и неумело. Неудивительно – оба если и испытывали нечто подобное, так в давно прошедшей молодости, и оба же постарались об этом забыть, сами для себя обозвав искренность – неприличием, желание – плотским вожделением, недостойным просвещённого ума.
Сейчас они навёрстывали упущенное – тем более что положение мага и волшебницы, дарованные чарами здоровье и долголетие позволяли испытать всё вновь, так, как если бы им вновь сделалось по двадцать лет.
Не наступало утро, приносящее разочарования. Ночь, придуманная извращённым нечеловеческим разумом как время неодолимого ужаса, стала благословением.
Передыхая, сидели, обнявшись, смотря на такие обманчиво спокойные звёзды. Даже путь Спасителя, та самая золотая лестница, больше не пугал. Огненные болиды больше не разрывали небосвода, и могло показаться, что в Эвиале вновь всё как всегда.
Конечно, они знали – это не так. Над дальним Нарном плясали серебристые призраки, Анэто странно обострившимся чутьём ощущал творимые там заклинания: владычица Вейде завершала свои дела в этом мире. Ещё немного, ещё чуть-чуть – и, когда Спаситель выдернет скрепляющие сие мироздание скрепы, эльфы уйдут. Все. И живые, и когда-либо жившие здесь. Даэнуру от такой некромантии стоило бы сперва удалиться на десяток лет в добровольное изгнание, а потом пасть перед эльфийкой на колени и умолять взять его в ученики.
Здесь, в Эгесте, и дальше на юг, за областью Святого города, сейчас залитой тьмою, в Эбине и Мекампе, в Семиградье – повсюду в Старом Свете яркие огни горели только в храмах всё того же Спасителя. Там молились. Пели, исповедовались и вновь молились. Священники не успевали отпускать грехи добрым прихожанам.
– Нам с тобой, боюсь, перед Ним не оправдаться, – равнодушно заметил Анэто, почти случайно взглянув на золотую лестницу.
– А я и не собираюсь оправдываться. – Мегана от кинула со лба волосы. – Тоже мне, судия. Мне не всё равно, что обо мне думаешь ты, АН, а не какой-то золотистый призрак, пусть даже способный испепелить Эвиал от горизонта до горизонта.
– И что же, мы так и останемся здесь сидеть? Ни чего не попытаемся сделать?
– Что можно сделать против Него? Мы так и не узнали.
– Единственное, – медленно проговорил Анэто, – не хотелось бы умирать, словно курицы под ножом, визжа от ужаса. Лучше уж лицом к лицу. В честном бою, хотя, конечно, какой там честный бой…
– А может, всё и обойдётся. – Извечно женское, когда прижимаешься к плечу любимого.
– Нет, Мег, не обойдётся. Я смотрел Ему в глаза. Вейде говорила, что в сегодняшнем Эвиале этим могут похвастаться она, несколько эльфов Зачарованного леса да я. – Он усмехнулся. – Знаешь, всю жизнь боялся. Что-то потерять, не успеть; прогадать. Боролся с этим страхом. А теперь не боюсь. И не раскаиваюсь.
– А как случилось, что у могущественного чародея, главы Белого Совета, ректора древней и уважаемой Академии, так и не появилось супруги?
– Да так же, как и у тебя не появилось мужа, Мег. Слишком важными казались успех, карабканье вверх по лестнице, деканство, затем – ректорство… А уж сколько сил потрачено на обмен колкостями с Волшебным Двором, и говорить не приходится.
– Да. – Мегана тихо засмеялась. – Помнишь, когда я подсунула твоим «предельщикам» «вывезенный из-под самой Тьмы артефакт»?
– Такое как же не помнить. Весь факультет битых два месяца ломал головы, как его открыть, наконец додумался, а там… – Анэто засмеялся, махнул рукой.
– Словно дети. – Мегана тоже улыбнулась, покачав головой. – Разменявшие не один век маг и волшебница подбрасывают друг другу «сюрпризы», словно первогодки твоей Академии.
– Может, мы уже тогда ухаживали друг за другом? Только сами об этом не подозревали?
– Наверняка. – Чародейка закинула руки Анэто на шею. – Долгонько, правда, ждать пришлось, пока оба не догадались.
– Зато теперь всё хорошо. – Маг коснулся губами шелковистой щёчки. – Спаситель, не Спаситель, мы вместе! Чего ещё надо?
– Поесть, – засмеялась Мегана.
– От щедрот их королевского величества нам коечто перепало. – Анэто слегка пнул сумку. – Пока хватит, а дальше, наверное, уже и не понадобится.
– Ага, ты опять готовишься исключительно к геройской смерти?
– Мег, а что ты предлагаешь делать? Отправиться в Ордос или Волшебный Двор, присмотреть домишко по просторнее? – горько бросил Анэто. – Спаситель в Эвиале. Не знаю, почему Он медлит, почему предание не исполняется в точности, – но взгляда Его не забуду. Он один перевесит все трактаты и писания, пусть даже именуемые «священными». Нет, Мег, нам в стороне не остаться. Слишком уж долго мы гонялись за призраками, за ложными целями. Штурмовали Чёрную башню, слушали Этлау… тьфу, как вспомню, со стыда бы сгорел. Нет нам иной дороги. В сторонке не отстоимся, в ямке не отсидимся. А Его я бы предпочёл встретить…
– Конечно, со мной, – ни на миг не поколебалась Мегана. – Встанем вместе. И не вздумай болтать глупости про то, что мол я слабая и меня надо защищать. Я как-никак пока ещё хозяйка Волшебного Двора. А это кое-что значит.
– Мег… – Анэто вновь обнял чародейку, зажмурился, вбирая тонкий и неповторимый аромат её духов. – Я не мог звать тебя с собой, я не мог…
– Ерунда, – решительно отстранилась чародейка. – Предположим, ты и впрямь вздумаешь геройски помереть, – а что я стану делать без тебя, ты подумал? Предложишь мне взойти на костёр, как верной жене из старой Синь-И? Нет. Выдюжим – так вместе. Нет – так тоже не поодиночке. Согласен?
Анэто только улыбнулся. И – крепче сжал её тонкую талию.
– Тогда нам одна дорога, – шепнул он. – В Аркин. Сквозь завесу мрака. Туда, где чудовища. Где кончается золотая лестница…
– Невозможно, – задорно откликнулась волшебница. – И потому мы с тобой это сделаем. В конце концов, я горю желанием поквитаться за Чёрную башню.
– Отправимся вдвоём, больше никого звать не станем…
– А никто и не пойдёт, – перебила Мегана. – К чему разочаровываться в старых товарищах, а их ставить перед ложным выбором? Мы знаем, что «никто, кроме нас», а они… они, наверное, ещё на что-то надеются. Особенно те, кто втайне молился Спасителю.
– «Кольцо» бы могло помочь, – невольно вздохнул Анэто.
– Кто знает, что вообще может помочь против Него, не знающего поражений? – резонно возразила Мегана. – Нет уж. Пойдём вдвоём. И то сказать, кто ещё сможет, как мы, прорваться в сам Аркин?
– У меня пока ни единой мысли, как именно мы это сделаем, – признался маг. – Ты сражалась с теми тварями, Мег…
– И потому, – вновь перебила волшебница, – вновь лезть в драку не хочу. Для начала проверим, не пресеклись ли тонкие пути. Одно дело, когда меня вы таскивал Эфраим, и совсем другое – мы с тобой. Вот только дождёмся вампира, он обещал слетать на раз ведку.

* * *

Ракот и рыцари Ордена Прекрасной Дамы шагали сквозь мёртвый Аркин. Воздух застыл в тяжкой недвижности, его словно заполнило серым пеплом; дышалось тяжело, всем, кроме бывшего Властителя Тьмы.
Снесённые крыши, стены, рухнувшие грудами битого кирпича, сиротливо повисшие на чудом уцелевшей петле ставни. Внутренности жилищ, чей-то с любовью выстраивавшийся уют выпотрошены, выставлены на поругание. Кое-где за обвалившимися фасадами открылись почти нетронутые комнаты; рыцари невольно косились на брошенную утварь, одежду, кое-где среди камней попадались детские игрушки – забавные куклы, тряпичные зверята… Ракот краем глаза заметил, как один из рыцарей, нагнувшись, осторожно поднял обсыпанного известью полосатого тигра, набитого ватой. Вытащил и, не стесняясь, сунул в поясную суму – служителям Прекрасной Дамы прощалась известная сентиментальность, невозможная среди иного воинского люда. Пусто, мёртво, безмолвно. Твари поспешили убраться куда подальше, поджав хвосты и не дерзая больше заступать пришельцам дорогу. Только дважды обезумевшие одиночки, один раз – громадный паук и второй – диковинная смесь краба с осьминогом попытались броситься на отряд из развалин; Ракоту не пришлось даже снимать меч с плеча, рыцари справлялись с бестиями решительно и безо всяких колебаний.
Путь через руины Святого города занял немало времени. Кое-где рухнули мосты, но даже вода не журчала радостно, переливаясь через обломки, – она тоже замерла, превратившись в серый кисель.
И всё ближе становилась золотая лестница, её сияние уже начинало резать глаза.
– Как твой след, командор? – осведомился Ракот, перед тем как отряд вступил на просторную площадь перед кафедральным собором.
– След есть, – сдержанно кивнул рыцарь. Заметно было, как он пытается сдержать и не выказать волнения. – Прекрасная Дама где-то рядом.
– Рядом? Совсем рядом? – поднял брови Ракот.
– Нет, конечно же нет, – смутился-таки старый воин. – «Рядом» следует понимать метафизически, отнюдь не телесно. Её эманации коснулись этих камней, вот что я имел в виду, сударь.
– А, – кивнул названый брат Хедина. – Ну, а подняться по этим ступеням – готов ли, командор?
– Готов. – Тот бестрепетно склонил голову. – Идущая по ним Сущность враждебна Прекрасной Даме. Ордену этого достаточно.
– Хотел бы я, чтобы мне вот так же всё было ясно и достаточно, – вздохнул Ракот. – Что ж, рыцари, – вот наш бой. Прекрасная Дама, уверен, одобрила бы наш порыв…
– Она сама бы встала рядом с нами! – яростно выкрикнул один из рыцарей, тот самый, что поднял игрушечного тигра.
– Тихо, Доас, – нахмурился командор. – Не нам решать, что сделала бы Она. Мы можем лишь своей смертью приблизить Её новое возрождение.
Ракот мысленно почесал в затылке. Верования Ордена Прекрасной Дамы отличались порой совершенно неожиданными поворотами.
– Сударь. – Названный Доасом рыцарь шагнул к Ракоту, и Повелитель Тьмы увидел, что тот совсем ещё молод. – Позвольте встать рядом с вами. Вы не имеете оруженосца, а в битве…
– Тишшше! – зашипел сквозь зубы скандализованный командор. – Предлагать свою службу такому сюзерену!.. Прошу простить несдержанность молодости, сударь, готов ручаться…
– Я отнюдь не оскорблён, – усмехнулся Ракот. – Но всё-таки я пойду первым. И без оруженосца. Пусть те, кто пожелает, следуют за мной, но не ближе сотни ступеней. Я дам приказ, если надо.
– Орден Прекрасной Дамы помнит свой долг и исполнит его! – Поистине, командор казался просто на пичкан напыщенными декламациями.
– Тогда идёмте.
Вот она, заветная лестница. Широкие ступени – в ряд смело пройдут пятеро. Радостно лучащиеся, словно из гладкого, отполированного золота, они кажутся совершенно реальными, настоящими, из плоти этого мира, отнюдь не призрачными.
Ракот помедлил, скинул с плеча чёрный меч. Он ждал этого мига, мечтал о нём, предвкушал, представлял во всех деталях, смаковал саму мысль о нём. Схватиться со Спасителем лицом к лицу, сойтись в честной рукопашной – чего ещё может пожелать бывший Владыка Мрака, не единожды штурмовавший Обетованное, претерпевший самое сокрушительное из возможных поражений, переживший ужас развоплощения и заточения на Дне Миров?..
Былые хозяева Упорядоченного сокрушены и изгнаны. Они с братом не заплатили Ямерту и его родичам той же монетой, не стали изничтожать или обращать в бесплотных и бессильных призраков. Если Молодые Боги появились в Упорядоченном, значит, это произошло не случайно. И совсем извести Ямерта и компанию, стерев даже память о них, не представлялось разумным. В первую очередь, конечно же, Хедину. Но здесь Ракот был с ним согласен.
Ну, что же ты медлишь, Повелитель Тьмы? Ты втихую ненавидишь приставку «бывший», ты толком не знаешь, что делается сейчас в некогда твоём домене, что там натворил Чёрный из поколения Новых Магов, некогда посуливший им с Хедином присмотреть за братцами и сестрицами? Почему ты оробел сейчас?
Рядом с Ракотом появился его всегдашний спутник, чёрный зверь, смахивающий на кабана, но покрытый тёмной блестящей чешуёй, словно дракон. Блестят клыки, глаза устремлены на господина – ну когда же он отдаст приказ?
А хозяин медлит. Он смотрит вверх, на уходящие к небесам ступени, и медлит.
У Хедина можно научиться многому, но главное – осторожности. Что произойдёт, когда он, Ракот, Ракот-Заступник, как называют его в тех немногих мирах, где они с братом разрешили верить в себя открыто, – когда он сойдётся врукопашную со Спасителем? Последствия Брандея помнились крепко.
Нет, иного выбора не осталось. Или он рискнёт – или удавится со стыда, глядя, как Спаситель оставляет пустую оболочку от ещё одного мира. От мира, который пасть не имеет права. Ракот делает шаг.
Нога в чёрной броне опускается прямо на золотую ступень, опускается – и проходит сквозь, вновь оказавшись на опалённых тёмным пламенем камнях Аркина.
У бывшего Владыки Мрака вырывается сдержанное рычание.
Орден Прекрасной Дамы застыл, не сводя глаз с происходящего. Из развалин домов по краям площади высунулись чудовищные хари новых хозяев Святого города; приближаться они не дерзают, но смотрят, смотрят во все глаза, гляделки и буркалы.
Вторая попытка. Ракот подкрепляет движение магией, естественной, как дыхание, – но дыхание как раз сбоит, горло словно наполняется сухим и горьким пеплом. Нога остаётся там же, где и была.
Ступени Спасителя не собираются держать Нового Бога.
– Трррус, – яростно рычит Ракот, в бешенстве крутанув клинок.
– Позвольте мне, сударь. – Доас почтительно кланяется, опускает забрало и, держа наготове и щит, и меч, осторожно ступает на первую ступень.
Золотое сияние не расступается, оно ничего не имеет против белых доспехов рыцаря Прекрасной Дамы. Доас спокойно делает ещё шаг, поднимается на следующую ступень, потом – на третью, четвёртую, пятую.
– Вот видите, сударь, вам никак не обойтись без оруженосца. – Молодой рыцарь разводит руками.
– Тогда пойдём мы все, – решительно бросил командор. – Становись!..
– Нет, меня так просто не возьмёшь, – рыкнул Ракот, одним движением оказываясь на спине чёрного зверя. – Нельзя идти – полечу!
Красный плащ не затрепетал, как обычно, когда его хозяин устремился ввысь. Умерли не только ветра, умерла и способность воздуха сопротивляться. Хорошо ещё, что им можно было дышать.
Зверь Ракота закладывал круг вокруг золотой лестницы, не нуждавшейся в опорах. Где-то далеко вверху сияла небольшая фигурка Спасителя; Орден Прекрасной Дамы названому брату Хедина пришлось останавливать чуть ли не силой.
– Оставайтесь внизу, – втолковывал он им. – Я позову, когда понадобится.
Рыцари нехотя подчинились, последним остановился Доас.
Ну, теперь всё. Чёрный зверь ввинчивался в недвижный воздух, продирался сквозь него, глаза горели яростью, с клыков срывалась слюна. Воины в белых доспехах встали в круг, выставив мечи, – с уходом Ра-кота твари по краям площади явно осмелели.
Сияющая фигурка мало-помалу приближалась, земля уходила вниз, серый полумрак странной ночи скрадывал шпили соборов и развалины домов, набрасывая призрачный занавес. Ракот перехватил меч поудобнее. Что ж, Спаситель, ты не захотел драться честно. Твои ступени меня не держат? – тебе же хуже. Я могу летать, как угодно, а ты никуда не денешься с собственной лестницы. Если божественная сила сама налагает на себя ограничения, то даже ей отменить их обратно не так-то просто.
Ближе, ближе, ещё ближе… Ну, унылый странник, вестник тоски и гибели, что тебе остаётся делать? Побежишь, покажешь спину – или примешь удар лицом к лицу?..
У Ракота вырвалось хищное рычание. Наконец-то равный противник. Наконец-то достойный бой!

* * *

Суматошно хлопая крыльями, словно заурядная курица, вдруг вздумавшая воспарить в небеса, Эфраим свалился рядом с едва успевшими разжать объятия Анэто и Меганой.
– Т-там… там… Он уже… близко, совсем-совсем… – бестолково забормотал старый вампир.
Мегана тревожно взглянула на мага. Надо знать бывалого, тёртого вожака Ночного Народа, чтобы понять, насколько он потрясён.
– Спаситель, – уже более внятно проговорил Эфраим, – спускается. И Он в ярости. Меня едва коснулся Его взгляд… и я решил, что всё, рассыпаюсь золой.
– А мы как раз собрались Ему навстречу, – спокойно сказал Анэто. – Ты с нами, Эфраим? Это будет славная битва, клянусь своей ректорской кафедрой.
– Всё шутите, – укоризненно проворчал вампир. – Я, конечно, вас донести до Аркина смогу. Но вот дальше… на лестницу ту вставать я, государи мои, к ней и приблизиться не сумею. Есть вещи посильнее меня, и никакая магия не защитит.
– Ничего такого и не потребуется, – заверил его Анэто. – Нам бы только добраться до Святого города. А дальше уже сами.
– Но только если тонкий путь не раскроется, – уточнила Мегана. Маг молча кивнул.
– Тогда за дело, АН. А ты, Эфраим… если хочешь, можем проститься. Мы тебя не держим, ты нам ничего не должен. Напротив, это мы перед тобой в долгу и, кто знает, сумеем ли расплатиться.
– Бросьте, государыня, – отвернулся вампир. – Не брошу я вас. И не уйду никуда. Решили вы Спасителю противустать – ну, так и я с вами. Загадывать, как оно всё выйдет, не стану. Глядишь, и пригожусь.
– Спасибо тебе, Эфраим, – кивнул Анэто. – Конечно, мы не откажемся от помощи. Любому, кто захочет встать рядом с нами, мы рады. Давай, Мег, открывай врата. Время не ждёт, если я правильно понял нашего крылатого спутника.
Хозяйка Волшебного Двора молча склонила голову.
…Тонкий путь открылся на удивление легко. Однако он, конечно, вёл не в сам Аркин, верно, не в состоянии пробиться сквозь серую завесу, окружившую Святой город. Незримая тропа кончалась невдалеке от тёмного барьера.
– Что ж, и на том спасибо, – подытожил Анэто. – Эфраим, ты с нами?
Вместо ответа вампир протянул руки магу и волшебнице. И так, взявшись за руки, двое людей и вождь Ночного Народа скрылись в раскрывшейся перед ними незримой двери.
…В окрестностях Аркина – как помнила Мегана – ничего не изменилось. Та же серая ночь, тот же барьер тьмы, уверенно расползавшийся в разные стороны. Шпилей Святого города не видно – слишком далеко.
Нет, я не права, подумала чародейка. Кое-что не так. Куда-то делись все чудовища, что ярились за пологом. Да и сама завеса… как-то неравномерно она двигается, справа и слева от нас отмеряла куда больше, чем посередине. Что-то там не так. Совсем не так…
– Прошли тут до нас какие-то странные, – вдруг заметил вампир. – Аккурат посерёдке и прошли.
– Да, и прямо во тьму, – проговорил Анэто, на пряжённо морща лоб. – Хотел бы я знать – кто такие, как прорвались… а то я уже голову успел сломать, как сквозь преграду пробиваться. – Чего гадать? Пойдём и увидим.
Они увидели – колышущиеся серые края разрубленного покрывала. Мрак даже не пытался вырываться тут через прореху, да и чудовищ, бросавшихся на преграду, нигде не было видно. За исключением тех, что валялись, изрубленные мечами и истыканные короткими снежно-белыми стрелами – от арбалетов, не луков.
– Кто бы тут ни прошёл, он на нашей стороне, – решительно произнёс Анэто. – Ну, Эфраим, пойдём дальше?
– Когда столько прошли, какой смысл поворачивать? – Вампир философски пожал плечами.
Анэто и Мегана держались за руки, переступая серую черту. Шагнули – и разом окунулись в затхлый, застоявшийся воздух, словно очутились в наглухо запечатанном склепе. Даже Эфраим поморщился.
– А теперь предлагаю лететь, государь и государыня мои. – Он кивнул, указывая на замелькавшие по сторонам тени. – Сюда-то эти твари не суются, верно, крепкий зарок от них положили, но стоит нам отойти… Так что, если не побрезгуете, милорд ректор…
– Побрезгую? – возмутился Анэто. – О чём ты, Эфраим?
– Тогда держитесь крепче, государь мой.
Они взлетели, провожаемые множеством жадных взглядов.
Вот и Аркин, выжженный, полуразрушенный, с пятнами погасших пожаров, залитый мглой; шпили соборов тянутся к тёмному небу надгробными крестами, бессильно целит ввысь перечёркнутая стрела Спасителя. Меж трупами домов мельтешат, извиваясь, перетекая с места на место, смутные тени, то и дело пялящиеся вверх огоньками многочисленных глаз. А золотая лестница – вон она, совсем близко.
Вампир взмахивал крыльями всё тяжелее и всё ниже опускался к земле.
– Больше не могу, – выдохнул он наконец, без сил почти рухнув на камни. – Ступени эти… не получается.
– Ничего, – быстро огляделся Анэто. – Улетай, Эфраим. Спасибо, что пронёс так далеко. А насчёт тварей не беспокойся, мы с Мег их удержим, пока ты не отдохнёшь. У нас-то пока время ещё есть.
– Обратно-то я улечу, прочь удирать совсем не то, что грудью переть, – не мог прийти в себя вампир. – Спасибо за заботу, милорд ректор. Хотел бы я рядом с вами оказаться, когда самое главное начнётся. Но… давит меня Его сила, давит и в ничто обращает. Недаром нас вечно Его именем гнали. Вот, уже и легче стало, – фальшиво заявил он, напоказ расправив крылья. – Всё, уже лечу, лечу. Обо мне не думайте, господа чародеи и чародейки. Вы на себя взвалили небывалое, я же так… чуть-чуть плечо подставил.
– Эфраим! – Мегана порывисто шагнула к нему, обняла. – Спасибо тебе за всё, сделанное и несделанное. Если повезёт, ещё увидимся. Если нет – прости, коли в чём обидела.
Вампир не ответил, только кивнул, издавая горлом странные звуки. Если бы Анэто не знал, что вампиры не плачут, он поклялся бы, что Эфраим давится слезами.
Летучая мышь взмыла вверх, перекувыркнулась и стрелой помчалась прочь. Маг и волшебница остались одни.
– Идём, Мег, – просто вымолвил Анэто. – Думаю, эти милые зверюшки не дадут нам соскучиться, но и задерживаться тут нечего.
…Бестии и впрямь попытались напасть, но как-то робко, с оглядкой, словно поминутно ожидая появления куда более могущественной сущности. Волшебник и чародейка отбились на удивление легко. Пробираться через развалины Святого города им пришлось недолго – вампир протащил их далеко в глубь Аркина.
– АН, смотри! Лестница… и кто-то в белом? Откуда здесь эти воины? Кто они такие? – ошеломленно прошептала Мегана.
У подножия золотых ступеней ровным квадратом, прикрывшись щитами и выставив клинки, застыли несколько десятков рыцарей в снежно-белой броне, недвусмысленно предупреждая мельтешащих по краям площади чудовищ, что им лучше не приближаться. И те, надо сказать, следовали этому совету.
Анэто и Мегану заметили тотчас. Над рядами рыцарей взвился белый с золотом стяг, несколько раз качнувшийся из стороны в сторону.
Только когда маг и волшебница одолели добрую треть пути, твари за их спиной опомнились. С десяток бросились было следом; град белых стрел пригвоздил самых дерзких к камням, остальные с глухим рычанием отступили, торопливо уползая обратно в развалины.
Рыцари раскрыли строй, пропуская ордосского ректора и хозяйку Волшебного Двора внутрь. Забрала поднимались, открывая красивые и гордые человеческие лица, однако язык, на котором немолодой уже воин обратился к чародеям, оказался непонятен. Рыцарь, похоже, на другое и не рассчитывал, досадливо поморщившись.
– Вы… идёте… туда? – показала Мегана на уходя щие вверх ступени.
На сей раз предводитель белых воинов её понял. И отрицательно покачал головой.
– Мы… можем? – Чародейка сделала шаг к ступеням.
Пожилой рыцарь вздохнул. А потом вдруг что-то гортанно скомандовал своим – десятки мечей взлетели в торжественном салюте.
– Они почему-то не могут идти сами. Но приветствуют нашу, гм, смелость, – несколько обескуражено проговорил Анэто, низко поклонившись в знак благодарности.
– Идём, АН, – тихонько сказала Мегана, первой ступая на золото ступеней. Рыцари провожали её восхищёнными взорами.
Крепкие, прочные ступени. Широкие. Словно из настоящего золота. Перил, правда, нет, ну да ничего, мы бывалые, не свалимся.
Рука об руку, смотря только вперёд, Анэто и Мегана стали подниматься.

* * *

Летучему зверю Ракота пришлось попотеть, доставляя седока к мерно шагающей фигурке Спасителя. Он казался совсем близок, однако шло время, мчались назад золотые ступени, а сам страшный гость Эвиала не приближался, окружавшее Его сияние по-прежнему маячило где-то возле звёздного горизонта.
– Хитёр ты, братец, – прорычал Ракот себе под нос. – Хитёр, умеешь играть с пространством, да и со временем тоже, однако посмотрим, поможет ли тебе это против доброго клинка!
Владыка Тьмы сам не помнил, как долго он мчался навстречу заклятому врагу. Предательская лестница искрилась рядом, такая обманчиво прочная, словно приглашающая довериться её ступеням. И держать Ракота на себе она не держала, но не давала и пролетать сквозь себя. Названый брат Хедина попытался пустить своего зверя вскачь по сияющим маршам – напрасно, летун проваливался точно так же.
– Значит, ни меня, ни со мной, – сказал Ракот наглому сооружению. – Что ж, каков хозяин, такой и слуга. Поглядим, что станет, когда лицом к лицу сойдёмся!..
…Момент этот настал внезапно, только что Спаситель казался крошечной искрой где-то далеко впереди; и вон Он уже рядом – потрёпанный хитон, стёртые сандалии, грубый посох, печально поникшие плечи и скорбный лик. Руки – мозолисты, натружены, словно их обладатель ещё вчера махал киркой в каменоломне или день-деньской шагал за плугом.
На Ракота Спаситель взглянул прежним, сдержанно-горестным взором. Клокочущая ярость Владыки Тьмы его, похоже, совершенно не трогала.
Он настолько уверен в себе? – резанула Ракота холодная, неприятная мысль. Его вепрь уже налетал на врага справа-сбоку, чтобы седоку было удобнее рубануть наотмашь.
– Теперь не увернёшься! – бросил Ракот прямо в лицо Спасителю. – Дерись, слышишь, дерись!
Чёрный клинок летел плашмя, готовый рассечь всё на своём пути: сталь, дерево, плоть. И, подобно стопе Ракота, провалившейся насквозь через золотую ступень, меч пронёсся сквозь тело Спасителя, не причинив тому ни малейшего вреда. Брат Хедина мог бы поклясться, что имеет дело не с призраком; но лезвие глубоко погрузилось в человеческое по виду тело и завершило круг, не оставив следа.
Выражение Спасителя не изменилось. Он всё так же горестно взирал на неразумное дитя, кружащее вокруг него на чёрном вепре и изрыгающее проклятия на доброй дюжине варварских наречий, а потом покачал головой и сделал ещё один шаг, тяжело опираясь на посох, словно и в самом деле страдал болями в колене.
Вепрь Ракота замер на месте, его бока бурно вздымались, точно магическому зверю стало трудно дышать полным незримой золою воздухом.
То, что стало Спасителем здесь, в Эвиале, не подпадало под власть Ракота. То, чему он привык доверять больше всего – испытанная веками и множеством битв магическая сталь, – оказалось бессильно.
– Хорошо же, – прорычал Ракот, посылая вепря ближе к лестнице. – Драться по-честному ты не хочешь. Поглядим, как выйдет, если нечестно!
Спокойно, Владыка Ночи. Вспомни, как ты обхитрил самого Ялмога в битве у Шести островов, в мире со странным названием Яарцык. Ни ты, ни Хедин никогда ещё не сходились со Спасителем так близко. Какой прекрасный повод узнать наконец, «что у него внутри».
Чёрный зверь преградил Спасителю путь, зависнув над самыми ступенями. Ракот вбросил бесполезный клинок обратно в ножны, прищурившись, вгляделся в смуглое от загара лицо со скорбной складкой меж бровями.
Что же ты такое, Спаситель? Слова о «воплощении людских чаяний» слишком общи. В конце концов, ты разрушаешь миры, ты поглощаешь людские души – во множестве. И при этом подчиняешься каким-то малопонятным пророчествам, записанным в глухой древности теми, кто едва ли сам понимал их смысл.
Заклятья познания у Ракота не принадлежали к излюбленным. Он всегда отдавал предпочтение силе. Многочисленности полков, порождённых великой Тьмой. Исполинским истребительным волнам, «таранам Ракота», какими он сметал возведённые в Межреальности баррикады и бастионы Молодых Богов – тогда, во время второго и самого успешного наступления на Обетованное. Ордам голодных драконов, в конце концов. Он хорошо умел ломить массу массой, крушить барьеры и преграды, умел выигрывать сражения, даже оказавшись в отчаянном положении. Но что делать с сущностью, подобной Спасителю?
Вепрь тревожно всхрапнул, завертел клыкастой башкой, не выдерживая прямого и строгого взгляда Того, кто шагал сейчас по золотым ступеням.
Ракот застыл с поднятой рукой, впился взглядом в непроницаемо-усталые глаза под набрякшими веками. Как встарь, он поворачивал мир вокруг себя, скручивая магические потоки тугой спиралью, ставя себя в самый центр незримого шторма – некогда с его помощью он мог перетасовывать пласты реальности, мог заставить течь вспять реки, а горы – рассыпаться мелким песком. Сейчас он вспоминал, как впервые вошёл в Великую Тьму, не растерянным, дрожащим и подавленным, но, как сейчас – яростным и готовым к схватке. Исполинская предвечная сущность лежала тогда перед ним, и требовалось прорваться к её сердцу, сдавить, заставить биться в унисон с собственным.
Двое на золотой нити, протянутой от неба до земли; и Ракот вновь чувствовал себя, как перед решающим, третьим штурмом Обетованного – уж теперь-то он не мог проиграть, он дважды являлся сюда, дважды его отбрасывали, третьего поражения не случится, трижды он никогда не проигрывал.
Нет, века зря не проходят. Тебя не берёт моя сталь, Спаситель, может, не возьмёт и магический удар. Но даром эти прогулки тоже не пройдут, даже не надейся, если, конечно, ты способен надеяться.
Что за этими глазами, за мозолистыми руками? Бьётся ли сердце, струится ли кровь по жилам? Или ты только морок, не доступный нашему пониманию?
Как же ты спокоен. Подобного борения взглядов не выдержать даже Яэту, а тебе – хоть бы что. Неживой? Жизнь для тебя – просто свет, который ты собираешь и гасишь в себе? Кажется, Спаситель что-то почувствовал. Одна бровь поднялась, словно бы иронически. С немалым трудом собранная Ракотом сила потянулась бесчисленными щупами к фигуре в сером хитоне, тщась обнаружить если не содержание, то хотя бы форму.
Воздух начал потрескивать, невидимая доселе зола вспыхивала, словно проживая вторую жизнь, с тем чтобы умереть на сей раз последней и окончательной смертью. Ракота и Спасителя разделяло всего пять ступенек.
Посох мерно ударял по золоту. Каждый шаг – лишняя строчка в приговоре Эвиалу. Брат Хедина не мучил себя сомнениями, не терзался – а не стоит ли за его нынешним противником какая-то «его собственная правда». Перед ним – лютый и беспощадный враг, ещё более ненавистный из-за того, что с ним нельзя схватиться, как достойно истинного воина. Молодые Боги тоже струсили, не выйдя на поединок, когда он, Ракот, стоял под стенами Обетованного; но они хотя бы боялись, и это было понятно. А тут – конечно, чего страшиться, если никакое оружие не в силах тебя зацепить. Никакое? Совсем-совсем никакое?
Магическая сущность такого масштаба не может не оставлять следов в тонких, нематериальных сферах, в тех слоях Упорядоченного, куда нет хода даже богам. Но туда дотянутся заклятья познания, в коих так силён брат Хедин. Эх, Познавшего Тьму бы сюда – пусть бы просто стоял в любимой позе, скрестив руки на груди и полупрезрительно сощурившись.
Текли мгновения, посох постукивал о золотые ступени – их между Ракотом и Спасителем оставалось всего три, – а мощь, пущенная Ракотом в ход, не находила ничего. Ни формы, ни содержания, ни даже пустоты. Надвигавшегося на Владыку Тьмы просто не существовало, как и золотой лестницы у того под ногами.
Не может быть. Любой враг, даже козлоногие твари Неназываемого, даже сам Неназываемый, ненасытный пожиратель всего и вся, оставались познаваемыми, хотя бы до некоего предела. Здесь же заклятья натыкались на дыру, провал во плоти Упорядоченного, квинтэссенцию «отсутствия всего», как выразился бы Хедин.
Две ступени. И прежний взгляд. Не пустой, не мёртвый – но чужой, совершенно и полностью чужой.
Прежний Ракот, Истинный Маг, принадлежавший к Поколению Мерлина, наверное, взъярился б до последней крайности, слепо ринувшись на врага; Ракот нынешний, Бог Равновесия, не пошевелился.
Пустота – это вместилище. Когда-то Познавший Тьму проделал ловкий ход с обрушившейся на Хединсей лавиной Лишённых Тел: даровал голодным и алчным призракам тела, когда они всей ордой мчались на бастионы острова. Что, если?..
Когда-то Истинным Магам было строго запрещено творение. Только изменение. Беспощадный закон Равновесия многое запрещал и Новым Богам. Они не могли по мановению руки создать из ничего неисчислимые армии.
Но заполнить одну-единственную пустоту, выеденную непонятной болезнью каверну в плоти несчастного мира – закон не запретит?!
Думай, бывший Владыка, думай – как поступил бы сейчас твой названый брат, что бы он решил? Потому что он, Хедин, победил там, где ты проиграл. И, если бы не Познавший Тьму, ты так бы и пребывал развоплощённым, на проклятом Дне Миров. Поэтому тебе надо рассуждать так же, как Хедин, смотреть на Спасителя глазами Хедина и надеяться, что ты решишь задачу так же удачно, как он в своё время, сокрушив многажды сильнейших врагов – магов Поколения, самого Мерлина, а потом и Молодых Богов.
Заклятья Ракота тянулись далеко за пределы Эвиала – сквозь многочисленные прорехи в некогда несокрушимой тёмной броне. Сейчас сгодится любое, любые подонки, любая гниль из Межреальности. Ничего лучшего этот вампир, прозвавшийся Спасителем, и не заслуживает.
Ракот не маскировал своих намерений – когда стоишь лицом к лицу с таким противником, это не поможет.
Дать твари перед ним плоть. Превратить ничто в нечто.
Губы Спасителя слегка дрогнули, неуловимый намёк на печальную улыбку. Именно печальную, отнюдь не глумливую.
Небо над Ракотом вскипело, меняя цвет с чёрного на тёмно-вишнёвый, словно раскалённое железо. Из-за пределов Эвиала потекли незримые реки, набирая мощь и разбег, властно раздвигая закрывавшие мир плиты. И без того приоткрывшийся удел Западной Тьмы начинали продувать вольные ветра Межреальности, свободнее текла животворная сила, и под горами – чувствовал Ракот – всё ярче и ярче разгорались Кристаллы магии.
Природа не терпит пустоты. Выболевшую каверну следует заполнить. Не знаю имя твоей «болезни», Спаситель, но голодную бездну, странствующую от мира к миру меж светилами, так оставлять нельзя. Я даже не лекарь, я – скальпель в руках великого Упорядоченного.
Одна ступень. Стук посоха отдаётся неожиданной болью во всём теле Ракота, и названый брат Хедина невольно удивляется – он привык терпеть, особенно странствуя в облике черноволосого варвара-воителя, но эта боль идёт словно из самой сердцевины костей. Сознание туманится, перед мысленным взором откуда ни возьмись появляются картины далёкого прошлого, молодость Поколения, навек потерянный Джибулистан, и лицо той, кого он так хорошо и накрепко забыл.
Нет! – беззвучно кричит сам себе Ракот. Ты устоишь, Владыка Тьмы, а ты, Спаситель, великая пустота, бездна, что хуже Неназываемого, – ты не пройдёшь. Ты требуешь поклонения, слёз и покаяний – нам с братом не нужно ничего, кроме чести. Тебе молятся, ползая на брюхе и покупая за деньги «отпущения грехов», частенько только и исключительно мысленных – мы не знаем, что это такое, мы судим по делам, мы хотим, чтобы кровь вольно текла по жилам и те, кому назначено умереть, уходили бы с поднятой головой, как воины, сделавшие для победы всё и даже больше.
Ты – Спаситель плакс, трусов и слабаков, тех, кто боится взять меч, выпрямиться и принять бой. Устами твоих адептов ты называешь себя «любовью», служащие тебе толкуют о милости и снисхождении – так почему ж после вас остаются пустые миры?! Нет, мы не опустим клинков. Ни я, ни брат.
Ракота душила ярость – но то была высокая и чистая ярость идущего в последний бой. Лёгкая усмешка на тонких губах Спасителя – посмотрим, сколько ты ещё просмеёшься!
Поперёк золотой лестницы сгущается иссиня-чёрная завеса. Барьер Богов, заклинание, созданное Ракотом уже после победы над Ямертом и его присными. Свет и ветер, вода и лёд, пламя и небо – всё отдало по частице сущности, чтобы он, Ракот, в нужное время смог остановить или хотя б задержать то, что преодолеет любые иные преграды. Пока заклятья, заполняющие пустоту, ещё не начали работать.
Спаситель приостановился, с лёгким интересом, не отменяющим общей скорби, бегло взглянул на тёмный занавес, разделивший его и Ракота.
– Ага! – хрипло каркнул брат Хедина. – Проняло-таки, плакальщик!
Спаситель не ответил. Лишь протянул посох, аккуратно, почти бережно коснувшись преграды сбитым его концом.
– А-а-а-аргх!
Ракот едва удержался на спине летучего вепря. Его отшвырнуло с дороги Спасителя, словно пушинку, словно осенний лист порывом ветра. Земля и небо, всё закружилось перед глазами. Заклятье лопнуло, барьер рассыпался чёрной пылью – а внизу тяжко застонал сам мир, потому что до предела натянутые струны божественных чар хлестнули по нему, точно кнуты.
Не видя – это для бога необязательно, – Ракот всей кожей ощутил вспыхнувшие внизу лесные пожары, вскипевшие реки, устремившиеся вниз с гор лавины и камнепады. Где-то на южных и северных островах оживали давно дремавшие вулканы; Закон Равновесия показывал себя во всей красе.
– Пр-роклятье! – зарычал Ракот, наконец выровняв полёт очумевшего вепря. Барьер исчез, Спаситель спокойно шагал дальше, а заполняющие пустоту заклинания всё никак не начинали работать.
Оставалось только сжать зубы и погнать летучего зверя обратно к золотой лестнице. Он, Ракот, Владыка Мрака, пусть даже и бывший, так просто не сдастся.
Только сейчас он заметил на золотой лестнице две сцепившиеся вместе человеческие фигурки, и это были отнюдь не его рыцари.

* * *

Анэто и Мегана бежали вверх по бесконечным золотым ступеням, каблучки хозяйки Волшебного Двора звонко стучали. Вниз, где остались рыцари в белом, ни маг, ни волшебница старались не смотреть. По-детски взявшись за руки, они оставляли позади ступени десяток за десятком. Что они станут делать, когда столкнутся лицом к лицу со сверкающей фигурой, спускающейся им навстречу, ни он, ни она не думали – сейчас главным было добежать, дотянуть, не сорваться.
И ещё главным оставались соединённые, намертво вцепившиеся друг в друга руки.
– Ничего, – пыхтел Анэто, утирая пот со лба. – Продержимся. Вдвоём-то – и не продержаться! Да мы, если надо, тут с тобою год простоим…
…Они не знали, что поднимаются куда быстрее Ракота. Без всяких летучих зверей, просто прыгая по золотым ступеням, они стремительно настигали Нового Бога.
– АН, кто это? Что это? – едва вымолвила запыхавшаяся Мегана, останавливаясь и почти повисая на руке мага.
Они перестали обращать внимание на Спасителя, во все глаза глядя на преградившего тому путь могучего воина в роскошной чёрной броне и накинутом на плечи алом плаще. Воин восседал верхом на жуткого вида клыкастом звере, без всяких крыльев, но явно способном летать, потому что между копытами этого вепря и золотом ступеней оставался ещё добрый локоть.
– Не знаю, Мег. Но, кто бы это ни оказался, нам он друг. Смотри, смотри!
Они невольно пригнулись – незримый ветер от могущественного заклятья плеснул прямо в лица. Воин в чёрном и алом резко повёл рукою, словно проводя черту – перед ним вскипела тёмная завеса, словно нож, рассекла золотистый путь Спасителя.
– Внизу-то что творится… – охнул вдруг Анэто, невольно бросив взгляд за край лестницы.
Несмотря на окутывавшую Эвиал злую ночь, с золотых ступеней открывался широкий вид. Мегана, с каплей вампирского яда в крови, видела ещё дальше и чётче.
Земля заходила ходуном, деревья с треском выбрасывало из их гнёзд, растопыренные корни пытались удержаться и лопались. С грохотом валились вековые стволы, людские домики обращало в пыль. Хозяйке Волшебного Двора даже показалось – она видит бегущие фигурки.
Однако ярко освещённые храмы не тронуло. Полосовало холмы и горы, рушились мосты и башни, но твердыни Спасителя не поколебало.
Зачарованные этим зрелищем, Анэто с Меганой пропустили миг, когда Спаситель коснулся посохом тёмной преграды. Они едва удержались на ступенях, отчаянно вцепившись в холодные и гладкие края; а внизу разверзся настоящий хаос.
Что-то незримое, шипящее и свистящее пронеслось от схватившихся врагов, прянуло вниз, разя без разбору лес и поле, реку, озеро и деревню. Словно катились невидимые колёса, оставляя за собой широкие огненные борозды. Вековые дубы ломало, словно щепки, размётывало замки, опрокидывало корабли в гаванях – незримые колёса всё катились, неся смерть и разрушение Эгесту, Мекампу и области Святого Престола. Тьма не стала им преградой, её занавес лопнул во множестве мест, Аркин обращался в руины.
– Они ж тут ничего не оставят! – вырвалось у Меганы. – Вставай, АН, вставай. – Чародейка вскочила на ноги с нечеловеческой лёгкостью и грацией. Ещё один невольный дар Эфраима.
Маг стиснул зубы и заставил себя оторваться от казавшихся такими надёжными и спасительными ступеней.
Воина в чёрном и алом тоже отбросило далеко в сторону, однако на спине вепря он удержался, вновь понёсся к сияющей лестнице, наперерез Спасителю – однако дорогу тому уже заступила разъярённая Мегана.
– Стой! – Её голос обрёл неожиданную силу, загремел, разносясь из конца в конец небосвода. – По ворачивай назад! Эвиал – не твой!
Печальный странник в поношенном сером хитоне. Грустные, всепонимающие глаза – иконописцы рисовали Его правильно, а может, Ему заблагорассудилось принять именно такой облик. Но почему же за оболочкой этих глаз она, Мегана, чувствует звериный… нет, вампирий голод?! Да, там крылось ещё много чего, кроме этого голода, но его волшебница ощутила первым! Родственные души, видно. Спасибо тебе, Эфраим. Ты дал мне силы понять.
– Явился сожрать нас всех? – подбоченилась чародейка. Анэто встал рядом с ней, бледный, но решительный.
– Ты не пройдёшь, сущность, – как мог твёрдо бросил маг.
На Ракота Спаситель надвигался бестрепетно и неостановимо, не утруждая себя даже защитой от назойливой мухи. Однако перед Анэто и Меганой Он приостановился. Выражение Его лица не изменилось – однако он стоял, и правая рука медленно поползла вниз по отполированному посоху.
Внизу бушевал хаос, и Анэто вдруг ощутил себя и впрямь защитником всего Эвиала. Полы его плаща наполнил прилетевший снизу свежий ветер; да, он нёс гарь пожаров, крики умиравших в пламени, грохот рушащихся стен и треск ломающихся мачт; но боль Эвиала стала силой чародея.
Анэто не думал, какое заклятье выбрать или как лучше ударить. Атаковало всё его естество, вся его память с первого дня до последнего; всё, сделавшее смышлёного и одарённого эбинского паренька главой Белого Совета и ректором Академии.
Молния. Чистое, неосквернённое пламя, облачный огонь. Она восстанавливает равновесие меж небесами и землёй, возвращая скопившуюся силу.
Спасителя оплела слепяще-белая паутина, гром сотряс золотую лестницу, и её ступени вдруг заходили ходуном, меж ними появились чёрные трещины.
Неистово завизжала Мегана, оскалилась – во рту у неё стремительно удлинялись клыки, вытягивались двумя парами белых игл.
Спаситель замер, затем принялся неторопливо срывать с себя яростно трещащие молнии Анэто, что изо всех сил пытались сейчас задушить своего великого врага. Молнии, словно белые змеи, сопротивлялись до последнего, но всё-таки не выдерживали – заскорузлые тёмные пальцы Спасителя рвали их и роняли на празднично сверкающие ступени.

* * *

Люди. Пусть не простые, волшебники, и, по меркам Эвиала – из первых; но пришли, встали на гибельный для себя бой, не испугались и не согнулись.
Продержаться ещё чуть-чуть – должны же сработать его заклинания! Почему не получилось, где он ошибся – неужели Хедин применил бы нечто совершенно иное?!
Ракот яростно гикнул, налетел сбоку – и тут Спаситель впервые удостоил его вниманием. Повёл посохом – уже не лениво и медленно, а быстро, резко, по-боевому – Владыка Тьмы с ходу врезался в незримую преграду, обратившую его вепря в кровавое месиво, а сам Ракот низринулся вниз, навстречу тёмной, озаряемой лишь пожарами земле.
Его слуха достиг тяжкий стон мира – из Эвиала с кровью выдирали его естество. Но Спаситель потратил слишком много на этот удар, и теперь… Тело в чёрных доспехах глухо ударилось о землю.

* * *

Лёгкость, с какой Спаситель расправился с могущественным противником, ужасала. Великий чародей оказался смят и опрокинут в считаные мгновения.
Что могут сделать они, два человека, два обычных волшебника, не смеющие и помыслить, скажем, о таких полётах?
Шипя, погасла последняя молния. Однако на хитоне Спасителя остались следы гари. Значит, всё-таки наша магия не совсем уж бессильна?!
В дело вступила Мегана – пока Анэто отхаркивался кровью. Отката не было, просто маг отдал слишком много сил.
– Я ведь верила в тебя, – с расстановкой прошипела она прямо в Его лик с гневно сдвинувшимися бровями. – Молилась. Читала и перечитывала священные книги. Пока не поняла, что ты такое на самом деле. – Мегана усмехнулась, выразительно показав длинные, готовые к бою клыки. – Ты мой брат. Мой и Эфраимов. Только очень высоко поднявшийся. Но взамен, чтобы насытиться, тебе нужно куда больше. Я права, верно? И ты шляешься по мирам, выжидая только момента, чтобы вонзить клыки и присосаться. Ну, давай, покажи зубки. Ручаюсь, что у меня и длиннее, и белее.
На лице Спасителя не дрогнул ни один мускул, лишь в глазах медленно разгоралось жёлтое пламя. Однако же он не напал, не ударил – медленно переступая, подходил всё ближе, надвигаясь на преградивших ему дорогу человека и полувампиршу. Полу – потому что Мегана не умирала. При ней остались и все умения хозяйки Волшебного Двора.
Мегана чувствовала пришедшие в движение силы, напиравшие откуда-то из-за пределов Эвиала, и догадывалась, что, быть может, это работа сгинувшего воина в чёрном и алом. Могущественные заклятья, нацеленные на Спасителя, могущественные… и бесполезные.
Такую пустоту не заполнишь. Тем более что это не просто пустота. И даже не тупо ненасытная утроба обычного хищника.
Тем не менее удар в спину заставил Спасителя пошатнуться, а скорбное лицо потемнело. На миг промелькнуло выражение лёгкой досады, ещё одно отстраняющее движение посохом – и в этот миг Мегана прыгнула.
Одновременно с порывом ветра, бросившего прямо ей в руки горящую сосновую ветку. Обычную ветку из обычного эвиальского леса, сейчас погибавшего в разожжённом иномировыми силами пламени. Время почти остановилось, волшебница успела ощутить аромат смолы и хвоинок, разглядеть чуть слезящийся излом, заметить даже крошечную гусеницу, невесть как угодившую на обречённую ветвь; трепещущее, срывающееся пламя обволокло ладонь чародейки, но не обожгло – та ощутила лишь приятное тепло, словно сам Эвиал, как мог, пытался её поддержать.
И этой пылающей веткой она что было сил хлестнула по глазам ту сущность, что сейчас поворачивалась к ней. Не «человека», не «Спасителя» – безымянную и жуткую Сущность, неведомым капризом вселенских сил заполучившую несказанную, не полагающуюся ей мощь.
Иглы и искры так и посыпались в разные стороны. По-прежнему безмолвный, словно немой, Спаситель дёрнулся и отступил на шаг, выпустил посох, пытаясь оторвать от себя взбешённую чародейку. А Мегана, чувствуя под руками плоть, с яростью вонзила клыки противнику в шею.
Пришёл в себя Анэто и, несмотря на льющуюся из носа кровь, тоже кинулся в схватку. Мелькнул короткий кинжал, вокруг лезвия плясали белые огоньки, словно снежинки. Маг забыл сейчас обо всём, он видел лишь открытый бок врага и знал, что лезвие должно найти цель.
В спины им дохнуло тёплым, словно неслышно подступил исполинский конь, дружелюбно фыркнул; ветка по-прежнему горела в руке Меганы, а та, забыв обо всём, хлестала и хлестала ею, куда придётся, не разжимая челюстей. Языка коснулась холодная, словно у змеи, кровь, волной накатила дурнота; но все четыре клыка новообращённой полувампирши лишь впились ещё глубже.
Спаситель наконец оторвал от себя волшебницу – хитон на плече разодран, из четырёх аккуратных проколов на шее течёт нечеловечески яркая кровь, больше похожая на краску. Лицо оставалось почти спокойным, только уголки губ опустились да хищно сощурились глаза. Кинжал Анэто он отбил мягким, неразличимым движением, от удара в спину маг увернулся каким-то чудом – а то бы лететь ему с золотой лестницы вниз, вслед за воином в чёрных доспехах.
…Они помогли друг другу подняться, Анэто и Мегана, дрожащие, едва удерживаясь на ногах. Казалось, все чувства исчезли, осталась одна лишь боль. Маг лишился кинхсала, платье на боках Меганы разорвалось, на лопнувшей, покрасневшей, как от ожога, коже отпечатались ладони Спасителя. А он всё никак не спешил обойти двух отчаянно цепляющихся друг за друга людей, всё чего-то ждал, медлил, как будто Ему отчего-то никак невозможно было оставить их за спиной или сбросить в бездну одним мановением посоха, как он уже поступил с первым противником.
А в руке Меганы так и осталась гореть сосновая ветка, гореть ровным и чистым огнём, пламенем самой природы, порождающей и сжигающей, одинаково доброй ко всем своим детям.
– Что… делать… Мег? – прохрипел Анэто. Маг лихорадочно перебирал в памяти подходящие заклятья – и ничего не мог найти.
Вместо ответа чародейка провела пальцами по обнажившемуся боку – подушечки окрасились алым. Тяжёлая капля сорвалась с длинного и по-вампирьи острого ноготка, полетела вниз, коснулась золотой ступени… и сияние погасло, по гладкой, сверкающей поверхности стремительно расползалось тёмное пятно.
Спаситель бросил быстрый взгляд вниз. И – подхватив посох наперевес, угрожающе надвинулся на мага и волшебницу.
– Заклятья его не остановят… – прошептал Анэто.
– Да. Но я знаю, что остановит, – отозвалась Мегана. – Держи меня. Обними крепче. Ещё крепче! Ещё!
– Мы отрекаемся от тебя, – бросила она в лицо врагу. – Возьми наши жизни, изорви в клочья наши души, но Эвиала тебе не видать. За нами придут другие. Те, кто хочет жить, а не каяться, любить, а не подсчитывать грехи, дышать полной грудью, а не готовиться всю жизнь к твоему «справедливому суду». Думаешь, мы не понимаем, почему ты так возишься тут с нами? Тебе недостаточно просто убить нас. Ты сделал бы это легко. Тебе надо нас раздавить, поразить ужасом, чтобы мы содрогнулись от ожидающей нас участи, да? Ну, признайся, мы ведь уже никому не успеем рассказать…
Спаситель оказался совсем рядом, посох нацелился Мегане в сердце. Чародейка со змеиной ловкостью увернулась, Анэто ответил ледяной стрелой, разбившейся о грудь Спасителя, так, что тот слегка пошатнулся и отступил на полшага. Лишь на полшага, но Мегане хватило, чтобы вновь повиснуть у него на плечах, рвя, кусая и терзая ему шею.
И вновь её отбросили; на сей раз Анэто в последний момент поймал волшебницу на самом краю золотой лестницы.
– Кажется, ребро… – простонала Мегана. Дышала она тяжело, с хрипом. – Больно как…
– Держись, Мег, держись. – Анэто подхватил её под мышки, отступил на две ступени. Спаситель надвигался медленно и неотвратимо, словно сама смерть.
Бессмысленные слова любимого. Что значит «держаться»? Чем, как, за что?
– Друг за друга, – словно услыхал её Анэто. Маг был очень бледен, но кровь по лицу больше не струилась. Мегана ощутила, как чародей собирает силы, плетёт какое-то заклинание, – и уже знала, что это бесполезно.
Пустота вберёт в себя всё. И останется пустотой. Это не банальная яма, которую можно заполнить.
Чёрные пятна, оставшиеся от капель её крови на золотых ступенях.
Магия крови, сила жертвоприношения, чего всегда избегали маги как Ордоса, так и Волшебного Двора и чем не брезговали инквизиторы – знали кошки, чьё мясо съели.
– АН… не стоит… – взглянула ему в глаза. Как же не хочется уходить… и как хочется верить, что там, за неведомым порогом, они вновь встретятся.
…Он таки ударил, неисправимый упрямец, и вновь Спаситель лишь покачнулся. Жёлтое пламя в его глазах сделалось чуть ярче, он наступал, чуть ли не грудью отталкивая их вниз, словно норовя насладиться их беспомощностью и отчаянием, словно ему было так важно увидеть их сломленными, понявшими, что они – никто и ничто, прах, бессильный что-либо изменить.
…И вновь они прижимались друг к другу, шаг за шагом отступая, глядя в нечеловеческие глаза прикинувшейся человеком силы, шатающиеся, израненные, в изорванной, местами прожжённой одежде. Клыки Меганы втянулись, вампирство, оказывается, тоже требовало сил, а холодная кровь Спасителя – одна видимость – не могла напитать.
…Мегану осенило внезапно, когда уже почти угасла надежда.
– Ступени, – одними губами произнесла Мегана. – Вдвоём. Понимаешь?
– Понимаю. Не боишься?
– Боюсь, – призналась она. – Но с тобой – меньше.
– Видишь, как оно обернулось… прости меня, Мег, если можешь.
– О чём ты? Я счастлива. Драться бок о бок с моим мужчиной и знать, что он не отступит ни перед кем, даже Спасителем?.. Ну, так каким заклятьем?
– Может, – Анэто невольно вздрогнул, – прямым крестом? Средство старое и жуткое…
– Нет, не надо. – Мегана облизнула губы. – Только держи меня крепче, АН, держи крепче!
В жёлтых глазах Спасителя мелькнуло нечто вроде лёгкого беспокойства. Посох взлетел, на сей раз готовый смести дерзких, покончить с нелепым спектаклем раз и навсегда, но… 
Мегана выдернула из-за пазухи давно дожидавшуюся своего часа виалу с огневеющей кровью самого Спасителя.
Высоко подняла, издевательски усмехаясь прямо в заполненные жёлтым пламенем очи.
– Ты не можешь без этого, незваный гость. Вот и посмотрим сейчас, есть ли хоть доля правды в твоих священных книгах, или эта «кровь» – всего лишь приправленная магией видимость.
Спаситель замер, впившись в чародейку огнистым взором. Заколебался? Почувствовал неуверенность? В самом деле, от Его имени столько вещалось о претерпленных Им муках, о Его кровавых слезах, истинных слезах и истинно кровавых – что, быть может, Он не рискнул обратить всё подделкой? Мегана рывком выдернула пробку, скорее, пока не вмешался вопящий от ужаса рассудок, вскинула скляницу к губам.
Ледяной холод, а вовсе не огонь, чего она ожидала. Ледяной холод и великая сила, растекающаяся по телу. Этой плоти оставалось жить считаные мгновения, ничто тварное не выдержит «частицы Спасителя».
– Выходит, не врал ты…
Соединялось несоединимое. Человеческая кровь, живая и тёплая, солёная, как породившее жизнь море, – с иноматериальной, состоящей лишь из магии, «кровью Спасителя». Людское и явившееся извне – они схватились в ещё одной битве, из бесконечного ряда бесчисленных сражений, что идут в Упорядоченном с того самого момента, как пробудилось сознание первых людей, а другие сущности поняли, какой лакомой добычей может сделаться исторгнутая из тела душа.
Анэто почти вырвал виалу у Мег, залпом опрокинул в себя остатки алой крови. Им оставалось последнее.
– Эсперо! – в два голоса выкрикнули Анэто и Мегана.
Эсперо. Древние чары, занесённые во все магические книги под рубрикой «запретное». Слово, сочетающееся с жестом и мыслью, подкреплённое верой и решимостью, настоящей, непреклонной.
– А-аххх… – горестно выдохнул им в спины невидимый старый конь – Эвиал.
Его тёплое дыхание коснулось их спин, мягко обволакивая раны, словно лучшее целительное снадобье. Оно не могло утишить боль или уменьшить страдание, оно лишь показывало – я с вами, дорогие мои дети. До самого конца, так что ваша мука – и моя тоже.
Стремительные огненные змейки помчались от сердца по жилам, проникая в самые мелкие их ответвления, и кровь становилась пламенем, таким же чистым, как и две души, его породившие. Сгорал ядовитый лёд Спасителя, сгорали их «грехи», подлинные и мнимые, оставалось лишь одно – Эвиал и то, что они умирают за него и других, деливших с ними одно небо, одно море и один воздух.
Жилы раскрывались, выпуская пламя на свободу. Ещё в самых древних алхимических трактатах утверждалось о могуществе «соединённого несоединимого»; именно это сейчас и разрывало на части два простых человеческих тела, завершивших свой путь и исполнивших долг.
Анэто и Мегана ещё держались на ногах, но поток крови уже вырвался из их тел, хлынул, окатив Спасителя с ног до головы, и его отполированный посох тотчас вспыхнул.
– Проклинаю… – ещё успела произнести Мегана. Золотые ступени стремительно чернели, так же, как и хитон Спасителя. Угасало сияние, поверхность покрывалась дырами, словно тут работала целая армия грызунов. Лестница начала разваливаться, рассыпаться тёмной пылью, и Спасителю пришлось подняться сперва на одну ступень, потом – ещё и ещё. Куда стремительнее таяла та часть золотого пути, что вела к Аркину; мощь самого Спасителя останавливала заклинание у него под ногами. Но впереди золото обращалось в прах, и проложенная Им для самого себя дорога погибала.
– АН… – простонала Мегана. Боль уже почти погасила зрение. Но прежде чем двое обнявшихся любовников рухнули в разверзшуюся пропасть, они увидели, как стремительно исчезают золотые ступени за их спинами. Пути для Спасителя больше не существовало, и сам он пятился, а с плеч у него лоскутьями сваливался сгоревший хитон; а в глазах, показалось Мегане, во вновь ставших почти человеческими глазах мелькнуло нечто… нечто человеческое же. Хозяйке Волшебного Двора очень хотелось бы верить, что это «человеческое» – есть хотя бы страх, если уж не настоящий ужас.
…Маг и волшебница низринулись вниз, не разжимая рук. Их веки смежились, на губах замерла счастливая улыбка. Им удалось, поверили они.
Следом, кружась и медленно угасая, падала та самая сосновая ветвь.
Эвиал принял их в тёмную длань уцелевшего леса, схоронил изломанные, потерявшие человеческий вид тела, и там, где маг и волшебница коснулись лохматой сырой земли, из-под камней в тот же миг ударили два родника, чьи воды, бурля и пузырясь, слились в небольшой, но упрямый ручеёк.
А горящая ветка коснулась земли, и пламя тотчас угасло. Вода из двух смешавшихся ключей омыла её, и чернота стала исчезать, как по волшебству; ещё миг – и ветка пустила корни, выбросила вверх первый побег.
Если устоит сам Эвиал, то укорениться и этой сосне, стать праматерью славного племени. А если нет – то сгинуть, молча и гордо, до последнего удерживая корнями рассыпающуюся землю.

* * *

Ракот со стоном приподнялся на локте. Хорошо быть богом, невольно подумал он. Мне – хорошо, а тем двоим…
Брат Хедина видел всё, до последнего мгновения. Перед ним, в десятке шагов, из-под камней выбивались два ключа, окружённые чистыми камнями. Ни крови, ни костей, ни останков – кровь Анэто и Мегана отдали всю, а всё прочее вобрала в себя милосердная земля.
– Да будет так, – сумрачно проговорил Владыка Тьмы. – Пусть эти ключи текут здесь вечно, что бы ни случилось. Разольётся ли новое море или воздвигнутся горы – вы не иссякнете, и магия ваша не истончится. Путник найдёт тут покой и отдохновение, и вас будут помнить по именам очень, очень долго – уж об этом я позабочусь.
Он поднял голову – золотая лестница таяла, её нижней части не существовало, и Спасителю пришлось отступить далеко назад; но сейчас Он уже вновь стоял крепко, прочно и больше пятиться не собирался. Ему отрезали одну дорогу, его собственную; но кто сказал, что такая сущность не отыщет обходных путей?
Ракот больше не тратил времени, просто воспарил над истерзанным лесом, в самом сердце которого появился островок тишины и покоя – вокруг двух новых источников.
Новый Бог, названый брат Хедина, не мог ни повернуть назад, ни отступить. Двое пожертвовали собой, чтобы жил их мир, их Эвиал – так как же мог Владыка Тьмы дать их крови пропасть втуне?
…Спаситель выглядел неважно. Посох его обуглился, хитон превратился в лохмотья, едва прикрывавшие наготу, по груди и рукам расползлись пятна обширных ожогов, борода и усы сгорели, скорбный лик мудрого и всепрощающего божества обернулся свирепой и кровожадной маской. Почти выжгло один глаз, второй смотрел мутно и куда-то в сторону.
– Потрепало тебя, – с насмешливой яростью бросил Ракот. – Что, не нравится, когда против тебя люди выходят? Настоящие люди, с горячей кровью, готовые умирать, чтобы жили другие? По морде твоей вижу, что не нравится. Ну, ничего, теперь и я ещё постараюсь добавить. Видишь, от меня ведь не так просто избавиться.
Спаситель по-прежнему не отвечал. Но на Ракота смотрел уже совсем по-другому.
Чёрные доспехи Ракота покрывали грязь и вмятины, на рассечённом лбу запеклась кровь; однако отступать он и не думал.
Зов брата, Хедина, Познавшего Тьму, настиг его на самой середине заклятья. Зов, пробивающийся сквозь все преграды и барьеры, попирающий сам Закон Равновесия, зов, не откликнуться на который Ракот не мог.
– Ко мне, брат, ко мне!
Ракот знал, куда означало это «ко мне». Видел остров в далёком океане, услыхал его название – Утонувший Краб. И понял, что надо спешить, так спешить, как никогда в жизни.
– Ну что, Спаситель, последуешь за мной? Негоже прекращать такой славный поединок! А меня зовёт мой брат, и я не могу остаться. Идёшь ли ты? Или…
Спаситель безмолвно склонил голову. Сквозь запекшуюся кровь в глазнице пробивалось яростное жёлтое пламя.
Внизу мирно бурлили два ключа, их воды, сливаясь, омывали корни молодой сосенки.
И, словно очнувшись от спячки, принялся поспешно светлеть восточный горизонт. Казавшаяся бесконечной ночь кончилась.

Глава двенадцатая

– Утонувший Краб, мой добрый Динтра. Всё, как просили. – Архимаг Игнациус шутовски-преувеличенно поклонился старому целителю. Читающий, вновь принявший свой обычный облик – размытой тени, – молча плыл за ними следом.
Торная дорога кончилась. А ведь такое только я в Долине и могу, не без самодовольства подумал Игнациус. Открывать тонкие пути в любом мире, в любое место, по одной лишь допотопной карте… они – не сдюжили бы, все эти молодые заносчивые глупцы в чёрной коже с серебряными заклёпками или что там у них сейчас в моде.
Двое магов и их диковинный спутник стояли на краю прибрежного пляжа, в полосе густой растительности. Дюны покрывал высокий шелестящий кустарник, неведомо как ухитрявшийся расти на голом песке корни вонзались в желтовато-белые волны, словно змеи в добычу. Жёсткие и кожистые листья, наверное способны были удерживать влагу на случай продолжи тельных засух, колючки… гм, спишем на издержки здешней эволюции.
– Утонувший Краб, – повторил Игнациус, искоса наблюдая за толстым лекарем. – Мы на месте, милейший друг мой. Куда вам было б желательно попасть теперь?
Динтра шутливого тона не принял.
– В глубь острова, где можно увидеть хоть что-нибудь кроме пляжа да кустов. – В его голосе прорезалось раздражение.
– Может, сперва попросим вашего спутника поведать, нет ли каких-либо насторожённых заклятий, уловлять таких вот незваных гостей, как мы?
Динтра ничего не ответил, просто повернулся к своему призрачному приятелю. Некоторое время длился беззвучный диалог, после чего целитель заговорил вновь:
– Заклятья есть. Сторожевые, дозорные, обездвиживающие. Всё, что угодно. Здесь нет часовых, тут уповают на магию.
– Ничего лучше и пожелать нельзя, – потёр руки Игнациус. – Не в моём, да и не в вашем, уважаемый Динтра, возрасте горными козлами сказать по рвам, эскарпам, горжам и бастионам.
– Не в нашем, – коротко кивнул лекарь. – Будем осторожно снимать?
– Снимать? – демонстративно поморщился Игнациус. – О чём вы, любезный друг? Я просто открою ещё одни ворота. Конечно, малые расстояния по тонким путям пройти куда труднее, чем большие, но я уж постараюсь. Скажите мне лучше, как далеко от берега тянется пояс охранной магии?
– Пол-лиги, – после недолгого и беззвучного совещания с Читающим.
– Молодцы, – недовольно буркнул Игнациуе. – Пол-лиги! Случилось мне однажды прогуливаться возле одной приморской крепости, так её хозяева, как сейчас помню, протянули сети аж на полста лиг в океан! А на берегу – так до самых стен и даже дальше. Правда, им это всё равно не помогло, крепость я тогда взял…
– Кто бы сомневался, мессир, – не без ехидства заметил Динтра.
– Вы-то не сомневаетесь, друг мой, а вот молодёжи всё сам покажи, расскажи да дай попробовать. Упадок нравов, что ни говори! – Игнациус с наигранным отчаянием воздел руки.
Сколько ещё мне придётся тянуть этот мерзкий спектакль?! Когда я наконец вскрою этого лекаришку от паха до подбородка, когда пойму, кто он такой и кому служит?!. Стоп, сударь мой Архимаг, стоп. Ты добился всего, чего добился, только и исключительно потому, что знал, когда следует терять терпение. Сейчас ещё не время.
– Тут совсем недалеко – скалы, – ещё молча посоветовавшись с Читающим, объявил Динтра. – Если перебираться, то уж сразу за них.
– Нет ничего проще, – расшаркался Игнациус. – И всё-таки, любезный друг, что такого ужасного вы нашли на этом островке? Место как место, ничего особенного. Да, некие маги тут укрепились. Но вас ли этим удивишь?
– Думаю, меня уже ничем не удивишь, вы правы, мессир. А ужасное на Утонувшем Крабе не здесь. Дальше, за скалами и, как водится, под землёй.
– Очень мило. А какой-нибудь порт здесь есть? Город?…
– Гостиница с миленькими служаночками? – усмехнувшись, докончил Динтра.
– Что-то вы последнее время уж больно колючи, друг мой. Да, я люблю миленьких служаночек, этих простых девушек из народа. Я уже немолод, любезный Динтра, и холодные постели нахожу весьма неполезными для своего здоровья. А оно мне, видите ли, дорого, как я уже имел честь не раз объяснять. Ладно, желаете за скалы – открою дорогу туда. Постараюсь найти место позакрытее, навроде этого…
…И почему принято считать, что собой гордиться – это нехорошо? Заклятье легло идеально, стежок к стежку, линия к линии. Перенос – почти без эха, если кто и следит за тем, что творится не на побережье, а сразу за скалами, то останется с носом.
– Посмотрим, посмотрим, что тут за очередная «цитадель зла», – приговаривал Игнациус, осторожно раздвигая ветви, – они вновь очутились в самом сердце зарослей. На удивление безмолвных и безжизненных, словно и не было тут ни птиц, ни мелких зверюшек, ни даже насекомых. Никто не вспархивал из-под ног, никто не удирал без оглядки и никто не копошился в траве.
Мессира Архимага, впрочем, это не волновало. Зверьё отлично чувствует скопление силы и, как правило, стремится убраться подобру-поздорову. В том числе и оттого, что понимает – такое сокровище рано или поздно отыщут двуногие, и тогда жди беды. Разорят гнёзда, разроют норы, выкурят из логовищ, детёнышей отправят на мелкие алтари, взрослых просто перебьют.
Он уже почти не сомневался, что именно откроется за полосой зарослей. Игнациус привык доверять чутью мага куда больше, чем простому человеческому зрению; но сейчас, стоя в полушаге от величайшей своей победы, так хотелось… наверное, лишний раз убедиться. Посмаковать.
Чародей осторожно отвёл от лица колючую и жёсткую ветвь, словно распахивая окно – в мир, созданный по его правилам.
Остров со странным названием Утонувший Краб, по меркам Эвиала, считался немалым: три дня пути с севера на юг, два – с востока на запад. Окружённый сплошным кольцом отвесных скал, выставивших зубы сразу за прибрежными дюнами и неширокой полоской леса. А вот за скалами…
Молодцы, нечего сказать, подумал Игнациус, оглядывая открывшуюся ему картину. Славно потрудились. Со времён моего последнего визита многое изменилось. Великая работа закончена. И уже не один год как приносит полновесные плоды.
От чародея с трёхтысячелетним опытом нет смысла прятать могущественные магические артефакты или скопленные огромные запасы мощи – они сами позовут его, сами выберут достойного ими распоряжаться. Немногие чародеи доживают до понимания сего несложного правила и оттого столько времени и сил тратят на сокрытие плодов своего труда – напрасные попытки, когда имеешь дело с ним, Игнациусом. Что-то мелкое от него спрятать, конечно, можно, в конце концов, он не всесилен. Но нечто по-настоящему крупное – никогда.
– Кажется, многое проясняется, не так ли, дорогой друг? – невозмутимо осведомился Игнациус у молчаливого и насупленного Динтры.
– Да, мессир, – помедлив, отозвался тот. – Многое проясняется. Не скажу, что всё, но и впрямь многое.
– Тогда командуйте, любезный мой целитель. – Игнациус развёл руками. – Вы стремились сюда. МЫ на месте. Что дальше?
– А разве вы не знаете, мессир?
– Я-то? Простите, мой дорогой, но это ваша идея. Вам и решать. Хотя на вашем бы месте я воздержался от любых… необратимых поступков. Слишком хрупок баланс этого места. Если мы ударим, скорлупа Эвиала может не выдержать, скованное и пленённое здесь вырвется на свободу. А это, как вы понимаете – бедствия, поистине неописуемые, не для одного мира, но для сотни, если не тысячи.
Динтра не ответил, и Игнациуса вдруг кольнуло внезапное беспокойство – целителю полагалось сейчас яриться, размахивать короткими ручками и требовать положить этому конец, положить немедленно и сейчас же, а он лишь молчал да, прищурившись, обозревал им открывшееся.
– Совершенно необязательно лупить по «скорлупе», как выразились вы, мессир, со всей силы кузнечным молотом.
– Динтра, не стоит тягаться со мной в многомудрых отвлечённых фразах, лекции нашим дорогим студиозусам я читаю куда дольше вашего, – раздражённо бросил Игнациус. – Скажите чётко и ясно, что вы от меня хотите? Сжечь это Место? Затопить? Устроить извержение вулкана?
– Ну вот, мессир, а говорите – не надо отвлечённых фраз. Всё, вами предложенное, – это ж и есть тот самый молот. И вы это прекрасно понимаете.
– Всё, я умываю руки. – Раздражение Игнациуса сделалось непритворным. Ну, или почти непритворным. – Делайте что хотите, Динтра. А я посмотрю.
– В таком случае, мессир, позвольте покорнейше просить вас сопроводить меня к во-он тем скалам, при мерно в паре лиг от нас к югу. Нет-нет, пойдём пешком, никаких больше перемещений тонкими путями. Здесь нас уже почуют, несмотря на всё ваше искусство и скрытность.
– Вон к тем скалам… – проворчал Игнациус, плотнее запахивая плащ, чтобы поменьше цеплялся за колючки. – Вам, Динтра, разумеется, требуются не скалы, а то маленькое строеньице, что перед ними? И вход, так напоминающий устье катакомб?
– Вы, мессир, сегодня сама проницательность.
Игнациус сдержал гнев. Пусть говорит. Я уже заставил его действовать. Ясно как день – Динтра вполне представляет, с чем мы здесь столкнулись. Или бывал здесь сам… или кто-то ему рассказал. И вот этот кто-то меня чрезвычайно интересует.
Пришлось тащиться, пробираясь сквозь ощетинившуюся острыми шипами чащу, вдоль самых скал. Игнациус не сомневался, что каждое дерево и каждый куст здесь – самые настоящие мастера по втыканию игл в живую добычу: мессир Архимаг постоянно ойкал, шипел и дёргался, то и дело натыкаясь на очень некстати подворачивающиеся ветки.
Ну ничего, вы и за это мне тоже ответите, мысленно посулил он. Когда надобность в вас отпадёт – ох, и устрою ж я тут фейерверк! Пусть даже для единственного зрителя – самого себя.
Понятно, почему Динтра даже не смотрит вправо. И не говорит. Лекаришке, пусть и пошедшему на службу к кому-то очень могущественному, с лежащим там не справиться. Вот и делает вид, что игнорирует, – что ему ещё остаётся? И понятно, отчего его заинтересовали те дальние скалы, – даже отсюда хорошо видна чёрная дыра входа в подземелье, вблизи, наверное, это покажется и вовсе грандиозным. А он, Игнациус, ощущает и слабые магические вибрации, доносящиеся оттуда, и, похоже, уже знает, с чем это связано. И с чем, и с кем. А пока что приходится пробираться колючими зарослями, оставляя на шипах обрывки плаща.

* * *

– Утонувший Краб, кирия Клара. – Капитан орков не обернулся, пристально глядя на поднимавшиеся из воды скалы. Воды вокруг проклятого острова были пустынны, «длинные» не встретили ни единой черно-зелёной галеры. Исчезли, однако, и морские птицы, на побережье даже не оказалось чаек. – Клара Хюммель молча кивнула. Она почти висела над кипящей под носом драккара волной, обхватив резную шею морского страшилища, и до рези в глазах вглядывалась в смутные очертания неведомой земли.
Это здесь, говорило всё естество боевого мага. Это здесь, подсказывал богатый опыт. Чёрная завеса, разделившая мир, – ключи к ней спрятаны именно здесь, за кольцом невысоких скал.
Странно – ни стражи, ни охранных флотилий, словно хозяевам острова было совершенно всё равно, кто шастает по омывающим его водам. Где боевые башни, где дозорные галеры? Где укреплённые порты? Остров немал, но пустынен и не прокормит много ртов, сюда должны вереницей тащиться пузатые купеческие каравеллы – а корабли Уртханга не встретили ни одной. За скалами тоже ничего не видно, хотя драккары, пренебрегая осторожностью, подошли почти к самому берегу.
Сторожевые и охранные заклинания? Быть может. Однако лишь на магию опирается только глупец – Кларе уже приходилось сталкиваться с такими, под другими солнцами и в других мирах.
– Где станем высаживаться, кирия?
Ночь никак не окончится, спокойное и пустынное море, с «длинных» виден пляж с неспешным прибоем… Идиллия. Разумеется, это обман. В лесу за полосой дюн наверняка скрыта засада, скалы таят в себе замаскированные гнёзда мощных катапульт и баллист, и хорошо, если только их.
– Тебе совсем необязательно следовать за мной, капитан, – вдруг бросила Клара, поддавшись внезапному порыву. Слишком уж мирен этот берег, слишком спокоен. Слишком смахивает на западню. А что смогут сделать храбрые, но простые орки против настоящего чародейства? – Я бы отправилась с моим отрядом, право слово. Это не урон вашей чести! – поспешно добавила она, видя, как набычился предводитель вольной дружины. – Это…
– Это трусость! – рявкнул Уртханг. – Мы – орки, и мы пойдём до конца. Ты думаешь, кирия, мы не чуем того зла, что за скалами? Чуем, и ещё как! Вся грязь, вся накипь, все подонки Эвиала – там, впереди. Их сюда стягивали специально, невесть сколько годков – а ты говоришь нам «оставайтесь на палубах»?! Ни один из моих тебя не послушает, и прав будет. Такой бой один раз в жизни выпадает, и даже кто голову сложит – падёт с великой славой, песни о нём петь станут, баллады слагать! А ты говоришь – «необязательно следовать». Нет уж, мы последуем. Вот только бы где проход в этих утёсах отыскать… – добавил он уже задумчиво, не гневно.
– Обходить остров, что тут ещё поделаешь, – подал голос кормчий Дарграт.
– Не надо ничего обходить. Я сама всё сделаю, – вызвалась вдруг Тави. – Путь найти – этому у Вольных учили круто. Да и наставник мой тоже руку приложил.
Клара промолчала. Конечно, можно проделать это самой, но зачем лишать мельинку удовольствия быть нужной?
…Проход в скалах отыскался, и даже не слишком далеко – на самой северной оконечности острова. «Длинные», не таясь, скользили по спокойному морю, и Дарграт даже стал ворчать – «нам бы сейчас хоть завалящего туману…»
– Туман я соберу, – пообещала Клара. Заклятье она плела очень осторожно, упрятывая его, насколько возможно, – пусть на Утонувшем Крабе поломают головы, естественным путём появилась здесь мгла над волнами или нет. А пока станут ломать, мы окажемся уже у цели.
… – Башня! Башня! – вдруг зашептались орки, и Клара приподнялась с покрытой плащом скамьи. Ей казалось – она едва преклонила голову, а флотилия, оказывается, уже на месте.
Впереди, на чуть выдавшемся вперёд мысу, и впрямь возвышалась башня, белая, словно выпиленная из огромного куска сахара. Увенчанная короной из пяти острых рогов, она не имела ни одного окна или бойницы – во всяком случае, никто из наблюдателей, проглядев все глаза, так ничего и не заметил. За мысом лежала узкая и вытянутая к югу бухта; стены скал размыкались, пропуская морской язык в глубь загадочного острова.
Однако и тут драккары не встретили ни одного чужого судна. Громада башни немо застыла, прочертив чёрное небо, отразившись в спокойных водах океана; ни флагов над ней, ни вымпелов. Между зубцами на самой верхотуре тоже никого.
– Вымерли они тут все, что ли? – сквозь зубы пробормотал Уртханг.
– Башня пуста, – заметил Бельт, пристально поглядев на исполинское строение. – Не знаю, есть ли на ней какие чары, но никого живого тут нет.
– А неживого? – Клара припомнила жутких воинов Империи Клешней.
– Неживого тоже, – проговорил Кицум. Клоун казался донельзя озабоченным, хмурил лоб, смотрел то на небо, то на волны; Утонувшего Краба и белой башни он словно бы и не замечал. – И не Могу сказать, что мне это нравится.
– Но, господин, почтительно поклонился Бельт. – Разве не можете вы сказать, куда и почему исчезли…
– Не могу! – резко и зло оборвал старого некроманта Кицум. – Если б ты знал, Бельт, как я сам от этого устал, – добавил он немного погодя, уже существенно мягче. – Знать – и не иметь возможности поделиться. Чувствовать, как подступает удушающий барьер, за которым – горящие миры, прорывы козлоногих и иные, неведомые никому бедствия. Если б ты знал, как я хочу выдернуть свою петельку, лихо присвистнуть и пойти сносить головы, как прежде!.. Я с наслаждением вспоминаю, как мы дрались с Сильвией. Потому что тогда мне на шею ещё не накинули удавку.
– Кто накинул? Какую удавку? – разом выпалили Клара и Тави. Ниакрис промолчала, лишь загадочно улыбнувшись, Раина же, не произнеся ни слова, шагнула к клоуну, положила руку ему на плечо, открыто и строго взглянула в глаза.
– Я знаю, о чём твоя скорбь, великий. Знать – и не мочь. Видеть беду – и не иметь права предупредить о ней, чтобы, согласно принципу меньшего зла, не вызвать нечто куда более ужасное. Быть может, ты ведёшь нас на смерть, великий. Не сомневайся, мы готовы. Я, во всяком случае. – Валькирия окинула товарищей гордо пламенеющим взглядом. – Мне уже доводилось проходить через подобное. Давным-давно, так давно, что даже ты, великий, наверное, не помнишь. Боргильдова битва…
– Я – не помню, – кивнул Кицум. – Но пославшее меня – оно помнит. Оно помнит всё случившееся и знает, к чему привело бы неслучившееся.
– После той битвы я отреклась от себя, – продол жала валькирия. – Мои сестры пали. Я уцелела одна…[Раина не права. Очевидно, она не знает о спасении Старого Хрофта.] И решила, что забуду прошлое. Что стану жить просто наперекор моим врагам. Что дождусь дня, когда падут их высокие престолы. Я дождалась. Престолы пали, но в жизни моей ничего не изменилось. В ней не появился смысл, как я по наивности надеялась. Спасибо тебе, кирия Клара, спасибо тебе, великий, – вы вернули мне надежду. Надежду, что я умру, сражаясь за истинно правое дело. Я хорошо помню Мекамп и Агранну, кирия. Помню наш общий разговор и вашу клятву. Вы её исполнили. Дальнейшее – не в ваших руках, но в наших мечах. Правильно я сказала, братья и сестры?
– Правильно. – Глаза Тави блестели. – Когда я покидала Мельин, то не знала ни пути, ни цели. Сейчас путь пройден, а цель перед нами. Осталось только показать всё, на что мы способны. Кирия Клара, доблестная Раина – мы втроём стояли на холме, окружённые козлоногими, но остановили их. Да, если б не жертва моего учителя, не знаю, как кончилось бы дело, – но уверена, что без наших мечей и его подвиг бы остался напрасным. Я готова идти до самого конца. И, даже если моя дорога пресечётся, кирия, я умру со спокойным сердцем. Благословляя тебя.
Клара опустила голову, щёки её нестерпимо горели.
Как они верят в неё. Как верят!.. И она не может, не имеет права подвести друзей. Нет уж, пусть она погибнет в грядущей схватке. Она, а не Раина, Тави, Ниакрис или её отец. Пусть они выживут, вдруг горячо взмолилась она. Пусть все они останутся живы, а я, пусть я уйду.
– Хорош словесами-то горячими перекидываться, – пробурчал тем временем капитан Уртханг. – Нечего допрежьд боя высокопарно выражаться и красивые позы принимать. Драться почнём – тогда всё и решится. А тебе, кирия Клара, я тоже спасибо скажу. От всех моих молодцов. Добыча такая, что все Волчьи острова завистью изойдут, но да не в этом дело. Как тут благородная Раина рекла – за правое дело сражаемся, мол. Мы, свободные орки, в том никогда не сомневались, иначе прозвание б нам было совсем иное, и звались бы мы обычными пиратами, каких хватает в том же Кинте Дальнем. Мы на штурм за тобою пойдём со всей готовностью и желанием, даже и не сомневайся. Назад никто не повернёт. Покажем тутошним, что такое орочья сталь! Покажем, молодцы?
– Покажем! – дружно взревели орки, потрясая разномастным оружием.
– Вот и ладно. А теперь все к вёслам, брони вздеть, щиты поднять! Лучники и пращники – вперёд! Я нутром своим орочьим чую – неспроста эта белая штуковина пустой стоит. Не иначе как заманивают нас, кирия Клара.
Чародейка лишь молча кивнула. Она думала о том же самом. Вход не может не охраняться. С исполинской башни не могли просто так исчезнуть наблюдатели и сторожа. А впереди…
– Ой-гой! – Вперёдсмотрящий резко взмахнул ру кой. – Вижу пирсы! Пустые! Никого нет!
– Сам вижу, что никого нет, – проворчал Уртханг, кладя зеленокожую лапищу на рукоять кривой широкой сабли. – Оно-то меня и пугает, аж поджилки, так их и растак, трясутся! Не знаю, куда от стыда деваться, кирия. Прямиком ведь в западню лезем.
Клара молчала, до хруста стиснув зубы. Орк был прав, кругом прав. Если бы восемь «длинных» с боем пробивались к заветной бухте, шли на абордаж, перебрасывались с черно-зелёными галерами зажигательными стрелами – она бы поняла. И, если честно, то бы и не беспокоилась. А сейчас…
Драккары медленно пробирались узким проходом. Клара ошиблась – это была не бухта, а скорее канал созданный самой природой. Впереди – разрыв в скальном обруче, серые склоны взметнулись острыми вершинами, словно поставленные лезвием вверх ножи. У подножия теснятся купы деревьев, обычные для южных побережий длиннохвойные кедры, подножия увить плющом. Берега нетронуты, нет даже лодочных подмостков; а впереди возле самой воды клубится туман. Не очень густой и вроде даже не магический, в отличие от укрывавшего корабли капитана Уртханга.
Драккары миновали каменное горло пролива, за скалистой грядой лежал ещё один неширокий зелёный пояс; носы с гордо взнесёнными волчьими, кабаньими и медвежьими мордами резали сгустившуюся мглу, впереди стали проступать очертания берега. И – пирамид.
Каменные пирсы небольшого порта, кое-где из неподвижной воды торчат сваи. «Длинные» едва крадутся, лишь чуть-чуть перебирая вёслами, каждый миг ожидая вражьей стрелы или ядра из спрятанной катапульты. Но на дерзких никто не обращает внимания весь остров словно вымер.
Драккар капитана Уртханга первым подошёл к сомкнувшемуся вокруг бухты каменному обручу набережной. С грохотом упал штурмовой мостик, стальные зубья высекли снопы искр, плиты пирса потрескались. Без обычного боевого рёва орки перебегали на берег, прикрывшись щитами и выставив копья, словно подражая гномам.
В полусотне шагов от воды начинались пирамиды. Бесконечные ряды пирамид, протянувшиеся в обе стороны. Ступенчатые, с ведущими к вершине многомаршевыми лестницами. Возле подножий выстроились статуи – обращённые жуткими мордами к морю чудовища, с разинутыми пастями, угрожающе вытянутыми лапищами, где неведомые скульпторы не поленились изобразить во всех деталях когти, подобные настоящим саблям. Чаще всего попадались изображения огромного дуотта, шестирукого великана с мечами, скребками и чашами, а также крылатой твари, изогнувшей по-змеиному шею и оскалившей зубы.
Все бестии тупо пялились пустыми глазницами в сторону бухты и моря. Земля между пирсами и пирамидами оказалась вся вымощена, здесь не допускалось ни единой травинки, между плитами не влезло бы и острие самого тонкого ножа, настолько плотно их пригнали друг к другу.
Кое-где на высоких ступенях пирамиды горели огни в широких чашах на треножниках; но возле них – никого. Пусто, тихо, мрачно, только чуть слышно подвывает ветер, словно скорбя о чём-то.
Все восемь «длинных» без помех высадили отряд Уртханга на пирсы Утонувшего Краба. Такого не случалось ещё никогда – вваливаться во вражью столицу с парадного хода, и – никого не встретить? Где армии неживых зомби с косами сиреневой стали, в ало-зелёных шипастых доспехах? Где боевые башни, готовые засыпать дерзких налётчиков ядрами и копьями, залить жидким огнём?
Орки быстро и ловко построились тремя клиньями, впереди щитоносцы и копейщики, стрелки – в середине. Клара со спутниками и Уртханг пошли с центральным отрядом, нацелившимся прямо на проход между двумя ступенчатыми пирамидами.
Капитан махнул рукой своим, и несколько орков, таща внушительные мотки верёвок, пригибаясь, бросились к ближайшим строениям.
– Внутрь лезть не станем, а вот наверх подняться стоит… – процедил сквозь зубы предводитель дружины Рейервена.
Орки молча ждали, наклонив копья и сдвинув щиты. Посланцы резво припустили по ступеням, словно уверившись, что вокруг на добрую лигу никого нет. Клара провожала их взглядом, каждый миг ожидая магического удара; но нет, никто не воспрепятствовал удальцам с Волчьих островов добраться до самой вершины.
Они исчезли там, скрывшись за нагромождением изваяний, – а потом завопили, замахали руками, указывая туда, за линию передовых пирамид.
Уртханг коротко мотнул годовой; клин орков загрохотал сапожищами по выглаженным плитам, втянулся меж пирамид, миновал их, потом второй ряд… 
Клара замерла, давя крик. Такого она ещё не видала, но, в конце концов, что уж тут такого особенного, не от всего большого боевая волшебница зажимает рот ладонью, словно перепуганная девчонка. Нет, вовсе нет.
За двойной цепью пустых пирамид Клару наконец настигла обжигающая, давящая, распластывающая по камням сила, та самая, что она поклялась навсегда избыть из Эвиала. В каждый сустав, каждое сочленение ввинчивались раскалённые шурупы, волшебница если и устояла на ногах, то лишь благодаря Раине и Шердраде, подхватившим её с двух сторон.
– Кирия Клара!
– Уже всё, уже проходит, – прохрипела чародейка. Дурнота и впрямь отступала, чудовищный пресс поднимался.
– Вот и дошли, госпожа Клара, – неправдоподобно спокойно проговорил Бельт. – Влезли в мышеловку и даже хвост втянули. Что ж дальше, а госпожа?
– О… отойдём, – выдавила волшебница.
Клара, Раина, Тави, Бельт, Ниакрис, Уртханг и Кицум встали тесным кружком; все, за исключением клоуна, постарались встать спиной к открывшемуся зрелищу. Орки мрачно рычали и скалили зубы, что было мочи сжимая в руках копейные древки, – никто не остался незатронутым.
– Отпусти орков, – сразу, без предисловий, вдруг сказал Кицум. – Тут ничего не изменит ни восемь сотен мечей, ни даже восемьдесят тысяч. Тебе предстоит пробиваться одной. Или с теми, кто захочет пойти с тобой, но, предупреждаю, одних мечей тут будет мало.
– Мы назад не повернём! – зарычал Уртханг, показывая клыки.
– Не повернёте, знаю. И все тут поляжете. Это тебе не столицу Клешней за мягкое брюхо потрогать, капитан. А Кларе вы не поможете. Думал я, что плохо окажется, но не знал, что настолько. Поворачивай драккары, брат. Уходи отсюда. Домой, к вечному Громотягу. Здесь же на вас одного огнешара хватит, ты мне поверь.
Мрачный и злой, орк выбросил сжатый кулак.
– Отродясь ни от кого не бегали. И сейчас не побежим. Зря тащились, что ли? А огнешары… смерть каждому из нас написана. Смерть и огненное погребение. От мяса и костей, что отжили, избавиться; так что нам этих заклятий бояться не пристало. Да и не верю я, что тут такие чародеи. Разве ж допустили б они, чтобы мы их щипали, словно курицу?! Да ни в жисть. Явились бы к нам на Волчьи острова и срыли б их до самого дна морского.
– А ты, Кицум? Что посоветуешь? Ты ж велел… – начала было Клара, но клоун резко и сердито перебил её:
– Что сказал – то сказал, обратно не возьму. Однако и в том был не прав. Всё, исчерпал позволенное, до самого края. Смотрю на это, – он ткнул пальцем Кларе за спину, – самого оторопь берёт. Знаю лишь одно – то, что тебе нужно – на самом дне. Надо спускаться. А хозяева только этого и ждут. Что ж до меня… – он опустил голову, словно не имея сил смотреть Кларе в глаза. – Моя дорога кончилась. Что мог, я сделал. Тебе предстоит сделать куда больше.
– К-как? – опешила Клара. – Кицум, но мы… но я… но там же…
– Думаешь, я не кинулся бы сейчас туда первым, будь на то моя воля? – тихо спросил клоун, поднимая взгляд. – Думаешь, не дрался бы? Испугался б, побежал? Наивная…
– Но… куда же ты?
– Куда? – горько усмехнулся Кицум. – Мой срок кончается. Единое призывает меня обратно. Миссия старого клоуна закончена. Пора возвращаться. Я сольюсь с Единым, отдам ему всё, здесь накопленное. Выражаясь по-вашему, я умру. Личности Кицума больше не будет.
Он произнёс это спокойно и буднично, как нечто само собой разумеющееся.
– Силы уходят, люди остаются. – Кицум положил Кларе тяжёлую руку на плечо. – Так всегда было и будет. Наше благословение и наше проклятие, Закон Равновесия. То, что я узнал в Империи Клешней, и то, что я оставил вас без помощи, позволило мне, во-первых, успеть к жертвенникам и, во-вторых, указать дорогу сюда. Всё. Большего мне уже не позволено, и Единое призывает вернуться.
– Разве ты не можешь… не послушаться?
– Как может не слушаться тебя твоя же собственная рука, если, конечно, она не пробита насквозь? – возразил Кицум. – Я – именно такая рука. – Он досадливо покачал головой: – Прощайте, друзья. Я очень хотел бы рассказать, что вас ждёт там, – кивок за спину Кларе, – но это лишь сделает ваш путь много, много труднее, придав вашим врагам удачливости. Не понимаешь меня, орче?
– Нет, – буркнул Уртханг, отворачиваясь. – Одно только знаю, что ты перед боем убраться решил куда подальше.
Кицум грустно улыбнулся:
– В этом-то и состоит разница между мною, Единым, и теми, кто сейчас правит Упорядоченным. Я ухожу. Убираюсь куда подальше, как заявил доблестный Уртханг. А они – они, Клара, идут в бой во главе своих полков, как встарь, не гнушаясь ни копейного древка, ни сабельного эфеса. Знала бы ты, как я им завидую!.. Ну, прощайте. Похоже, здешние хозяева знают, что я тут. Или, по крайней мере, подозревают. Потому и бездействуют. Стоит мне уйти, и тут начнётся такое…
– Так, может, погодите ещё, великий? – осторожно заметил Бельт. – Спуститесь с нами до самого низу, а там видно будет. Захотите, так и уйдёте себе потихонечку.
– Выдумщик ты, Бельт, – усмехнулся Кицум. – Что ж, проверим твои слова. Ну, орче, в последний раз говорю тебе…
– А я в последний раз тебе отвечаю – мы назад не повернём!
– Как знаешь, – вздохнул клоун. – Что ж, Клара, идём. Ты всё увидишь сама. Нет, нет, вставай в середину. Раина, Ниакрис – прикройте её спереди. Шердрада – закроешь кирии спину. Бельт, тебе придётся попотеть.
– Догадываюсь. – Старый некромант с хрустом размял пальцы. – Пустим зомбей побегать!
– Пустим, пустим… Ну, пошли.
Все дружно обнажили оружие – за исключением Кицума. Тот демонстративно заложил руки за спину.
Так они и двинулись вперёд – малый отряд Клары, Кицум, а за ним – гулко топающий по камням строй орков. Пирамиды остались позади. Впереди лежала судьба.

* * *

Утонувший Краб, подумала Сильвия, из последних сил взмахивая крыльями. Остров вырастал из морских глубин, расталкивая плечами невысоких, но отвесных утёсов сгустившиеся туманы.
Вокруг всё спокойно. Верно, она и в самом деле сильно опередила Наллику, Трогвара и их стихиалий. Что ж, подождём.
Исходящую от острова силу Сильвия почуяла издалека и повторила себе, что положение Хозяйки Смертного Ливня имело свои преимущества.
Для неё над островом крутился медленный серый смерч, словно исполинское сверло, ввинчивающееся в земную твердь. Кто-то, неведомо кто, стянул под себя поистине неописуемую мощь. Стянул и удобно на ней устроился, подложив под седалище.
Имелось на этом острове и кое-что иное, также небезынтересное, на дальнем закатном побережье. Сильвия не поленилась сделать крюк и облететь Утонувший Краб, несмотря на уставшие крылья. Память услужливо восстановила картину.
Да, она успела побывать здесь. Давным-давно, другой Сильвией и в другой жизни. Тогда она ещё ничего не понимала. Ничего в ней не было, кроме лишь жгучего желания выбраться из этой ловушки. Правда, теперь, сделавшись Хозяйкой, она могла вспомнить в себе и что-то ещё, невнятное, смутное, почти неуловимое – её словно вёл кто-то, подсказывая, что нужно сделать.
Кому-то очень могущественному требовалось, чтобы она разрубила-таки ту скрижаль. И Сильвия разрубила.
Так не является ли всё последующее её непосредственной виной?
Раньше Сильвия, внучка главы Красного Арка, над этим бы даже не стала задумываться. Вопрос «виновата ли я?» волновал её с единственной точки зрения – не придерётся ли дед, за любые провинности так и норовивший уложить любимую наследницу на лавку со спущенными штанами и выпороть.
Сова опустилась на мокрый песок, встряхнулась, обращаясь для Сильвии в себя прежнюю, для стороннего наблюдателя – в жуткое умертвие, получеловека, полузомби. Однако пальцы, где сквозь прогнившую плоть виднелись белые фаланги, эфес громадного фламберга держали крепко.
Она осторожно шла по пляжу, озираясь, вспоминая… Не здесь ли разбил лагерь отряд Клары Хюммель?
Но тогда лес на дюнах и за ними жил и дышал полной грудью: пели птахи, порхали бабочки, проносились стрекозы. Сейчас здесь нет никого и ничего. Только печально шепчутся о чём-то деревья, роняя длинные листья.
А вот здесь был холм с криптой, вдруг подумала Сильвия, глядя на уродливый чёрный овраг. Взрыв разметал землю, котлован лишь чуть-чуть не дошёл до океана. Здесь ничего не растёт, даже трава так и не смогла пробиться на обугленных склонах. Сильвия постояла у ямы, смотрела, вспоминала…
Сколько воды утекло, сколько прошло времени. Чему научилась она, наследница великих магов, последняя из Красного Арка? Наверное, только одному – не покончить с собой, обернувшись жутким страшилищем. Законы космоса универсальны и бездушны, им нету дела до её страданий. Значит, ей остаётся лишь одно – разрубить их, так же, как некогда она рассекла фламбергом зачарованную скрижаль, отмеченную перечёркнутой стрелой, знаком местного Спасителя.
Однако сюда она прилетела совсем не ради воспоминаний. Смертный Ливень готов пролиться на проклятый остров и, если такова цена за возвращение к Сильвии прежней, что ж, её уплатят.
Существо вновь сделалось совой, взмахнуло крыльями, воспаряя над лесом.
Вот и кольцо скал, тесный ошейник, опоясавший весь остров. Истечение силы всё сильнее, серый вихрь крутится, засасывая незримое; да, Хранительница Эвиала не случайно послала её сюда, подумала Сильвия, пролетая над острыми зазубренными вершинами.
Для неё силы имели и цвет, и запах. Они могли совершать любое, эти силы, «доброе» или «злое», «хорошее» или «плохое»; цвет не значил ничего. Запах, казалось бы, тоже – ведь и рыцарь в сверкающей броне, и придворный щеголь, умащённый благовониями, способны проехать мимо замерзающего ребёнка, а запаршивевший нищий – спасти беднягу; однако над Утонувшим Крабом для Сильвии стояла вонь тухлятины, разлагающейся плоти, словно в оставленной без присмотра мясной лавке после нескольких недель летней жары.
Ничего подобного она не чувствовала даже в Империи Клешней. Впрочем, тогда она ещё оставалась Сильвией…
Сова миновала скалы. Внизу лежало сердце Утонувшего Краба, и последняя из Красного Арка едва удерживалась в воздухе – вихрь так и норовил прижать её к камням, обломать крылья, вырвать фламберг…
После Храма Океанов Сильвия уже ничего не боялась и готова была ко всему. Однако сейчас она, как заворожённая смотрела туда, куда устремлялся серый вихрь, смотрела и не могла оторвать взгляда. Грандиозно. Неописуемо. Завораживающе.
Способные создать такое, наверное, могут гасить и вновь зажигать звёзды и командовать громадами материков.
Нет! – прикрикнула она на себя. Если бы так – не сидели бы они на крошечном островке, запертые в клетке, не способные вырваться на простор Упорядоченного. Она сделает то, ради чего послана. Вот только дождаться бы Наллики…
Эй, а что это там, по левую руку? Уж не рати ли Храма Океанов? Хотя нет, что я говорю – стихиалии, конечно, так не маршируют. Похоже, на Утонувший Краб заглянул кто-то ещё. Но кто?! Ответ пришёл очень скоро.
От небольшой бухты на севере, миновав двойное кольцо пирамид, шагал довольно многочисленный отряд, ощетинившийся копьями, прикрывшийся щитами. Сова вгляделась – зеленокожие орки в полном вооружении, а впереди них…
Старая знакомая. Клара Хюммель. А вот и Ниакрис, та самая, задолжавшая Сильвии хорошую трёпку. Все здесь. И Раина, и Тави, и Бельт.
Что ж, посмотрим, на что вы способны. Во всяком случае, Смертный Ливень я привела сюда явно не про вашу честь.
Сова заложила лихой кульбит и ринулась вниз, устроившись на высоком кедре возле самых скал.
Она едва успела усесться на ветке, как Утонувший Краб ответил. Ответил Кларе Хюммель.

* * *

– Началось, – вполголоса заметил Динтра, оборачиваясь к Игнациусу.
– А что вы удивляетесь, друг мой?, – пожал тот плечами. – Я не я буду, если это не наша дорогая Клархен. Явилась, так сказать, мечом утверждать идеалы добра и справедливости.
– Вы не хотите ей помочь, мессир?
– Динтра. Простите мою несдержанность, обращусь к старому и заслуженному целителю словно к школяру в моей Академии: вы каким местом меня слу шали? Клара должна схватиться с Западной Тьмой, чтобы сюда явились Падшие. Это место – Её преддверие, прямая дорога к Ней. Клархен всё делает правильно. Орки отвлекут здешних стражей, а сама Хюммель сумеет прорваться. Что логичным образом напоминает нам о необходимости спешить. Под этими скалами – последняя неуравновешенная гирька в моей схеме. Когда Клара продвинется достаточно далеко, мы обязаны разобраться с этим. Впрочем, друг мой, вы это и сами понимаете, иначе не шагали бы столь уверенно.
Лекарь молча кивнул.
Невозбранно, никем не замеченные, они добрались до заветного входа.
Позади них Утонувший Краб оказывал Кларе Хюммель поистине королевские почести. Динтра то и дело оборачивался, мрачнел и тискал эфес клинка, Игнациус шагал показно-спокойно, даже не глядя назад.
…Каменные руки утёсов сошлись здесь, выставив что-то вроде сжавшегося кулака. Пальмы, кедры и колючий подрост расступались, края замощённой площадки украшали изваяния, всё из того же серого камня, что и сами окружавшие остров скалы.
Статуи. Шестирукий гигант, дуотт и крылатая тварь. По три с каждой стороны входа, вблизи и впрямь оказавшегося громадным чёрным провалом.
Игнациус помедлил. Из катакомб прямо-таки разило – силой и кровью. Силой и кровью, разумеется, нелюдской.
Мессир Архимаг глубоко вздохнул, стараясь успокоиться.
Ну, вот оно. Ты не кривил душой, толкуя Динтре о «последней неуравновешенной гирьке». Ты ведь уже знаешь, что ждёт тебя внизу, друг мой Игнациус? Ты понимаешь, что придётся тряхнуть стариной?
Рука невольно коснулась сумы с заботливо вызволенными артефактами и едва не отдёрнулась.
Череп нерождённого заметно потеплел, так, что чувствовалось даже сквозь плотный юфтевый бок поясной зепи. Череп. Тёплый. Это значит, что…
– Да, Спаситель совсем близко, – не оборачиваясь, бросил Динтра. – Мы опережаем Его совсем ненамного.
Глаза Игнациуса сузились. По носу меня ещё никто не щёлкал и щёлкать не станет, Динтра. А Спаситель… что ж, моему плану Он не помешает. А может, даже и поспособствует. Невольно, разумеется. Да, подобного поворота план не предусматривал, признался себе Игнациус. Этого никто не в силах предугадать, даже я. Но Ему сейчас не до нас. Его дело – нисходить, поднимать мёртвых и так далее и тому подобное. Понаблюдать за этим было б небезынтересно, а возможно, и крайне желательно; но – шаг за шагом, Игнациус, шаг за шагом. Сейчас тебя ждёт самый важный в твоей жизни разговор. Разговор, запомни это, а не драка.
Динтра бестрепетно выбрался на площадку перед входом в подземелье. Плиты под ногами ходили ходуном, почти пускаясь в пляс, а уж что творилось на небе, лучше даже и не думать.
Клара молодец, с невольным уважением подумал Игнациус. Хорошо идёт. Во всяком случае, звучно. И продвигается, несмотря ни на что. Пора и нам поспешить.
– Да, поспешить, – докончил он вслух. – Следуйте за мной, любезный друг. И не хватайтесь за меч, умо ляю вас. Дайте мне сперва поговорить.

Глава тринадцатая

Зов Хедина достиг адаты Гелерры вовремя. Её полк покинул опустевшее поле сражения победителем. Наблюдатели заметили бегство врагов, проследили их путь – адата даже удивилась, насколько легко это им удалось. Несколько миров на самой дальней границе Упорядоченного, где сама Гелерра никогда не бывала. Но великий Хедин, конечно же, всё предвидел и предусмотрел, и новые приказы повелителя не замедлят…
– Гели. – Голос Познавшего Тьму казался глух и сдавлен. – Ты выполнила просимое, благодарю и не забуду. А теперь ты и твой полк нужны мне.
– Да, великий! – горячо откликнулась гарпия, падая на одно колено. – Мы проследуем в Кирддин не медленно и станем ожидать там…
– Забудь о Кирддине. Там справятся без вас. Эвиал, вот куда тебе следует отправиться. И притом немедленно. Отставших не жди, выберутся сами. В Эвиале найди меня. Думаю, тебе это будет нетрудно сделать. – Жёсткая и жестокая усмешка.
Учитель знает, что предстоит битва. Но только почему Эвиал? Откуда Эвиал? Бежавший враг направился совсем не туда…
– Не рассуждай! – резанули слова Хедина. – Выполняй приказ, адата! И торопись! От тебя и твоего полка, быть может, зависит исход нашего главного сражения!
Наставник ещё никогда не говорил с ней настолько резко. Наверное, дела и впрямь плохи, наверное, ей, Гелерре, предстоит сыграть роль последнего резерва. Конечно, повелителю не до политесов, когда решается участь Упорядоченного!
Велено спешить. Что ж, она постарается. Учителю не придётся разочароваться в своей самой верной ученице.

* * *

Эйвилль стояла на коленях – тропа через Межреальность кончилась. Впереди Эвиал. Она исполнила потребованное от неё Дальними – привела сюда Хедина, а Ракот, как оказалось, явился сам. Проследовал в Эвиал и Спаситель – отчего эльфийку начинало просто трясти. Во всём Упорядоченном не сыщешь большего ненавистника её рода.
Вампирша смотрела на исполинскую глобулу некогда закрытого мира со стороны, видела многочисленные прорехи, испятнавшие некогда неодолимую преграду, видела золотые концентрические круги – там, где в обречённый (да-да, обречённый, теперь-то понятно!) мир вступил этот самый Спаситель.
Её новых союзников не видно и не слышно. Ничего и не чувствуется. При себе, но так, что не найдёт даже Новый Бог, Эйвилль держала полученный от Дальних залог – обломок тёмно-зелёного кристалла с, пляшущим в глубине языком пламени. Как и обещалось, она нашла его в покинутом всеми мире, после того, как оттуда убралась тупоумная курица-Гелерра и её не менее тупые подчинённые. И да, эльфийка осталась довольна найденным. Пока сила не инкапсулировалась вокруг зелёного камня, в её пламени можно было сжечь, наверное, целый мир. Дальние правы – обнаружь Хедин такой артефакт, и предательство вампирши можно считать доказанным, тут не отговоришься, мол, «нашла на поле боя».
Однако надо торопиться. Не хотелось бы упустить возможности и впрямь насытиться кровью богов, причём настоящих, а не Падших.

* * *

Приказ Гелерре немедля следовать сюда, в Эвиал. Такой же приказ Арбазу с его гномами и Аррису с Ульвейном. Нельзя совсем оголить и Кирддин, поэтому оттуда возьмём только половину собранных там подмастерьев.
Судя по всему, вновь предстоит испытывать пределы Закона Равновесия.
Семеро спутников Хедина почтительно внимали его распоряжениям. Готовы. Готовы на всё. Верят ему.
Что ж, сегодня он бесстыдно и бессовестно воспользуется этой верой. Вместо того чтобы дождаться многочисленных подкреплений, ему придётся вновь лезть в западню прямо сейчас. Составившие хитроумный план Дальние не должны догадаться, что лишь пляшут под его, Хедина, дудку.
В таком случае появление свежих сил Гелерры, Арриса и остальных станет для Дальних неприятным сюрпризом. В том же исключительно маловероятном случае, что враг прознает о них, – что ж, Познавший Тьму учёл и это.
– Спускаемся, – бросил Хедин.
Сегодня ему предстоит взглянуть на Эвиал собственными глазами, а не коричневокрылого сокола. Подмастерья молча повиновались.
Следовало разыскать Хагена. Однако Ученик молчит, и его Читающий не отвечает тоже. Они живы, любой иной исход Познавший Тьму бы почувствовал; следовательно – наткнулись на нечто поистине крупное, зацепили настоящую добычу.
Держись, тан Хединсея, помощь идёт. В том числе и та, на которую ты и не рассчитывал.
А вот Спаситель что-то мешкает, подумал Хедин. Разумеется, он видел золотую лестницу, протянувшуюся сквозь небесные сферы, видел и шагавшую по ней скромную человеческую фигурку, облачённую в золотое сияние; где-то неподалёку должен быть и Ракот. А вот Хаген… Хаген… нет, на востоке его нет, значит; своей целью он выбрал не Спасителя. Запад? Та самая Тьма?
И, кстати, почему весь Эвиал покрыт мраком, хотя ночи давно бы пора кончиться? Весь, кроме лишь крайнего запада, где всё оставалось как обычно.
Да, Спаситель. Воистину велик Ты. И умеешь красиво появиться на сцене.
Долго ждать Хедину не пришлось. Хаген показал себя, да так, что Познавшему Тьму только и оставалось – сломя голову броситься на его зов.

* * *

Полёт драконов. Последний полёт. Девять стремительных стрел, ломящихся напролом, сметающих возведённые косной материей барьеры. Девять драконов.
Тёмно-багровый Чаргос; чёрный Сфайрат; огненно-рыжая Менгли; белый, как слепящий свет, Эртан; смарагдовая Вайесс; серебристый Редрон; ярко-красная Беллем; янтарно-жёлтая Флейвелл; и, наконец, жемчужная Аэсоннэ.
С ними, на их спинах: Кэр Лаэда, он же Фесс, он же некромант Неясыть. Преподобный отец Этлау. Эйтери, она же Сотворяющая, чародейка народа гномов. Север, гномий же охотник за неупокоенными с верным «лепестком»-фальчионом. Безымянная, деревянный лесной голем. И – Рысь-первая, её не живое и не мёртвое тело.
Вдребезги расшибив воздвигнутые естеством Эвиала пределы, девять драконов медленно кружили над Утонувшим Крабом. И Фесс во все глаза глядел вниз. Потому что там раскрылось поистине небывалое.
Издали Утонувший Краб представал совершенно обычным островом. Пляжи; полоска зелени; отвесные скалистые утёсы. Ничего особенного. Но только на первый взгляд.
Даже если отрешиться от эманации этого места, с воздуха, с высоты, где кружилась девятка драконов, во всех деталях виднелась исполинская, титаническая пирамида, занимавшая всю территорию острова, насколько мог окинуть глаз.
Только пирамида опрокинутая. Уходящая бесчисленными этажами-ступенями в глубь земли, а не стремящаяся к небу. Её грани сходились где-то в тёмной бездне, заполненной туманною мглой, сквозь хмарь светило множество огоньков, сливавшихся в бесконечные цепочки. Рыже-алый камень, множество широких лестничных маршей, на уступах, шириной в добрый тракт, проедут в ряд четыре конные упряжки; там же какие-то башни и башенки, ниши, изваяния в них, бесчисленные двери и окна – перед Фессом лежал громадный город, способный вместить десятки тысяч населения.
Взгляд некроманта приковывала глубина пирамиды, он чувствовал – дна там нет. Этажи и грани сходятся бесконечно, но всё никак не сойдутся, и куда ведёт этот провал – кто знает?
По краям провал окружало двойное кольцо обычных пирамид, поднявших к пасмурному небу тупые срезанные вершины.
В небольшой гавани на северной оконечности Утонувшего Краба застыли восемь низких и длинных кораблей, совсем не похожих на черно-зелёные галеры Империи Клешней; а на третьем ярусе пирамиды, на лестничных маршах и вокруг них, кипит отчаянный бой.
С высоты Фесс затруднялся понять, кто и почему там сражается; какой-то отряд, похоже, упрямо пробивался в глубь рукотворной бездны. Там яростно вспухали облака пламени, с громом и треском оплетали цели ветвящиеся молнии, проносились каменные ядра, дождём сыпались стрелы. Башни и башенки оказались поставленными не просто так – из их бойниц и с их шпилей срывались нацеленные во вторгшихся огнешары, молнии и какие-то бледные лучи, заканчивавшиеся рыже-чёрными вспышками в тех местах, куда они ударяли. Летели брызги раскрошенного и плавящегося камня (впрочем, брызгами они казались с высоты, а в действительности – громадные глыбы), волоча за собой дымные хвосты.
Широкие «этажи» опрокинутой пирамиды заполняли крошечные фигурки – и людей, и нелюди. С боков ворвавшийся на нижние ярусы отряд сдавили воины в привычной ало-зелёной броне; над головами воинов бушевала настоящая огненная буря, здесь столкнулась могущественная магия, и пока что хозяева пирамиды; не могли похвастаться, что смели защиту противников в считаные мгновения.
У Фесса захватывало дух. Он ждал этого мига долго, очень долго, простым студиозусом в Академии Высокого Волшебства, некромантом, считавшим, что его удел – простая, рутинная работа по упокаиванию кладбищ вокруг Арвеста; беглецом, преследуемым Инквизицией Эвиала, сидельцем Чёрной башни и вновь беглецом; и, наконец, собой нынешним, собравшим воедино драконов-Хранителей и Великую Тёмную Шестёрку.
И теперь остаётся только одно – туда, вниз, ко дну, которого нет, к той точке, где достигается бесконечность, где пересекаются параллельные прямые, где утрачивают смысл прошлое и будущее, где есть только настоящее, где не может существовать ничего материального – лишь пространство, остановившееся время да вечнотекущая магия – единственно подвижное в царстве абсолютной омертвелости.
Там, в этой недостижимой точке, он и встретит Западную Тьму.
А навстречу ему должны ударить Уккарон и его сородичи.
Замирает сердце над великой бездной, кружат головы бесконечные цепочки сливающихся огоньков; делаются огнешары, кажущиеся отсюда безобидными праздничными шутихами. «Ты готов, некромант?» – прогремел Чаргос. Те, кто бьётся с ало-зелёными, – мои друзья.
«Готов, Чаргос. Только поможем сперва нашим. Заходим по кругу, бьём – видишь те башни?»
«Ещё б не видеть! – расхохотался дракон. – Не думай, некромант, снесём с одного прохода. Ну а уж дальше – как скажешь».
Чаргос завис в воздухе, по-змеиному изогнул шею, взревел – остальные восемь драконов согласно ответили ему. Вожак эвиальских Хранителей словно бы переломился, складывая крылья и отвесно устремляясь вниз. Аэсоннэ ринулась следом, в ушах некроманта взвыл ветер, озарённые пламенем «этажи» опрокинутой пирамиды понеслись навстречу; увлекаемые Чаргосом и юной драконицей, сложили крылья и остальные семеро Хранителей. Фесса обогнали чёрный Сфайрат, кроваво-красная Беллем, тёмно-золотая Флейвелл, изумрудная Вайесс, камнями обрушиваясь прямо на взметнувшиеся им навстречу вспышки и разрывы огнешаров.
Фесс кричал, не слыша собственного крика, восторг сдавил горло, он был сейчас бессмертен и неуязвим, а там, внизу – да кто они такие и что они такое чтобы встать против него!
Ниже, ниже, ниже, растут очертания башен и малых пирамид, видны рассекшие их отвесные щели необычно длинных бойниц; вырвавшийся далеко вперёд Сфайрат чёрной молнией мелькнул над ярусами, играючи уклонился от прянувшей почти в упор молнии выдохнул пламя – тугой кулак грянул в основами башни, и камни словно обрели крылья, разлетаясь во все стороны, по широкому ярусу устремился текучий огонь.
Следующей атаковала Флейвелл, рядом с ней возникли Менгли с Редроном, и, наверное, на добрые пол-лиги ярус опрокинутой пирамиды обратился в сплошное море огня. Взрывались и рушились боевые башни распадались купола, раскалывались малые пирамидки изваяния срывало с постаментов и волокло десятки саженей, ломая на куски и обращая в незримую горящую пыль.
Аэсоннэ не отставала от других. Воздух перед драконами словно сгустился от враждебной магии, с расположенных выше башен, пирамид, куполов, из окружённых на первый взгляд такими изящными колоннадами спонсонов – отовсюду летели тугие клубы пламени, хлестали змеящиеся молнии, разворачивались веера ледяных игл, смешивавшиеся с каменными глыбами: стихийная магия во всей красе. Не некромантия, как можно было б ожидать; нет, именно «изначально-чистое» чародейство первооснов. Магия смерти тоже присутствовала, но больше как дающая подобие жизни мёртвым воинам в ало-зелёном.
Проносясь над упорно отбивающимся отрядом, некромант видел воодушевившихся орков, падающих зомби в разрубленных и пробитых насквозь доспехах, а драконы не замедляли бег, сметая всё и вся перед собой; ярусы стремительно пустели, и прямо в лицо крылатым Хранителям разила вся мощь великой подземной пирамиды.
Но пока ещё драконы держались, ловко уклоняясь от нацеленного в них пламени. За ними оставались опустевшие и горящие ярусы великой пирамиды, однако оживали глубинные этажи, и оттуда, сквозь мглу, неслись разящие огнешары, облака ледяных игл, каменные ядра, усеянные бесчисленными шипами…
Хранители замыкали круг. Три верхних яруса опрокинутой пирамиды замолчали, там медленно угасало драконье пламя; отряд орков опрокинул напиравших зомби в ало-зелёных доспехах, спускаясь глубже и дальше по широченной, как три торных дороги вместе, лестнице.
Нет, это только детские забавы, билось у Фесса в сознании. Надо идти глубже, гораздо глубже; и орков, сражающихся на ступенях верхних ярусов, придётся оставить. Выжигать всё и вся на всех этажах опрокинутой пирамиды – не хватит сил даже у драконов.
Сам некромант доселе лишь отражал направленные в него и других драконов удары. Помогало то, что защитники Утонувшего Краба пока не прибегли к особо изощрённой магии.
Замыкается крут, вот под крыльями Аэсоннэ вновь разожжённое её сородичами пламя. Фесс загоняет подальше боевой азарт, жгучий порыв, ненависть, стараясь вновь сделаться Неясытью, потому что только он способен принять сейчас единственно верное решение.
Круг замыкается. Все Хранители живы, целы и не ранены. Он, Фесс, – тоже, и даже пресловутый откат почти не чувствуется. Воздвигать незримые щиты на пути огнешаров и молний – нелёгкая работа. Фесс отклонял нацеленные молнии и тому подобное, встретить их грубой силой у него не достало бы мощи. Круг замыкается.

* * *

В том, что впереди их ждёт засада, Клара Хюммель почти не сомневалась. Поверить тому, что исполинская пирамида, которую возводили, наверное, не одно столетие, покинута, – благодарю покорно!
Построившись в боевой порядок, орки осторожно спускались по широченной лестнице. Красноватый камень под ногами, отполированные плиты – это сколько ж труда потребно, чтобы их так выгладить?
Первый ярус. В ряд свободно проедут четыре экипажа; статуи в нишах, всё та же троица – шестирукий великан, дуотт, крылатая тварь. Башни, тонкие и потолще, купола, словно черепашьи панцири. И – пустота.
– Сейчас захлопнется, – негромко и спокойно проговорила Ниакрис, оглядываясь. И точно – стоило последнему ряду орков вступить на ведущую вниз лестницу, как великая пирамида ожила.
Из бесчисленных узких дверей и дверок, ведущих в неведомую тьму проёмов, по всему огромному ярусу и ярусам стали появляться многочисленные фигурки и людей, и нелюди. Клара заметила дуоттов, титанов, возвышавшихся над прочими, словно осадные башни, и совсем уже непонятных существ, передвигавшихся на пяти ногах.
А из ближайших к лестнице ворот выплеснулась настоящая волна уже знакомых воинов в алом и зелёном. Вокруг них распространялся смрад гниющей плоти – Утонувший Краб, как и следовало ожидать, пустил в ход своих зомби.
Разом ожили, заполыхали бесчисленные бойницы; Клара инстинктивно встретила их отпорными заклятьями, повалившись при этом на колени. Отката нет или почти нет, уже хорошо, но обрушившаяся мощь почти вжала её в каменные ступени.
Следом за шеренгами в шипастых панцирях валили и живые обитатели Утонувшего Краба, причём те, с кем Клара ни разу не сталкивалась в странствиях по Эвиалу: огромные великаны и диковинные пятиногие существа. Их было заметно меньше, чем людей или дуоттов, но зато именно от них на отряд Клары обрушивались самые убийственные гостинцы.
Боковые ряды орков не растерялись, несмотря на бушующий над головами огонь. Сиреневая сталь длинных кос столкнулась с воронёными клинками удальцов Уртханга; тесно сбив строй и сомкнув щиты, орки отразили первый натиск.
«Долго мне этот щит не продержать, – в панике подумала Клара.
Они смотрят на меня, те, кто не в первых рядах, перед чьими глазами нет стремительного разлёта вражьей стали. Сцепив пальцы перед грудью, что-то бормочет Бельт, Тави и Ниакрис, дисциплинированные воительницы, прикрывают меня, Раина… вот твой-то мимолётный взгляд жжёт сильнее всего.
Я завела вас в ловушку. И неважно, что «вы сами отказались» повернуть назад. Это стихийное чародейство я ещё сколько-то выдержу, а потом…»
Он не успела додумать. Сверху раздался яростный рёв, и миг спустя небо извергло из себя девятку разъярённых драконов.

* * *

Подземелье казалось совершенно обычным. Игнациус при всём желании не смог бы вспомнить, в скольких подобных ему уже довелось побывать. Сотнях, тысячах? А может, и десятках тысяч? Сколько раз его враги тщились укрыть всё под такими надёжными и несокрушимыми каменными сводами!..
Правда, заканчивалось всё одним и тем же – являлся он, Игнациус и разрывал чужие логовища до самого дна. В коллекции экзотических черепов прибавлялся новый экземпляр. Гладкий и широкий проход плавно вёл вниз, дневной свет, серый и неяркий, быстро угасал за спинами. Вспышки разрывов над пропастью опрокинутой пирамиды ещё играли на стенах, но вот туннель резко свернул – воцарились темнота и бесшумье. Игнациус всем телом ощущал громадность раскинувшегося перед ним провала; он, конечно, уступал бездонной пропасти, оставшейся у них за спинами, но главное позаимствовалось: то же ощущение стянутой в точку бесконечности, узкого крысиного лаза, ведущего куда-то на другую сторону мира, в неведомые области Упорядоченного.
Темнота. Для Игнациуса она не стала помехой; как, впрочем, и для Динтры, решительно обнажившего меч. Голубой клинок ярко засиял, словно настоящая звезда, неведомо как спустившаяся сюда, в подземные каверны.
Это явно послужило сигналом. Им готовили торжественную встречу.
По окружности подземного зала вспыхнули тысячи факелов. Не простых, магических, не требовавших для горения ни топлива, ни воздуха и не дававших копоти. Они озарили угаданный Игнациусом провал, и да, он не имел дна. Стены сходились как бы воронкой, но сойтись никак не могли – до той самой точки, где утрачивали значение законы повседневного смысла.
Бездну заполняли бесчисленные прозрачные пузыри, в которых бесновались или безучастно лежали, бросались на стенки или вяло шевелили конечностями те самые существа – или сущности, – падение которых в огненных болидах Игнациус наблюдал так недавно.
Их собрались здесь сотни, если не тысячи. Насколько мог окинуть глаз, от стены до стены, от одного кольца факелов до другого – в невесомости плавали призрачные сферы, заключив в себе такое множество разнообразных созданий. Да. Всё, как и ожидал он, Игнациус.
А вот что собрался делать Динтра – вызывает особый интерес.
Старый лекарь застыл, слегка поводя острием меча, словно ожидая появления вражеского поединщика. Ну-ну. Посмотрим, как ты будешь воевать, старина. И, главное, за кого. Не «против», а именно «за».
Читающий размытой тенью колыхался у плеча Динтры, и мессир Архимаг готов был поклясться, что между этим призраком и лекарем происходит сейчас неслышимый разговор.
Впереди, в десятке шагов, на краю обрыва, громоздилась бесформенная груда гладко обтёсанных каменных блоков, их бока густо испещрили причудливые руны. Игнациус ожидал нечто донельзя древнее, но нет – все эти надписи нанесли совсем недавно, в последние дни.
Ещё интереснее. Мессир Архимаг готов был поклясться, что эта груда – не что иное, как обломки «малой крипты», где совершались служения и приносились жертвы некоему весьма свирепому божеству. Надписи, однако, свежи. К чему бы?
– Рад приветствовать столь достойных и уважаемых гостей, – проговорил медоточивый голос.
Игнациус сморгнул, ощутив, как неприятно сжался желудок. И было отчего.
На самом краю провала появился человек, смугловатый, с недлинной чёрной бородкой и вьющимися тёмными волосами. На мессира Архимага с затаённой насмешкой взглянули глубоко посаженные агатовые глаза.
Гость говорил на классическом эбинском; Игнациус помнил этот язык ещё наречием только-только укрепившихся на полуострове молодых варварских племён, не успевших осесть, цивилизоваться и основать империю, одну из величайших в Старом Свете.
– И тебе здравствовать, уважаемый хозяин, – в тон отозвался Игнациус.
Динтра даже не подумал отвечать, равно как и спрятать меч.
– Приятно, когда свидетелями твоего триумфа становятся столь сильномогучие чародеи, – насмешливо поклонился человек. – Позвольте представиться – Эвенгар, прозываемый Салладорским. Основатель… автор… гм, всё это уже неважно. Не уверен, однако, что имя моё что-либо поведает достопочтенным визитёрам.
– Наши имена тоже ничего не скажут достопоч тенному Эвенгару из Салладора, но всё же назову их: с мечом в руке стоит славный Динтра, многоискусный как в нанесении ран, так и в их исцелении, я же, недостойный, прозываюсь Игнациусом.
– Динтра, – поклонился Салладорец, – Игнациус. Добро пожаловать. Вы станете свидетелями редкого зрелища. Но сперва надлежит слегка поправить сцену для действа.
Лёгкий жест, и расписанные рунами глыбы начали послушно складываться в высокий каменный куб. Алые символы сливались в рисунок – ручеёк двуногих фигурок, текущий к пропасти, и шестирукий великан с парой мечей, чаш и скребков, занёсший над несчастными свои смертоубийственные орудия.
– Кеапп Игнациус, Кеапп Динтра. Всемогущей судьбе угодно было прислать вас для лицезрения последней стадии перехода от человека к богу. Хотя, разумеется, слово «бог» тут не годится. Люди изобрели это понятие как мечту о всесилии и всевластии, не понимая, что сверхчеловеческие силы исключают пребывание в том же плане всего, именуемого моралью, этикой, совестью или тому подобного. Они также не понимали, что нельзя обрести запредельную мощь и остаться при этом «такими же, как они». Наивная мечта, прибежище слабых. Мечта о том, как в один прекрасный день вчерашний неудачник проснётся исполином, избранным для великой миссии, и, конечно, в первую очередь посчитается со старыми обидчиками. – Эвенгар рассмеялся. – Все, творившие богов по своему образу и подобию, не понимали, что творят лишь бледные копии и отражения собственных гаденьких мечтаний. Простите меня, я многословен. Это тоже слабость, полностью мной осознаваемая, от которой я надеюсь избавиться в самое ближайшее время. Нелепые человеческие желания, рудименты уходящей эпохи. Видите, я готов выступать с речами перед первыми попавшимися слушателями, даже перед врагами; вряд ли я ошибусь, Кеаппы, предположив, что вы явились сюда с намерениями, весьма далёкими от дружественных.
Игнациус внимательно слушал, время от времени одобрительно и подбадривающе кивая. От мессира Архимага не укрылось, что их собеседник даже не упомянул Читающего. Динтра застыл, точно статуя, не опуская меча, смотревшего прямо в грудь Эвенгару.
– Увы, слаба человеческая природа! – театрально всплеснул руками Салладорец. – Лишнее доказатель ствотого, что люди – лишь переходный этап в развитии мыслящей материи, способной порождать богов, да простится мне использование не совсем верного термина. Стоя на пороге величайшей победы, что когда-либо одерживал любой из магов моей бывшей расы, я произношу длиннейшие декламации, не в силах уйти безмолвно, с должным достоинством!..
– Ну что вы, Кеапп, – поспешил заверить оратора Игнациус. – Могу сказать – я более чем впечатлён увиденным. Не обижайтесь на моего собрата Динтру. Нам пришлось немало сражаться на пути сюда, и он… стал немного подозрителен.
– Да-да, разумеется, конечно. – В тёмных глазах Эвенгара сверкнула искра полубезумной усмешки. – Немного подозрителен, лучшее описание, что можно найти для ученика одного из двух владык Упорядоченного.
Динтра по-прежнему не шевелился, не отрывая взгляда от усмехающегося Салладорца. Казалось, всё, что говорил эвиальский чародей, целителя совершенно не интересовало.
– Ученика одного из владык? – Игнациус поднял бровь, как бы в знак некоторого сомнения. – Помилуйте, кеапп Эвенгар, какое это имеет значение? Мы с радостью станем свидетелями вашего триумфа, по крайней мере, за себя я ручаюсь.
– Ручаетесь, кеапп Игнациус? Что ж, постараюсь поверить. Вы ведь не солгали, называя своё имя. Да-да, не удивляйтесь. Эвиал помнит вас, и уж конечно, помню я, основатель Школы Тьмы. Ах, простите, не удержался-таки от хвастовства.
Ты хотел достойного соперника, мессир Архимаг? Что ж, вот он, искать пришлось недолго.
– Никак не вижу, почему факт моего давнего посещения сего мира может как-то повлиять на нынешнюю встречу, – как можно мягче и располагающе произнёс он вслух. – Вы ведь затеяли нечто грандиозное, не так ли, кеапп Эвенгар из Салладора? Горю нетерпе нием увидеть. А бывал ли я в Эвиале, нет – какое это имеет значение?
– Очень большое. – Салладорец облизнул губы. – Вас ведь занимали Кристаллы Магии, не так ли? Вы попытались подобраться к ним, но потерпели неудачу?
Игнациус постарался кивнуть как можно более равнодушно.
– У любого мага случаются осечки и даже неудачи. Я, кеапп Эвенгар, не исключение.
Не думай сейчас о том, откуда твоему визави известно о случившемся. На данный момент это неважно.
– Похвальная искренность, – скривился Салладорец. – Вы ведь тщились узнать, кто и зачем доставил в Эвиале эти сокровища?
– Любой на моём месте заинтересовался бы подобными артефактами. Думаю, что и вы, сеапп, отдали дань их изучению.
– Конечно! – фыркнул Салладорец. – Мне было отпущено совсем немного времени, но успел я, скажу без ложной скромности, немало.
– Почему бы вам не поведать нам это? – невозму тимо уронил Игнациус.
Блеск в глазах Салладорца становился всё заметнее и ярче.
– Ведь ваш триумф совсем близок. Он сладок, он пьянее и дурманнее всего, что может предложить виноделие или алхимия. Мы – внимательные и благодарные слушатели, не более того. Никто не пытается напасть на вас, сеапп Эвенгар из Салладора.
– Тогда зачем вы здесь? – Голос эвиальского чародея вдруг сделался совершенно жестяным и подозри тельным. – Разве не явились вы пресечь моё возвышение? Разве не за этим бог Хедин послал сюда своего лучшего ученика, Хагена?
Ка-а-акие подробности, язвительно подумал про себя Игнациус. И всё совершенно бесплатно, то есть даром. Ты, Эвенгар, поистине достиг многого.
– Почтительно склоняю голову пред мудростью кеаппо. Но я здесь с целями исключительно познавательными. Мы столкнулись с удивительным феноменом, объяснений которому в рамках существующих теорий магостроения Упорядоченного просто не существует. Очень хотел бы услыхать вашу трактовку истории появления Кристаллов Магии, почтенный Эвенгар.
В пещере царила абсолютная тишина – если на поверхности и продолжался бой, то сюда не проникало ни звука.
– Сколько раз, – проговорил Салладорец со стран ной полузастывшей улыбкой, – сколько раз я пред ставлял себе это. И то, как обращаюсь с последней речью к замершим зрителям, в ужасе и восторге ловящим каждый мой жест и каждое слово. Сколько раз я гневно осуждал себя, сколько твердил, что выше этого, что подобное – лишь для слабых умов, нуждающихся во внешних атрибутах власти, величия, успеха. И вот сам оказался таким же. Ну не смешно ли, дорогой Игнациус? Да, я хотел бы сказать многое. Объяснить, быть может – в последний раз побыть человеком. Люди несовершенны, это лишь глина, из которой великий творец лепит новые, необычные, во всех отношениях идеальные существа. Что же до Кристаллов… Эвиал – необычный мир. В иных обстоятельствах на выяснения всех аспектов его положения, структуры, членения ушли бы века. Мне повезло – многое досталось, так сказать, даром. – Кривая усмешка. – Лежание в каменном гробу имеет некоторые достоинства, поистине сугубо специальные. Я понимаю, отчего вы спрашиваете о Кристаллах. Маг таких масштаба и силы просто не может не переживать, и притом очень остро, когда-то случившиеся поражения. К ним возвращаешься раз за разом, как горький пьяница к бутылке. Крутишь и вертишь воспоминания то так, то эдак, прикидываешь, гадаешь, а что случилось бы, если?..
Игнациус не выказывал ни малейшего нетерпения. Динтра тоже. Казалось, рассказ Салладорца захватил его всего, без остатка.
– Кристаллы Магии – это благословение и проклятие Эвиала. Многие – я имею в виду из сил, действующих вне пределов нашего бедного мирка, – подозревали, что их появление – дело рук их противников. Однако это не так. Те, кто посвятил изучению Кристаллов целые века и счёл потом возможным поделиться со мной этим знанием, утверждают, что великие артефакты зародились здесь сами. Я подозреваю, что это не так, но… Во всяком случае, древние маги, великие маги, истинные маги – не чета нам с вами, дорогой Игнациус, увы! – сочли необходимым поставить надёжную стражу. Так появились Хранители. Девять драконов. Раньше их было больше, но постепенно даже лучшие заклятья, сотворённые лучшими чародеями, истаивают и подтачиваются. Именно из-за Кристаллов Эвиал сделался «закрытым миром». Новые владыки Упорядочен ного не стали вмешиваться в существующий порядок вещей.
– Безумно интересно, сеапп Эвенгар, просто невероятно! Но, полагаю, подобные тезисы…
– Нуждаются в развёрнутой системе доказательств? Совершенно верно. К сожалению, я лишён удовольствия устроить здесь и сейчас настоящий диспут. Меня, – Салладорец оглянулся на заполненную призрачными пузырями пропасть, – призывают иные дела, кои я и без того слишком долго откладывал. Удовлетворитесь этими тезисами, любезный маг Игнациус. Не сомневаюсь, при должном старании и настойчивости вы найдёте необходимые доказательства. Мне, – ещё одна ядовитая усмешка, – требовалось лишь направить ваши размышления в правильное русло.
– Никогда не гнушался учиться у более сильного, – сдержанно поклонился Игнациус.
Всё идёт по плану, только не спугни его, мессир Архимаг, только не спугни…
– Значит, Кристаллы Магии возникли в Эвиале самопроизвольно? – самым мягким, располагающим и мирным голосом, каким только мог, осведомился Игнациус.
– Не совсем так. Здесь имелись условия для их зарождения. Но в формировании зародышей приняли участие совсем иные сущности. Какие именно – я выяснять уже не стал, для моих целей это было совершенно неважно. – Казалось, Салладорец стал утрачивать интерес к разговору. – Но я должен попросить прощения. Два великих врага, почтивших меня, ничтожного чародея из заштатного мирка, не могут и не должны столько ждать.
– Ну, отчего же так сразу – «врага»… 
– Кеапп Игнациус, не оскверняйте уст своих ложью. Не огорчайте меня, ведь я испытываю перед вами такой пиетет. Конечно, вы мои враги. Явившиеся уничтожить меня, но справедливо решившие, что прямая атака может обойтись слишком дорого. – Салладорец поморщился. – Поэтому позвольте мне приступить к тому, ради чего я встал во главе сего гостеприимного острова. – Голос его неожиданно обернулся рёвом дикого зверя, отразился от низкого потолка, рухнул в бездну; беспокойно задвигались, зашевелились пленённые в прозрачных сферах существа. Один из пузырей поднялся над пропастью, опустился на груду каменных глыб, исписанных алыми рунами; внутри сферы билось, свиваясь в клубок и вновь распрямляясь, яростно бросаясь на стены, причудливое существо, полуженщина, полускорпион. Устрашающее жало на могучем хвосте разило направо и налево, но лишь бессильно отлетало от зачарованной преграды.
Салладорец лёгким прыжком, без малейшего усилия, оказался на верху каменного куба. Повторить подобное не смог бы никакой атлет.
– А теперь – смотрите! – В руке Эвенгара оказался причудливо изогнутый нож чёрного обсидиана, эвиальский маг распахнул одежду, обнажив мускулистый торс, и бестрепетно провёл лезвием по левому предплечью. Полилась кровь, куда обильнее, чем у обычного человека; Салладорец, похоже, нанёс себе очень глубокую рану. Алые брызги долетели до ног Игнациуса, и тот осторожно, очень осторожно и неторопливо сделал маленький шажок назад.
Салладорец окропил собственной кровью каменный жертвенник, обильно смочил лезвие чёрного кинжала.
Сейчас, сейчас, Игнациус. Следует подождать совсем чуть-чуть, пока твои подозрения не превратятся в уверенность.
Эвенгар шагнул к прозрачной сфере, небрежно взмахнул клинком, словно вспарывая туго набитый мешок. Пузырь с треском лопнул, женщина-скорпион забилась на гладких камнях, пытаясь встать, достать мучителя жалом, однако Эвенгар оказался быстрее. С ловкостью, говорившей о немалом опыте, он вздёрнул голову жертве за подбородок и молниеносно перерезал ей горло.
Игнациусу потребовалась вся его выдержка, чтобы не отвернуться и остаться столь же спокойным.
Визг перешёл в сипение, сменившееся хлюпаньем и бульканьем. Салладорец с ледяным хладнокровием приподнял трепыхающуюся жертву, подставил собственную рассечённую руку под поток чего-то тёмного, живого, шевелящегося – словно состоящего из сонма живых и двигавшихся сами по себе частичек, – хлынувшего из горла жертвы.
– Это, конечно, лишь символизм, – прозвучал его голос, на сей раз – слегка стеснённый, с придыханием. – Знак, устанавливающий сродство, ничего больше. Хотя моей человеческой плоти это и не нравится…
Тёмная кровь жертвы не растекалась по камням, она вся, без остатка, втягивалась в рану Салладорца.
– Не так-то просто было затянуть сюда всех этих Древних, – продолжал чародей, небрежно сбрасывая прямо в пропасть обмякшее тело. – Требовалось выполнение стольких условий! Не могу не заметить, что мне очень помогли. Тот же некромант Неясыть, к примеру… Ах, как хорошо. Как хорошо… Если бы вы знали, враги мои, что я сейчас испытываю… – Голова Эвенгара запрокинулась, словно в экстазе. – Это не банальная сила, это нечто большее, чему я даже затрудняюсь с ходу подобрать определение. Так… теперь следующее…
Взлетел, ударился о камни и распался ещё один шар. Прекрасный обнажённый мужчина с длинными, до пят волосами, матово-блестящей кожей и внушительными мускулами; он казался одурманенным и даже не дёрнулся, когда чёрное лезвие прочертило кровавую линию у него под подбородком.
Салладорец, как и прежде, подставил рану под живой поток. Об Игнацйусе и Динтре он словно бы забыл.
Старый лекарь, названный Эвенгаром «учеником одного из двух владык Упорядоченного», так же спокойно, как и Салладорец, шагнул вперёд, занося голубой клинок для удара. Игнациус позволил себе короткий смешок – про себя, разумеется, только про себя!
Ничего лучше и пожелать нельзя. Кажется, новый план, в спешке составленный на морском берегу невдалеке от Ордоса, начал работать.
Динтра не принимал выспренних поз, не творил заклятий – он просто шёл прямо на жертвенник Салладорца, где расставалась с жизнью уже третья жертва.
– О, не стоит беспокойства, сеапп, – издевательски проговорил Эвенгар, не поднимая век. – Я принял соответствующие меры. Вам не достать меня, достославные враги. Сойтись с вами на ристалище стало бы большой честью для меня… окажись я всё-таки неисправимым идиотом, верящим в «совесть», «честь», «достоинство» и прочие выдумки слабых, чей смысл – связать руки сильным, не дать им сбросить постылую человеческую личину. Нет нужды трудиться, уважаемый Динтра. Вам не пройти.
Мановение руки – и добрая дюжина прозрачных сфер вместе с заключёнными в них существами преградила Динтре дорогу, соприкоснувшись боками. Иные создания в шарах лежали без чувств, другие, выкатив обезумевшие глаза – или заменявшее их, – слепо бросались на несокрушимые стены.
Динтра даже не замедлил шага. Голубой меч взлетел и рухнул, по лицу старого целителя прошла судорога, его облик на миг размылся, словно окутавшись серой дымкой; однако шар-ловушка лопнул, закованный в тёмно-зелёную чешуйчатую броню многоногий спрут бесформенной грудой повалился на пол пещеры; Динтра перешагнул через недвижную тушу, поднимая клинок для нового удара. Салладорец соизволил открыть глаза.
– Вот даже как, – протянул он, всё ещё позволяя себе игру в глумливое удивление. – Меня заставляют пожалеть о собственном милосердии? Что ж, не стану терять времени.
Быстрый жест, пальцы левой руки заплясали у Эвенгара перед грудью, и Игнациус тотчас ощутил, как эвиальский чародей высасывает из Динтры саму жизнь. Салладорец не разменивался на ерунду вроде молний и огненных шаров. Он просто убивал, как лучший из некромантов.
Динтра замер на месте, склонился, словно под сильным ветром. Меч задрожал в выставленной вперёд руке, острие нагнулось, словно ловя что-то; по клинку зазмеились алые струйки пламени, угасая на крестовине эфеса и стекая на камень жирными, уже не красными, но чёрными каплями.
Выпрямившись, с блестящим от пота лицом, Динтра вновь шагнул к Салладорцу. Нацеленного в него убийственного заклятья больше не существовало, оно просто сгинуло, распалось, обратившись в ничто.
Мысленно Игнациус зааплодировал целителю – на всякий случай отступив подальше.
Динтре, похоже, и в голову не пришло просить мессира Архимага о поддержке. Он словно напрочь забыл о самом существовании Игнациуса.
Теперь Салладорец уже не зажмуривался и не запрокидывал голову. Он засуетился, с лихорадочной быстротой пластая чёрным ножом беспомощные жертвы; маг вскинул руку, готовя ещё какое-то заклинание, но в этот миг Динтра прыгнул. Личина старого, одышливого толстяка Динтры исчезла, ошарашенный Игнациус увидел седого воина, поджарого и мускулистого, словно старый тигр, в короткой чёрной кольчуге, открывавшей мощные руки и шею.
Одним движением этот новый «Динтра» оказался на алтаре, вторым сбросил в пропасть только что повалившуюся на камни жертву, жуткого вида клыкастое чудовище с длинным хоботом и роговым гребнем вдоль всей спины; третьим же…
Третье движение должно было закончиться поворотом голубого меча, проткнувшего Эвенгара насквозь, однако эвиальский маг тоже не мешкал.
Острие клинка Динтры заскрежетало, окуталось искрами, с явным трудом пробивая незримую броню Салладорца. Эвенгар попытался ткнуть Динтру в лицо чёрным окровавленным кинжалом, тот уклонился, однако ж сдавленно застонал и отступил на два шага, к самому краю жертвенника. Салладорец со змеиной быстротой прикончил ещё одно существо, прежде чем Динтра успел ему помешать.
Игнациус мелкими шажками отступал, удивлённо вытянув губы трубочкой. Такого его план не предусматривал. То есть он, конечно, ожидал, что «целитель» раскроет себя, ожидал, что Салладорец нападёт; но чего он не ожидал – это пущенной в ход мощи. Пещере давно следовало бы рухнуть, сферам-ловушкам – полопаться, как мыльным пузырям; вместо этого всё оставалось как есть, а выпрямившийся Динтра чуть было не снёс Эвенгару голову стремительно-неуловимым движением голубого клинка.
«Кажется, мне пора», – подумал Игнациус, отступая к выходу. Что ж, план нуждался в срочной корректировке.
Читающего нигде не было видно. Небось сбежал, едва только запахло жареным.
…Над сражающимися взлетело сразу три шара, они столкнулись с грохотом и треском, осыпая всё вокруг длинными веерами пламенных искр; потолок затрясся, прямо под ногами Игнациуса раскололась каменная плита.
Салладорец оказался страшным противником. Похоже, схватись он с Динтрой один на один, «целитель» не продержался бы долго; его спасало лишь то, что Эвенгар пытался делать два дела одновременно: сражаться со спутником Игнациуса и приносить всё новые жертвы. И, надо сказать, ему это удавалось.
Мессир Архимаг осторожно пятился, не спуская глаз с поединка. Вновь взлетели шары, столкнулись, взорвались – Салладорец неудачно попал под взмах огненного клинка, завопил от боли, поперёк груди пролегла дымящаяся полоса; маг чуть было не сорвался в бездну, но именно – «чуть не». Ему вновь удалось выпрямиться, и теперь уже настала очередь Динтры отступать, отбивая голубым мечом невидимые для Игнациуса выпады Эвенгара.
Взрывы сотрясали пещеру, своды и пол ходили хо-дуном.
«Кажется, события, – подумал Игнациус, – приняли совершенно новый поворот. Что не может не радовать». 

* * *

Драконы замыкали первый круг, когда сотрясся весь остров, а из какой-то дыры возле самых скал на южной оконечности вырвался поток пламени. Утонувший Краб словно подбросило, заколебались утёсы, вспенилось море, словно получив удар исполинским незримым бичом. Изумрудная Вайесс, оказавшаяся ближе всех, закувыркалась, с трудом выровняв полёт; её настигли разом две молнии, броня драконицы задымилась, шея изогнулась в муке, из распахнувшейся пасти вырвался почти человеческий вопль боли пополам с кипящим пламенем.
Фесс ощутил, как содрогнулась Аэсоннэ, драконы, похоже, чувствовали страдания-сородичей, словно свои. Некромант приготовился к худшему, однако в подземельях словно заработал огромный насос, извергавший к небу огненные фонтаны; и в такт ему на всё, изрыгающее в крылатых Хранителей боевые заклятья, словно набросили серое покрывало.
Наверное, так проносится коса над ничего не подозревающими травами. Опрокинутая пирамида точно подёрнулась тонкой серою пеленой, а нацеленный в драконов шквал обратился в ревущий хаос, бивший куда угодно, но только не по Хранителям.
Под скалами схватились могущественные и не уступающие друг другу противники. И – не выдержала тонкая настройка исполинского магического инструмента, опрокинутой пирамиды, конечно же, предназначенного не для того, чтобы швыряться сосульками в обнаглевших драконов.
Обгоняя Фесса и Аэсоннэ, рвался вниз торжествующий рёв крылатых Хранителей. Они побеждали.
Не то, не то, опять не то! – резануло некроманта. Они валились в очередную ловушку, казалось бы, совершенно явную, даже имевшую вид классической воронки, куда, как известно, очень легко попасть, но почти невозможно выбраться.
«Рысь, снижаемся. Надо сесть около тех орков».
«Поняла, папа!»
Юная драконица заложила крутой вираж, ловко лавируя меж хаотично рвущимися в небо огнешарами, и, прочертив когтями длинные борозды в камне, опустилась возле головы орочьего отряда, уменьшившегося в числе, но по-прежнему решительно наступавшего. Воинов в ало-зелёном частично смёл драконий огонь, частично – перебили сами орки, вернее, изрубили в кашу, потому что иначе справиться с этими зомби не получалось.
Следом за Аэсоннэ рядом неожиданно опустился Сфайрат, чёрный дракон поспешно, ещё не коснувшись земли, обернулся человеком.
Ба. Знакомые всё лица, подумал некромант, сам поразившись собственному спокойствию – перед ним, яростно сжимая кулаки, стояла сама Клара Хюммель, тонкие ноздри раздуваются, глаза мечут молнии – а он даже не сразу заметил висящие у неё на поясе Алмазный и Деревянный Мечи. Ну висят себе и висят…
Пустота внутри души заросла, а он даже и не заметил. Не запомнил того момента, когда окончательно освободился от магии закалённого в ненависти оружия.
Освободился от одного, чтобы попасть в зависимость от другого? – мелькнула мысль, когда пальцы сами собой нащупали твёрдые режущие грани чёрного шестигранника, зародыша Чёрной башни.
– Клара. – Он смотрел прямо ей в глаза и не верил – неужели когда-то главной его бедой были её визиты – с непременной многоюродной племянницей, «чудеснейшей, милейшей девушкой, которая тебе непременно понравится!» 
– Кэр. – Она постаралась выдержать тон. – Какая встреча.
– Обыкновенная. – Он пожал плечами. – Тебе и твоему отряду лучше всего повернуть назад. Во всяком случае, отошли орков. Нам удался один проход, но только один. Сейчас эти лихие стрелки придут в себя, и…
– Он прав, Клариче, – шагнул к ней Сфаират, глядя прямо в глаза. И – Фесс не поверил увиденному! – губы железной Клары вдруг жалко задрожали, она резко отвернулась, едва сдерживая рыдание. – Он прав, – настойчиво повторил Сфаират.
Однако дракон отчего-то принял не свой обычный облик, как делал всегда, оборачиваясь человеком. Совсем другое лицо, фигура, походка… стойте, да это же не кто иной, как сам Аветус Стайн! Ну да, конечно, Фесс запомнил его портрет в гильдейском зале памяти; что он задумал, этот дракон, для чего показывается на глаза бедной Кларе в облике её давно пропавшего возлюбленного? Конечно, Сфаират и сам какое-то время был этим возлюбленным, хотя Клара-то не сомневалась, что делит ложе с магом своей Гильдии, а отнюдь не с принявшим его облик драконом из совершенно иного мира.
– Вам надо уходить. Оставь Мечи некроманту, Клара, и… если хочешь, то уйдём вместе. Я всё тебе объясню.
– Ты… ты… – Чародейка дрожала, как в лихорадке. – Ты, оборотень… зачем тебе эти фокусы, я никогда… я не…
– Ты погубишь всех, кто идёт за тобой, – грустно покачал головой Сфайрат-Аветус. Сейчас у Хранителя Кристалла изменилось всё, даже голос. – Думаешь, я не почувствовал, кто подставил тебе плечо, когда ты держала щит, отражая всю сыпавшуюся на вас красоту?
– Я… не…
– Оставь в покое кирию! – не выдержала верная Раина. – У тебя облик Аветуса Стайна, дракон, и я не понимаю…
– А тебе и не положено! – рявкнул Сфайрат. Валькирия пугливостью не отличалась:
– В бою со своими копья не преламывают. Но ради такого негодяя, как ты, я готова изменить и последнему закону чести!
– Довольно! – возвысил голос немолодой, совершено лысый, мощный телом мужчина из Клариного отряда – и все мигом повиновались. – Хватит спорить. Мне пора прощаться, я оставался с вами, сколько мог. Поддерживал щит, да, Клара, да. Понимаю, это неприятно слышать. Но иначе от всего нашего воинства остались бы одни угольки – ещё на самых верхних ступенях. Единое зовёт меня, и ослушаться я больше не в силах. Воспользуйтесь моментом, выбирайтесь отсюда. Что же до тебя, некромант… – Мужчина шагнул к Фессу, и тому пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы не отвести взгляда и не попятиться. – Ты прав. Твоя дорога – туда, в бездну. Не думаю, что ты вернёшься, не стану утешать лживыми словами. Не могу ничего советовать, Весы и без того опасно раскачиваются. Прощайте, храбрые драконы, прощай, Ниакрис, прощай, Бельт. Ты, смелая Раина, ты, доблестная Тави. Я ухожу. Зов Единого непереносим. – По морщинистому лицу прокатилась, словно горная лавина, гримаса боли. – Если вы победите… знайте, вы спасёте много большее, чем просто мир. Он глухо застонал, упал на одно колено.
– Почему сейчас?! Нет, почему именно сейчас?.. – услыхал Фесс сдавленный рык, полный такого отчаяния, что простой человек бы уже давно бросился в пропасть головой вниз. – Сейчас, когда надо драться, когда бегут только трусы?! – Всё тело вдруг сотряслось, и человек выпрямился, словно вздёрнутый на ноги незримой петлёй.
– Сюда идёт Хедин, – услыхали Фесс, Клара и остальные тяжёлый шёпот. – Равновесие нарушено окончательно. Я не могу больше вам помогать. Ни делом, ни даже словом. Чтобы спасти то, ради чего мы сражались, мне надо уйти. Обрекая вас, оставляя без защиты. В ваших глазах – позорно и постыдно бежать, но… Нет, не могу, не могу. – Он схватился за горло, согнулся, жестоко кашляя. – Прощайте все! И… храни вас Великий Дух!
Очертания человеческой фигуры дрогнули, расплываясь. В упор на Фесса взглянули удивительные глаза о четырёх зрачках каждый – и золотой дракон, уменьшаясь с каждой секундой, взмыл прямо вверх, не обращая никакого внимания на бушующую там огненную бурю.

* * *

Хедин очень спешил. С правой стороны в груди нарастала тупая, незнакомая доселе боль; тем не менее он точно знал её причину.
Равновесие не просто нарушено, оно грозит вот-вот рухнуть окончательно. Там, на западе, на Утонувшем Крабе, кипит битва, чьей мощи и ярости могут не выдержать старые кости Эвиала.
Не требовалось даже обладать способностями Нового Бога, чтобы услыхать в неистовом звоне сшибающихся незримых клинков боевую песнь клинка, с незапамятных времён принадлежавшего тану Хагену. Ученик Хедина схватился с кем-то, схватился насмерть, и, несмотря на прожитые годы, обретённые силы, знания и способности, дела его оказались плохи. Насколько плохи – Познавший Тьму ещё не успел понять. Но, раз это чувство пришло – Хаген действительно стоит на самом краю бездны.
Пора бы уже подтянуться сюда и подкреплениям. Отрядам Арриса и Арбаза, полку Гелерры… да и Эйвилль – где она? Почему не торопится за наградой? Или что-то поняла, что-то раскусила?
Вот и тот самый остров. Распахнутая пасть опрокинутой в глубь земли пирамиды – молодцы, придумавшие её, нечего сказать. Жерло затянуто дымом, прочерчено молниями, то тут, то там лопаются рыжие клубки огнешаров. Во мгле мелькают стремительные тени драконов, крылатые Хранители не жалеют собственного огня, и верхние ярусы пирамиды уже охвачены пламенем, хотя, казалось бы, гореть там совершенно нечему.
А его ученик бьётся чуть в стороне, под внешним кольцом скал, и противник его…
Хедин нахмурился. Противник Хагена, как ощущал его сейчас Познавший Тьму, казался чем-то совершенно новым, неопределимым, расплывчатым, без чёткого облика; хотя впитанная в огромном избытке мощь Древних Сил присутствовала несомненно.
Гнусно на душе, как сказали бы люди. Есть ли эта самая «душа» у него самого, Познавший Тьму не знал. Вперёд опять пойдёт не он, а подмастерья. О да, это дарует им несколько мгновений счастья. Но потом…
Коричневокрылый сокол заклекотал, быстрее ветра несясь над окутанным дымами островом. Его соратники знали, что, нужно делать, – один за другим, касаясь земли, они скрывались в чёрном провале, по-прежнему то и дело исторгавшем из чрева длинные клубящиеся струи пламени.
Око кружащегося в небе сокола видело всё – в том числе и неподвижно застывшую полярную сову странного вида, держащую в когтях жуткого вида чёрный фламберг. Она пряталась в кронах, чего-то выжидая. Ракоту она наверняка покажется интересной.
Познавший Тьму загляделся на диковинную сову, под натянутым на человеческое тело магическим опереньем крылась угловатая девушка-подросток, вся изрубленная и иссечённая, словно старый воин. Её людская сущность почти погибла, пожранная злой силой истечения смерти, в иных мирах именуемой ещё и Смертным Ливнем.
Хедин загляделся – и едва не пропустил мига, когда над островом воспарил золоточешуйный дракон о четырёх зрачках в каждом глазу. Воспарил и промчался мимо, не обратив на него, Познавшего Тьму, никакого внимания.
Вот оно как – даже ты, Великий Дух, почтил сие действо присутствием собственной аватары. И почему-то исчез, хотя сейчас-то и начнётся самое для тебя интересное. Утоляя твой вечный голод и жажду познания, люди, эльфы, гномы, драконы и иные существа, обитатели Утонувшего Краба, примутся с ещё большим старанием и ожесточением убивать друг друга.
До тех пор, пока неумолимый Закон не разрешит вмешаться мне, Познавшему Тьму.
Золотой дракон словно тараном пробил небо, растворяясь в заокраинных сферах. Значит, Дух Познания всё видел и обо всём был осведомлён с самого начала? Всё интереснее и интереснее.
Дым над Утонувшим Крабом становился всё гуще, и в самой сердцевине костей Хедина болезненно отдавались удары, обрушивавшиеся на схватившихся соперников. Его подмастерья ввязались в схватку, и серая скала взлетела на воздух, разом пронзённая множеством ярких, солнечно-жёлтых копий. В клубах мелькнул костяной гребень Ктаура, радужного змея; над ним развернулись крылья Рабаара, дракон прикрывал товарищей, принимая на себя и гася нацеленные в них боевые заклятья.
– Не молчи, Читающий.
Тень, застывшая рядом с Познавшим Тьму, едва заметно шевельнулась.
«Твой враг приносит в жертву воплощения Древних Сил. Его мощь возрастает. Хагену и остальным не справиться. Скоро ты сможешь вмешаться сам, повелитель».
Хедин с хрустом сжал кулаки. Читающий прав. Если Закон Равновесия трещит по швам – то долг Нового Бога состоит в том, чтобы не дать рухнуть великим Весам. Надо ждать.
«Ты можешь сказать, кто он?»
«Нет», – после некоторых колебаний ответил Читающий.
– Толку от тебя, – в сердцах бросил Хедин вслух.
Сокол сложил крылья и камнем рухнул туда, где возле кольца разваливающихся утёсов продолжалось сражение. 

* * *

Игнациус, достойный мессир Архимаг, осторожно приподнял голову. На него ещё сыпался дождь раскалённых обломков взорвавшейся скалы, совсем рядом полыхали заросли, словно политые чёрным земляным маслом.
К Динтре подоспела помощь. Шестеро воинов, каждый из которых, наверное, в одиночку справился бы со всей Гильдией боевых магов. Дракон, нечто вроде летучей змеи, только без крыльев, жуткий серый спрут, и трое более привычного вида, человек, гном и эльф.
Последнее, что успел разглядеть Игнациус, прежде чем ему пришлось убраться из пещеры – Динтра, стоящий на одном колене, на лице пот смешивается с кровью, голубой меч летает из стороны в сторону, словно отбивая невидимые выпады; а Салладорец с немыслимой быстротой успевает и осыпать противника градом заклятий (мессир Архимаг не успевал расшифровать и четверти их), и с поистине несказанным мастерством резать всё новых и новых пленников. Эвенгар ещё оставался в человеческом облике, однако левая сторона груди и плечо чудовищно раздулись, под кожей словно что-то ворочалось.
Великолепно, мессир Архимаг, просто замечательно. Лучшего и желать нельзя. Ещё немного, ещё чуть-чуть… и ловушка сработает. А до этого срока лучше всего не высовываться и не попадаться никому на глаза. Артефакты при тебе, и это – лучшая гарантия того, что уж ноги-то ты отсюда унести всяко успеешь.
…Появившиеся шестеро соратников Динтры набросились на Эвенгара разом, со всех сторон, не тратя времени на всякие глупости вроде переговоров или хотя бы предложений сдаться. Вокруг салладорского мага замелькало нечто вроде крутящегося смерча тёмных листьев, над головой нависла туча, потянувшаяся к голове чародея десятками тонких извивающихся щупалец, дракон плюнул в мятежника тонкой нитью огня – Игнациусу стало дурно от одной волны, распространявшейся вокруг этого не слишком опасного или впечатляющего на первый взгляд чародейства.
Эльф растянул лук до плеча, выпустив звенящую стрелу с густо покрытыми рунами древком, в полёте обернувшуюся многоглавой змеёй.
Гном вперёд не лез, быстро расставил бронзовую треногу и, не обращая внимания на царящий вокруг хаос, принялся смешивать на небольшом круглом столике какие-то снадобья.
Человек же просто извлек из ножен меч, встряхнулся, поправляя щит, и бросился на подмогу к самому Динтре.
Салладорец громко захохотал – Игнациус с ужасом понял, что смеётся эвиальский чародей совершенно искренне, с наслаждением, смакуя каждый миг сражения. Из бездны взмывали шары, вереницами падали на жертвенник, раскрывались, обращая каменную площадку в жуткую мешанину плоти, конечностей, рук, лап, ног, клешней, щупалец и тому подобного. Кто-то оседал мешком и оставался лежать, кому-то хватало сил и ярости броситься на мучителя – но конец всех ждал один. Взмах чёрного кинжала и поток жизненной силы, вырывающейся из вспоротого горла.
Иные шары валились на противников Эвенгара; заключённые в них создания бились от ужаса, кидались на стены, корчились, закрывая лица руками (те, у кого имелось и то, и другое). Здесь ждала участь ничем не лучше, чем у гибнущих на алтаре: призрачные сферы взрывались, охваченные огнём существа, повинуясь какому-то заклятью, яростно бросались на соратников Динтры, тратя последние мгновения своего существования на тщетные попытки пробить их защиту.
Отступая перед натиском незримого, Динтра и пришедший ему на помощь воин в воронёных доспехах оказались на самом краю пропасти. Дракон и летучий змей бросились им на выручку, и тут один из шаров врезался прямо в змея. Вспышка, дым, разлетающиеся брызги пламени; заключённое в сфере существо, напоминавшее громадного шестилапого пса, вцепилось в шею змея многозубой пастью. Оно уже горело само, пылала шерсть, с лап валилась пылающая плоть, однако огонь перекинулся и на соратника Динтры.
Радужный змей и пёс вместе рухнули, на содрогающийся, трескающийся пол пещеры. Существо из шара сгорело без остатка, не оставив даже обугленных костей; змей, покрытый собственной кровью и копотью, попытался взлететь, зашипел-засвистел, корчась от боли, и, конвульсивно дёрнувшись, пополз к гному с бронзовой треногой. Салладорец вновь захохотал.

* * *

В опрокинутой пирамиде явно творилось что-то неладное; на верхних ярусах до сих пор полыхал драконий огонь, полыхал весело, не собираясь гаснуть, пожирая развалины боевых башен и колоннад. Однако затихали и глубины, в отряд Клары и кружащих драконов уже не летел сплошной поток молний, смешанных с огнешарами или ледяными копьями.
Золотой дракон скрылся в серых тучах. Неправдоподобная ночь истаивала, но в горячке боя этого никто не заметил. Бельт опустился на одно колено, склонил голову, подняв сцепленные руки, словно воздавая последние почести скрывшейся сущности.
– Великий Дух, – прошептала Ниакрис, провожая золотого дракона взглядом.
– Вы его знали, – резко повернулась к ним Клара. На Сфайрата-Аветуса она старалась не смотреть.
– Знали, – глухо подтвердил Бельт. – В иной жизни, прожитой в иных мирах. В других личинах. С другой памятью, от которой остались лишь туман да пережитая боль.
– Достаточно, – резко бросил Фесс. – Кто-то сражается с хозяевами этого милого местечка, помимо нас. И притом очень хорошо. Окажем ли мы помощь этим нежданным союзникам – или пойдём дальше, вглубь?
– Ты никуда не пойдёшь… – начала было Клара, однако некромант рассмеялся ей прямо в лицо, не смотря на недовольную гримасу Сфайрата. Аэсоннэ предупредительно заворчала, показывая боевой чародейке внушительные клыки.
– Не стоит, Клара, – покачал головой некромант. – Мы оба явились сюда с одной целью. Вот только пути к ней совершенно разные. Мне больше не нужны эти Мечи. Я ошибался, уповая на них. Надеяться можно только на себя. Мы сами – страшное оружие, превыше всех и всяческих артефактов. И разве ты не понимаешь, что спускаться по этой лестнице ты можешь бесконечно? Или у тебя хватит смелости броситься в провал? Или надеешься, что здесь сработает заклятье левитации? Эта пирамида не имеет дна, Клара. Там, внизу, – он ткнул пальцем, – только новые и новые этажи. Может, населённые, может, безлюдные. Это неважно. Главное – ты не достигнешь дна. А достигнув, ни чего не сможешь там сделать.
– Мечи… – начала Клара, однако Фесс уверенно перебил волшебницу:
– Мечи дают лишь то, что мы готовы им отдать сами. Тебе придётся броситься в пропасть, да и то без особой надежды, что попадёшь куда нужно.
– А ты? – зло сощурилась Клара. – Ты, мальчишка, сумеешь оказаться именно там, где надо? И сделать то, что требуется?
– Да, – спокойно кивнул Фесс. – Мы окажемся. Вот вместе с ней. 
Аэсоннэ склонила изящную шею, выразительно взглянула янтарными глазищами прямо в лицо Кларе, и чародейка невольно попятилась.
– Тогда я пойду с тобой, – решила волшебница.
– Нет. Тебе придётся прикрывать нас. Потому что, чувствую, та битва, – Фесс кивнул в сторону кипящего пламенем облака над южной стороной опрокинутой пирамиды, – рано или поздно закончится. Сильно подозреваю, тому, кто бы в ней ни победил, наше самоуправство придётся не по вкусу. Вроде того, как тебе не пришлось по вкусу моё.
– Ерунда! – вспылила Клара, однако Сфайрат осторожно коснулся её плеча.
– Некромант прав.
Чародейка отдёрнулась, чуть ли не отскочила. Теперь её разъярённый взгляд впился в дракона-Аветуса.
– Ты, ты, ты… – прошипела она, не находя слов.
…Остальные драконы садились поблизости, только жадные до боя Менгли, Флейвелл и Редрон заливали пламенем ярусы пониже. Смысла это особого не имело – если пирамида и впрямь уходит в бесконечность.
Сфайрат и Клара заспорили вполголоса, взгляд волшебницы метал молнии; дракон же говорил мягко, спокойно, словно и не отличался никогда прескверным и вспыльчивым характером.
Безымянная осторожно помогла спуститься Рыси-неупокоенной; та двигалась безвольно, словно мягкая тряпичная кукла.
Спутники Клары, передовые ряды орков, изумлённо воззрились на странную пару.
– Ты нашла, что искала, Безымянная?
– Нет, – глухо ответило деревянное существо. – Здесь всё ещё слишком много порядка. Глубже, надо ещё глубже!
– Ну, за этим дело не станет, – заметил Чаргос, тоже опустившийся и принявший человеческий облик. – Только надо поспешить. Скоро силачи намнут друг другу бока и вспомнят о добыче полегче.
– Хотел бы я знать, кто там сражается… – обронила Тави.
– А тут и гадать нечего, – обернулся к ней предводитель крылатых Хранителей. – Бьётся тут один наш маг, прозвищем Эвенгар Салладорский. Давний прихвостень Западной Тьмы, как мы подозреваем…
– И не только, – вставил Фесс.
– И не только, – согласился дракон. – А вот его противники…
– Силой они не обделены, – заметила мельинская воительница.
– Но не те, что сражались на Боргильдовом поле, – вдруг произнесла Раина. – Не Молодые Боги. Не Ямерт и иже с ним.
Фесс наморщил лоб – в этом предмете он разбирался скверно. Но Чаргос слова Раины явно понял как следует.
– Надо идти дальше, вниз. Вернее, лететь. Нам, драконам. А вам, орки…
Зеленокожие удальцы капитана Уртханга не теряли времени даром – вышибли несколько ближайших дверей, зашарили по комнатам. Возвращались не с пустыми руками – местные обитатели знали толк в роскоши. Фесс поморщился, но останавливать орков не стал.
– А им надо уходить, – докончила за него Клара, повернувшись к мрачному Уртхангу. – Здесь нет чести, капитан. Ни чести, ни доблести. Только полчища безмозглых зомби. Сейчас нам повезло, мы получили передышку; надолго ли? Кицум… он поддержал меня, иначе наш щит просто бы смели. Отсюда надо уходить. Всем. Или наверх, к кораблям… или вниз. Храбрецам-оркам там точно делать нечего.
– Я не… – горячо заспорил было орочий капитан, однако его с поистине архипрелатским достоинством остановил отец Этлау:
– Сын мой.
– «Это кто ещё такой?» – громким шёпотом осведомилась Тави.
– Ты и твои воины уже совершили все подвиги, какие только может потребовать от вас орочья честь. Вы стянули на себя мертвяков, благодаря чему они и попали под истребительное драконье пламя. Ваша доблесть останется жить в веках, пока стоят Волчьи острова. Уйти сейчас, целыми и с добычей – не трусость, но мудрость…
Его речи прервал очередной раскат грома, опрокинутая пирамида содрогнулась, казалось, до самого недостижимого основания. Медленно раскалываясь на куски, окутанные облаками едкой каменной пыли, рушились скалы вокруг Утонувшего Краба, чуть не к самым небесам взметнулся гейзер, вода, смешанная с паром. Глубокий раскол пролёг по морскому дну, океан ринулся в проломину, добираясь до глубинных слоев. На восток и на запад устремились волны высотой с самый высокий из аркинских шпилей; они натворят немало бед, достигнув суши.
Споры пресеклись. Замерев, все смотрели на медленно поднимающееся облако дыма и пара, совершенно скрывшее южную оконечность острова. В ход там шла магия, не сопоставимая с той, какой владели та же Клара или Фесс.
Разумеется, если не брать в расчёт Алмазный и Деревянный Мечи.

* * *

Познавший Тьму давно разучился испытывать настоящий страх. Даже оказавшись вместе с Ракотом и Гелеррой в замке-западне, он его не ощущал. Настоящего, подсердечного страха, когда перехватывает горло и подгибаются ноги, как бы ты ни пытался выпрямиться.
Сейчас Новый Бог, один из двух некоронованных владык безбрежного Упорядоченного, испытывал именно такой страх и ничего не мог с собой поделать. Хаген и лучшие из подмастерьев едва держались всемером против какого-то смертного мага, медленно отступали, отбиваясь, как могли, да так, что рана на теле Эвиала становилась всё глубже.
Они пытались отрезать мятежного чародея от заполненной Древними сущностями пропасти – напрасно, он не поддался на уловки. Пытались опрокинуть грубой силой – чародей выставлял непробиваемые щиты, ловко отводил заклятья, подставлял под них шары с пленниками. От каменного свода пещеры уже давно ничего не осталось, трескались, крошились и рушились окрестные скалы, пылали деревья, в глубокие трещины врывалась вода. Разломы угрожающе потянулись к самой опрокинутой пирамиде.
Эвиальский чародей сражался мастерски. Да, он накачал себя до предела силой, жертвоприношения и магия крови – сильнейшее оружие; но к таким подмастерья Познавшего Тьму привыкли, они частенько сталкивались с «тёмными властелинами», не умевшими ничего, кроме как пытать и мучить угодивших им в руки несчастных. Тем же самым занимался и приснопамятный Бог Горы, когда ещё не служил Хедину и Ракоту.
Однако их сегодняшний противник умел и многое другое. Многое из того арсенала, что невольно заставляло Хедина вспомнить совсем уж далёкое прошлое, его первые столкновения с Поколением, войну, изгнание, возвращение и последующее восстание, приведшее их вместе с Ракотом на свитые из терновых ветвей «троны Упорядоченного».
Заклятья из арсенала Истинных Магов. Да, упрощённые, да, приниженные; но в сочетании с магией крови в руках смертного чародея они сделались поистине убийственными.
Пора вступать в дело самому Познавшему Тьму. Мятежник теснит его Ученика и подмастерьев, явно прорываясь к жерлу опрокинутой пирамиды. Раз ему туда нужно – то он не пройдёт. Сокол молнией метнулся вниз.
И одновременно:
– Ко мне, брат, ко мне!
Они должны покончить с мятежником, пока обезумевшая магия не расколола пополам весь Эвиал.
Новый Бог не разменивался на молнии и пламя. Заслужил ли смерть местный чародей – решат они с Ракотом, когда кончится вся эта история. Поэтому всё, что требуется, – разорвать его связь со впитанными кровью и силой, за шиворот вытащить из этого места, отправив под надёжной охраной, скажем, в тот замок, где он, Хедин, принимал особо важных гостей.
Ветер стонал, рассекаемый коричневыми крыльями. Сокол стремглав мчался к земле, обгоняя самые бешеные ураганы. Почти задевая камни концами длинных маховых перьев, очертил короткую петлю вокруг напиравшего на его подмастерьев мага. Маневр этот не остался незамеченным – чародей незримым щитом, словно обычным, отбросил потрёпанного дракона, глубоко посаженные агатовые глаза впились в новоприбывшего.
Да, ты хорош, ты очень силён, с невольным уважением подумал Хедин. Ты стал бы отличным подмастерьем, достойным водить мои полки – не встань ты на сторону моих врагов. Впрочем, ещё ничего не потеряно.
Вверх! Отвесно вверх! Подсекая, словно рыбак добычу!..
Незримая петля рванула чародея, отрывая от земли, вздёрнув разом на добрые полсотни локтей. Маг яростно взвыл, больше от досады и гнева, чем от боли; завертелся, забился, словно ёрш на крючке.
Сокол что было сил работал крыльями, пробивая воздушные барьеры, устремляясь вверх, только вверх, к звездным сферам. Необычная и неожиданная тяжесть добычи тянула обратно, к земле, но нет, нельзя, вперёд, лишь вперёд, и тогда…
Бьющийся на незримой лесе чародей сунул правую руку прямо в раскрытую чудовищную рану на левом предплечье. Чёрное, смешанное с красным – прямо перед ним начерталась какая-то руна, древняя, злая и мощная; её извивы, словно паук, вцепились в удавку – и заклятье Познавшего Тьму лопнуло, да так, что сокол закувыркался, едва выправив полёт.
Его освободившийся противник камнем рухнул вниз, однако в последний момент успел сотворить нечто вроде воздушной перины. Во всяком случае, на обугленную и почерневшую землю Утонувшего Краба его ноги ступили мягко, словно и не падал он с нескольких сотен локтей.
Оторопевшие подмастерья попятились. Один Хаген – доспехи прожжены в нескольких местах, словно холщовая рубаха – непреклонно шагнул к нему. Голубой меч занесён, лезвие сияет девственно-злой чистотой.
Последний настоящий Ученик последнего настоящего Мага даже не помышлял об отступлении.
Сокол издал яростный клёкот. Расправил крылья, закладывая крутой вираж, камнем обрушился вниз; Хедин успел заметить в воздетой руке мятежника странный предмет, словно составленный из чёрных кубиков, по граням меж ними проворно сновали алые змейки – и с маху налетел на соткавшуюся из ничего прямо перед ним стену.
Заклятье было сплетено идеально. Молниеносно, скрытно, неотразимо; так, что не перехватишь и не разнимешь на составляющие. Конечно, серьёзно ранить или потрясти Нового Бога было не так просто; но эвиальский чародей благоразумно не собирался нападать, ограничиваясь обороной; и очень разумно, потому что…
– Держись, брат! – загремел Ракот. Он появился прямо на земле, среди дыма и пламени, против обыкновения, не на своём любимом летучем чёрном вепре.
Следом за ним из раскрывшегося портала двинулись стройные ряды рыцарей в белой броне – Орден Прекрасной Дамы, его лучшие из лучших.
Мятежный чародей издевательски захохотал. Правда, это больше походило на смех сумасшедшего, пляшущего с горящим факелом на груде бочек с горючим маслом.
Ракот бросил короткий взгляд на Хагена, угрюмо сдвинул брови, поудобнее перехватил клинок и шагнул наперерез врагу.

* * *

«Прекрасно, прекрасно, ничего лучше и не может быть. – Игнациус мысленно потирал руки и промокал честный трудовой пот. – Осталось совсем немного. Они не могут не явиться. Не могут не услыхать, не могут не почуять призыв. А потом…»
Конечно, уцелеть и остаться невредимым в таком хаосе непросто даже для Архимага Долины. Тем более когда требуется не просто уцелеть, а и держать в полной боевой готовности давным-давно заготовленные заклятья. Но он выдержит. День Гнева будет отомщён. День Гнева. И не только.

* * *

«Как же я вас всех ненавижу, – билась одна-единственная мысль. Сильвия прекрасно чувствовала Игнациуса – спасибо крови отца – Хозяина Ливней. Ишь, затаился, мразь. Ничего, на твои-то благородные седины мой дождик прольётся прежде всего. Дай только срок. Пусть здесь соберутся все, все, все!.. и тогда я затоплю всю эту пирамиду, залью бездну – пусть горит без огня, пусть растворяется без остатка. Ненавижу вас всех!..»

* * *

Фесс и остальные со всевозрастающим изумлением взирали на разворачивающуюся битву. Некромант чуть не упал, вроде бы узнавая в противниках Эвенгара старых знакомых – Эвенстайна и Бахмута. Нет, внешне они стали другими, что и неудивительно; но всё-таки сходства обнаруживалось куда больше.
Что ж, красиво, сильно, зло. Решительно. Да только куда вам против Салладорца, не умеете вы ненавидеть так, как он. Триста лет в каменном гробу – это не шутка. Вот и раскидывает он вас, как котят, несмотря на всю вашу силу. И рыцари в белом тут не помогут – надо не просто «желать победы» и даже не драться за собственную жизнь – нужно рваться из жил, чтобы стереть этого гада с лица земли, выдрать из-под кожи кости раздробленного черепа, просто потому, что только так можно дать выход неистовой ярости. У Салладорца такая ярость есть. Мир для него – абсолютное зло, каждый миг существования неба, земли, моря и воздуха Эвенгару оскорбителен. Если не встретить эту ярость своей собственной – он вас сметёт. Пусть вы стократ более умелы и изощрены в плетении заковыристых заклинаний.
Некромант чувствовал всё это. Неистовство Салладорца. Растерянность тех, кто пытался его остановить. И недоумение двух действительно могущественных сущностей, появившихся на сцене последними.
Разумеется, Фесс видел их не простым зрением. Они уже успели спуститься довольно глубоко, южную часть опрокинутой пирамиды заполнило дымом. Битва смешала и спутала все магические потоки, и защитники Утонувшего Краба предпочли попрятаться, нежели рисковать, навлекая на себя ответный пламень драконов.
Но всё-таки настоящих противников у Эвенгара теперь оказалось двое. Салладорец вертелся волчком, заклятья так и сыпались, перемежаясь с чем-то, очень напоминающим некроманту жертвоприношения. Во всяком случае, во время кошачьего гримуара в Скавелле Фесс чувствовал нечто подобное.
Что ж, противники, похоже, надолго занялись друг другом. Пора идти дальше и, да простится мне эта банальность, «исполнять свой долг», подумалось некроманту. Вне…
– Смотрите, там, там! – истошно выкрикнула вдруг зоркая Тави.
Ниакрис скрипнула зубами, Раина спокойно и гордо вздёрнула подбородок, Бельт побледнел, прищурился и что-то быстро забормотал себе под нос; Безымянная с Рысью-неупокоенной остались, как и положено, бесстрастно-невозмутимы, а преподобный отец Этлау с хрипом схватился за грудь, зашатался, однако сумел выпрямиться сам, прежде чем Фесс успел поддержать его под руку. Бывший инквизитор перхал и заходился кашлем, однако глаза его горели так, что ясно было – вот он-то ненавидит врага как положено.
Восточный горизонт, откуда следовало накатываться ночи, резко посветлел, золотисто-шафранное зарево, казалось, предвосхищает новый рассвет. Однако оно разгоралось не вдоль всего края неба, лишь в самой его середине; сонм облаков устремился вперёд, послушно выстраиваясь исполинско-триумфальной аркой. Оттуда, из-под арки, пролился яркий, режущий свет, идеально-белый, терзавший глаза, чуть не выжигавший их; из снежно-девственного сияния возникла алая капля, так напоминавшая кровь. Словно крошечный лоскут пламени, она затрепетала посреди неба, стремительно приближаясь и волоча за собой длинные, множественные шлейфы призрачного пламени.
Отец Этлау обеими руками придерживал веки, не давая им закрываться. Его шатало, из глаз градом лились слёзы, однако он не зажмуривался и не отворачивался.
– Спаситель-во-Гневе, – услыхал Фесс сипение преподобного. – Спаситель-во-Гневе, всемогущее что-то, услышь нас, спаси и оборони!
– Оборонить себя мы сможем только сами, – зло бросил ему некромант.
Орки скалились, иные отворачивались, закрываясь сгибом руки; но куда больше даже не подумали бросать оружие.
– Обороним, само собой, – рыкнул Уртханг, в свою очередь не сводя глаз со Спасителя. – Нам страшиться нечего. Говорят же, будто у нашего племени души и вовсе нету.
– Тогда вниз, – начал было Фесс, однако его прервало издевательское:
– Не думаю, что тебе стоит торопиться, некромант Неясыть.
Голос Эвенгара слышался невероятно чётко, хотя самого Салладорца нигде поблизости не было видно.
Не обращая внимания на глумление Тёмного мага, Фесс коснулся шеи Аэсоннэ, её теплой и гибкой брони, скрывавшей перекатывающиеся мускулы.
Пора лететь, дочка. Вперёд и вниз, до самого конца. А если потребуется, то и дальше.
Спаситель стремительно приближался. Язычок дальнего пламени превратился в человеческую фигуру, облачённую в алое. Лик Спасителя каждый видел в мельчайших деталях, и Фесс невольно удивился – повергателя миров словно только что сунули головой в кузнечный горн, настолько обожжено и жутко казалось его лицо. Нет, любой, хоть раз взглянувший на иконы с Его образом, тотчас бы узнал небесного странника.
Обгорелый лик из скорбного сделался страшен. Спаситель шагал под облачным потолком по стремительно развёртывающейся прямо в воздухе золотой тропе, шёл быстрым упругим шагом воина, а не погружённого в молитвенные раздумья пилигрима.
Алая накидка трепетала за плечами, словно боевой стяг.

* * *

– Ответил-таки! – проревел Ракот, потрясая чёрным клинком. – Надо ж, а то я уж думал – опять струсишь!
Схватка с мятежным чародеем на миг утихла. Названые братья не успели как следует взяться за него, а уже появился враг куда серьёзнее.
– Хаген, сможете его сдержать? Не одолеть, только сдержать?
– Сможем, учитель, – услыхал коричневопёрый сокол голос хединсейского тана.
– Нам, похоже, придётся заняться кое-чем другим. – Хедин желчно и ядовито усмехнулся. Смеялся он сам над собой – никогда не верил Ракоту, что сущность, подобная Спасителю, явится на открытый поединок, ан вот ведь как оно вышло…
– Учитель, мы не отступим. Как тогда, в Храме. В столице Видрира.
– Я знаю, Хаген, – а что тут ещё скажешь? – На тебя надежда, Читающий.
«Всегда готов к услугам», – равнодушно отозвался тот. Ничего не страшится, что и неудивительно: вот уж у кого души точно нет и никогда не имелось.
…Обычно Ракот избегал нематериальности, развоплощений, бесплотья. Слишком уж сильно и живо, несмотря на протёкшие столетия, это напоминало о жутких временах его собственного заточения на Дне Миров. Черноволосый воин в тёмной броне предпочитал клинок хитроумным заклятьям, вольно или невольно ограничивая себя. Но – не сегодня. Он уже попробовал остановить Спасителя «обычным образом», пытаясь представить, как действовал бы на его месте многомудрый Хедин или как он сам стал бы сражаться с могущественным, но диким колдуном, каких немало попадалось на его пути.
Ракот видел взметнувшегося ввысь коричневокрылого сокола – Хедин спешил на подмогу. Далеко внизу остались подмастерья, Хаген, рыцари Прекрасной Дамы – их битве придётся подождать, как ни печально. Новым Богам предстояло схватиться со Спасителем. Явившимся, куда позвали. Ответившим на вызов.
Владыка Тьмы чувствовал – его враг изменился. Жертва тех двоих, не разжавших объятий до самого конца, нанесла Спасителю куда более глубокую рану, чем все атаки Ракота.
Отлично. Как не преминул бы посоветовать Хедин, используем открывшуюся слабость. Словно он, Владыка Тьмы, хотя и бывший, этого не понимает!
– Спасибо, что пришёл! – Могучий глас Ракота пронёсся над Эвиалом, от горизонта до горизонта, за ставляя вздыматься волны и в ужасе разлетаться облака. Далеко на севере трескались вечные ледяные поля, на юге смерчи сшибались друг с другом, сойдя с века ми исхоженных троп. – Честь и слово тебе не чужды, так?
…Нет, чужды, вдруг подумал Ракот. Я произношу пустые слова. Я хочу верить, что мой враг, как и я, блюдёт вежество поединка. Но я же знаю – он есть пустота, обманка, тлен, мигающий болотный огонёк, заманивающий путника в глубь трясины. Как такой может уважать священные правила единоборства, почитающиеся таковыми среди самых диких и кровожадных племён?
Как поступил бы сейчас Хедин?.. Или, может, лучше – как поступить сейчас Ракоту, Владыке Тьмы, отнюдь не бывшему, Ракоту Восставшему, обращавшемуся и зажигавшему словом миллионные массы тех, кто верил ему и шёл ради него на смерть?.. Ради него и вместе с ним, потому что Восставший никогда не бежал от боя, никогда не прятался в высоких крепостях и не окружал себя многочисленной стражей.
– Осторожно, брат. – Хедин, в отличие от Ракота, говорил так, что его слышал один лишь Владыка Тьмы. – Эвиал не выдерживает тяжести Спасителя. Кости земли начинают трещать, не чувствуешь?
Ракот не ответил. За плечами Спасителя дерзкой насмешкой развевался красный плащ, такой же, как и боевое одеяние Владыки Тьмы.
…Осторожно, брат! – можно подумать, он слепо бросится на этого Спасителя.
…Про тебя говорят, что ты умираешь в каждом мире, куда нисходишь в первый раз. Умираешь в человеческом обличье мучительной и позорной смертью, оставив священные книги, последователей, готовых на всё, свою «церковь» – словно бросаешь якорь, чтобы много веков спустя вернуться – и забрать законную добычу. Говорят, что ты даришь надежду, что ты спасаешь души от «ужаса посмертия». Но ты оставляешь за собой лишь пустыню. Мы считаем это самым настоящим злом, и встать против тебя требует не только долг стражей Упорядоченного, но и наша собственная совесть, совесть Истинных Магов, унаследованная Новыми Богами.
Да, ты мучился и страдал. Зная, что это – не настоящая смерть. Может, твоё человеческое воплощение действительно корчилось от боли и ужаса – ты, настоящий, смотрел на происходящее с усмешкой. Ведь это всё понарошку. Что за смерть, за которой приходит «чудо воскрешения»? За тобой – только ложь.
Сейчас Ракоту казалось, что он видит Спасителя словно со всех сторон, множеством глаз. Золотая тропа развёртывается, чуть наклоняясь к земле, человеческая фигурка в алом плаще шагает быстро и упруго, готовая к бою.
Ты, свободнотекущая магия, великая кровь Упорядоченного, дающая жизнь всему под бесчисленными звёздами! Вы, хрустальные сферы небес, приводимые в движение её током, вы, луны и светила, всё, что создано в единый миг великим и непостижимым разумом предвечного Творца, всё, окружающее человека, – дайте мне силу встретить смерть – смертью и пламя – пламенем.
Ракот сейчас ощущал за плечами неисчислимые сонмы миров. Восторг ярился испепеляющим огнём, Владыка Тьмы знал, что острие его удара пронзит любые магические барьеры. О Хедине он не думал.
…Спаситель. Неведомый, непонятный, поддерживаемый невесть какими силами. Непобедимый. Очень хочется сказать с иронией – «непобедимый ли?», но последнее «ли?» как-то не выговаривается. Враг, чью броню не пробить никакими заклятьями. Нет, нет, этого не может быть. Стоит лишь напрячь память, спросить Читающего, вспомнить соответствующие разделы… Они плохо готовились к этому бою, яростно корил себя Познавший Тьму. Надо было не пытаться распутать хитросплетения заговора Дальних – в конце концов пусть бы плели себе и дальше – а искать средство для победы над Спасителем, искать, приложив к этому все силы. Перетряхнуть прах забытых храмов, зарыться в наследства одиноких пророков – мы слишком увлеклись повседневным, мы мало разрабатывали новых заклятий и чар, уповая на старый багаж да на божественную мощь. А в столкновении с другим богом её-то и не хватило.
Неназываемый страшен, и его надо сдерживать. Но нельзя было забывать о Спасителе. Они, вернее он, Хедин, Познавший Тьму, не имел на это права, раз уж Ракот только и знал, что играться в образе черноволосого и голубоглазого воителя.
Заклятье! Всё дело в нём. Правильно подобрать слова, компоненты, направления, учесть множество сил, великих и малых, действующих в Упорядоченном. Как к любому замку можно подобрать ключ, так и против любого врага можно найти действенное заклинание, не сомневался Хедин.
Заклятье. Так просто – и так сложно. Ум, вот что требовалось, чтобы победить. Ум, хладнокровие, здравый расчёт. На кажущуюся непостижимой тайну не бросаются с бещеным рёвом, размахивая клинком.
…А Ракот лезет на рожон, забыв обо всём. Разве так можно?
Вот и сейчас. Ну что за наивность, что за ребячество?! Спаситель, приходится признать, велик, могущественен и непонятен. На непонятное не кидаются с клинком наголо. Его атакуют сперва в тиши кабинета, тщательно продумав соответствующий план. Или, раз уж пришлось до срока сойтись на поле боя, – каскадами заклинаний, всей мощью хитроумной магии Упорядоченного. Иначе они проиграют.
Непонятно, что задумал Ракот. Скорее всего – ничего. К сожалению. Взъярился, глаза заткало красным – и он ринулся в бой, забывая обо всём. Сейчас Спаситель его отбросит, и…
– Осторожно, брат! – вороном каркнул Хедин. – Закон…
Он хотел напомнить забывшемуся брату о Равновесии. Но – не успел.
Ракот стянул в тончайшую нить всю силу, что текла сквозь Эвиал, или же огибала его – там, где ещё сохранилась чёрная броня некогда закрытого мира. Тоньше волоса, тоньше наимельчайшей тварной частицы – его оружие ударило неотразимо, навылет пронзив грудь Спасителя и обращая в облака золотого пепла развернувшуюся тропу у того за спиной.
За всех, обманутых, растративших жизни на молитвы и послушание. За всех, кто мог стать героем, созидателем, воином или капитаном, открывателем новых земель, кто дерзнул бросить вызов косному бытию – и не стал, разменявшись на обещание «награды в посмертии», «воздаяния за порогом бытия». Ничего там нет, за этим порогом. Серая пустота, мелькали яростные мысли. Пустота, и её не заполнишь чужой верой, даже самой искренней и истовой.
И я ударяю, я атакую, забыв о законах и Весах. Ответ – на мне. Я приму то, чему суждено обрушиться, но не смиренно, а буду драться вплоть до ногтей и зубов. Драться, перестав быть богом, магом, оставаясь лишь человеком; до тех пор, пока не лопнут перенапрягшиеся мышцы и не выгорят глаза.
Драться, так же, как дерётся сейчас статный воин в чёрных доспехах с вычеканенным на груди царственным змеем, коронованным василиском. Напирая плечом, он с усилием продирается сквозь плотную пелену серого тумана, холодного, словно яд самой смерти. Ракот не знает этого воина, никогда его не видел – но чувствует текущую по жилам того силу, выжигающую изнутри; осталось совсем недолго, и уже от него, Владыки Тьмы, во многом зависит, упадёт воин ничком в стылом море злой мглы – или пробьётся к нему, Ракоту – подобно тому, как пробивались некогда те, кому он протягивал руку.
Названый брат Ракота словно раздваивается, он второй замирает на вершине холма, поднявшегося над волнами серого моря – сквозь муть, пригнувшись и выставив плечо, пробивается воин со знаком василиска.
И в тот самый момент, когда он-первый ринулся на Спасителя, дав волю бушующей ненависти и испепеляющей жажде жизни, он-второй там, на холме, просто протянул руку бредущему сквозь мглу воину. Не дотянулся – но человек вскинул голову, слово почувствовав что-то. Поникшие было плечи распрямились, он налёг на незримую преграду, шаги сделались твёрже, шире и увереннее. Ракот улыбнулся.
Ты придёшь ко мне. И тогда мы поговорим. Никогда, с самого мига освобождения, когда брат Хедин сокрушил мою темницу, я не испытывал ничего подобного.
Не знаю, кто ты, боюсь поверить – но, если мы переживём этот бой…
Как странно – даже будучи Новым Богом, я не мог оказаться разом в двух разных местах. До этого момента.
…Момента, когда я наконец-то вцеплюсь в глотку этой сволочи, оставляющей после себя исполинские кладбища, разумеется, ради исключительно лишь «спасения заблудших»!..
…От удара Владыки Тьмы в ужасе взвыли ветра, море под ними расступилось, оголяя черно-коричневое дно, ещё стоявшие скалы Утонувшего Краба затряслись, обрушиваясь грудами праха. Серые облака сдуло в единый миг, по небесной голубизне расплывалась злобного вида тёмная клякса.
Спаситель остановился. Пошатнулся, схватившись за «пробитую навылет грудь». Закашлялся.
– Оставь его! Он мой! – проревел Ракот, обращаясь к Хедину. – Это поединок!
…Что он делает, брат мой, что он делает?!
Я побеждаю, не знаю, как, но побеждаю, беру верх, Спаситель уже дрогнул!.. 
Познавший Тьму не удостоил брата ответом.
Коричневокрылый сокол налетел, пронесясь над самой головой странника в алом, за выставленными когтями тянулся длинный шлейф искр, плоть Эвиала рвалась и расходилась, открывая жуткий провал – темнота, холод и ветер, засасывающий всё в ненасытную утробу.
Спаситель пошатнулся. Золотая тропа исчезла, лишь под его стоптанными сандалиями остался крошечный огрызок, однако вот и он рассыпался тонкой, мигом исчезнувшей в провале пылью.
Фигура в алом плаще зависла в воздухе – ткань трещала, срываясь с худых плеч, чёрная щель в теле Эвиала распахивалась всё шире, и теперь уже предостерегающе крикнул Ракот, оставаясь невоплощённым его названый брат не хотел рисковать повторными ударами, но нанесённая миру рана раскрывается, и уже рушатся дальние хребты на соседних островах, море в слепой ярости бросается на берега, оживают огненос-ные горы, извергая потоки лавы. Теряются жизни, как и всегда случается при таких катаклизмах.
Первыми гибли корабли, застигнутые исполинскими волнами, заливало приморские деревушки и портовые города, неблагоразумно возведённые поселения возле древних вулканов стремительно пустели, а дома разваливались и вспыхивали, сжатые в испепеляющих объятиях наплывающей лавы.
Спаситель медленно, словно въявь преодолевая напор ураганного ветра, выпрямился, опираясь прямо на воздух. Ни в каких «лестницах» и «тропах» Он, конечно же, не нуждался – или нуждался в иной ипостаси.
Алый плащ намок и лип к телу – из вроде как пробитой насквозь груди пролилась кровь. Да, оружие Новых Богов получило власть над Ним – вот только хватит ли его мощи, чтобы довершить начатое?
В руках Спасителя серебряным блеском засияла перечёркнутая стрела. Он высоко вскинул её, и небо содрогнулось.
Низкий, непередаваемо грозный зов прокатился по Эвиалу, зов без единого понятного живым слова. Губы Спасителя оставались плотно сжаты – но зов достиг слуха всех без исключения обитателей мира, неважно, разумных или нет, смертных или бессмертных.
Коричневый сокол яростно заклекотал, намереваясь вновь броситься на врага, – щель затягивалась, плоть Эвиала вновь становилась единым целым.
– Нет, брат, нет! На сей раз Ракот успел.
«Он поднимает мёртвых», – услыхали названые братья равнодушный голос Читающего.
– И собирает живых, – едва вымолвил Владыка Тьмы.
Под ними кипело море – отовсюду, когда б ни погибли здесь корабли, к Спасителю по воде, аки посуху, шествовали первые вереницы мертвецов. Не скелетами или зомби – нет, такими, какими были перед самой гибелью. Но глаза – пусты, сердца не бьются и нет дыхания. А там, где они поднялись на поверхность моря, вода начинала кипеть, вспучиваясь множеством пузырей и извергая облака пара.
Начинался великий марш мёртвых, во всех подробностях описанный в священном предании. Эвиал обошёлся без предсказанного мора, но в конце дороги оказывалось всё равно то же самое.

* * *

Битва на Утонувшем Крабе разгоралась с новой силой. Салладорец теснил противников, мятежный маг упрямо и настойчиво пробивался к опрокинутой пирамиде – а Фесс, Клара и остальные по-прежнему бездействовали. Некромант почувствовал, как Эвенгар прибег к силе Аркинского Ключа, отбросив врага, но не уничтожив. А потом начало раскрываться небо, появился Спаситель – и, казалось, теперь уж вовсе не до драки, когда вокруг рушатся скалы, а морские волны вот-вот перехлестнут через кольцо окраинных пирамид на границе самой бездны.
Но даже среди всеобщего хаоса и разрушения шаги Салладорца отдавались по всему обречённому острову; Фесс ощущал угрюмую и упорную ненависть Эвенгара, направленную на него и только на него. Остальные Тёмного мага не интересовали, только он, некромант Неясыть. Ещё немного – и великий чародей окажется совсем рядом. А судя по тому, как он отбивался от поистине грозных противников, бой этот не сулил Фессу ничего хорошего. Вдобавок оживала сама бездна. Опрокинутая пирамида, несмотря на дым и драконье пламя, охватившее верхние ярусы, не собиралась сдаваться. Её обитатели явно не читали Священного Писания, отнюдь не падали ниц и не молили в последний миг Спасителя о прощении. Вместо этого они вновь избрали своей целью отряд Клары – только на сей раз рядом с ней не оказалось никого, кто подставил бы плечо, поддержав её отпорный щит…
Совсем рядом взорвался первый огнешар, и двое орков рухнули вниз, объятые пламенем – молча, как и положено воинам.
Что делать? Вниз? Наверх? Снизу, всё усиливаясь, бьют и бьют по отряду невидимые маги-стрелки; наверху – Салладорец, а ещё выше со Спасителем схватились такие силы, что смертным только и остаётся убираться подобру-поздорову с их дороги.
Куда уходить? А если внутрь? В казематы самой опрокинутой пирамиды, защититься хотя бы от убийственного ливня стихийной магии.
– Шевелись! – рявкнул Уртханг. – Покуда без ног не остались!
Внутрь. Нет, это не для него, подумал Фесс. Салладорец всё ближе, а он, Кэр Лаэда, явился сюда не для того, чтобы тягаться с Эвенгаром. Не он его главная цель.
Некромант коротко взглянул на Аэсоннэ, и драконица, поняв его без слов, кивнула.
«Да, папа. Увлечём его за нами, на такую глубину, где всё сделается своей противоположностью…»
– Смотрите, смотрите! – выкрикнула вдруг Эйтери. Маленькая чародейка народа гномов с ужасол смотрела на Безымянную и неупокоенную Рысь.
Ещё совсем недавно незрячие глаза Рыси открылись. Запрокинув голову, она смотрела вверх, туда, где неподвижно зависла фигура Спасителя в алом плаще. Оттолкнув стоявшую у неё на дороге гному, полуэльфийка решительно зашагала к соседней лестнице; наделенный в неё огнешар поспешно и трусливо отвернул, взорвался, ударившись о стену, не дерзая причинить ей вред.
– Рысь! Нет! – Фесс сам не слышал своего голоса.
– Куда? – заорала из укрытия Клара, но некромант уже бросился наперерез мерно шагающему телу.
Кукла Спасителя. Ничего не понимающая и не видящая, кроме лишь Него.
Дальнейшее заняло лишь доли мгновения. Не сдержавшись, Фесс вцепился Рыси в плечо – и отдёрнулся. Холод камня, монолит скалы.
– Не так, не так! – выкрикнула Безымянная, кинувшись следом.
Лесной голем с разбегу оттолкнулась от стены, бросилась на мерно шагающую и ничего вокруг себя не видящую Рысь, потащила её к краю бездны. Неупокоенная задёргалась, словно тряпичный болванчик на нитке, но Безымянной хватило лишь доли мгновения. Крепко сжимая сестру-близнеца в объятиях, она оттолкнулась от каменного парапета, на секунду зависла – и низринулась вниз.
Нет, не на следующий ярус и даже не на послеследующий. Опровергая все законы природы, две плотно сцепившихся фигурки падали прямо к сердцу бездны, словно указывая путь остальным.
Аэсоннэ возникла рядом, жемчужная шея выгнута – юная драконица готова к последнему полёту.
Что-то прорычал Чаргос, тёмно-бордовое чешуйчатое тело напряглось; Фесс ощутил себя верхом на Рыси, Аэсоннэ торжествующе взревела и отвесно бросилась вниз, уже в полёте ловко увернувшись от ветвистой молнии.
Следом за ними ринулись Чаргос, Флейвелл, Вайесс и остальные драконы. Все – за исключением Сфайрата.
Он, в облике Аветуса, так и остался подле Клары Хюммель.
А она, стоя возле узкой бойницы, вдруг ощутила, что руки её сами собой потащили из ножен Алмазный и Деревянный Мечи. 

* * *

Подмастерья Хедина и Хаген вместе с рыцарями Прекрасной Дамы старались не отставать от Салладорца – а тот ринулся в достойный титана прыжок по огромной дуге с одного края опрокинутой пирамиды на другой. Они видели, куда тот нацелился, – туда, где, спасаясь от смерча истребительных заклятий, зеленокожие орки поспешили укрыться в стенах самой пирамиды.
Снизу сразу по всем маршам двигались отряды зомби в ало-зелёном. – Спаситель оказался не властен над ними, маги Утонувшего Краба и подвластной ему Империи Клешней не зря корпели над выведением новых мертвяков.
Ещё в воздухе Салладорец что-то прокричал, прибегая к древней, как мир, практике произносимых заклинаний, – заполнивший пирамиду дым на глазах уплотнился, превращаясь в огромную крышку, наглухо закупорившую бездонный провал.
Рыцари в белой броне, сомкнув ряды, устремились навстречу одному из ало-зелёных отрядов; шеренги ошиблись, и тела в шипастых доспехах из панцирей морских чуд горохом покатились вниз. Иные провалились сквозь твердеющую завесу Салладорца, иные – так на ней и оставались. Жаль, что преграда не останавливала летящие снизу огнешары и молнии, для посылавших их барьер, наверное, оставался прозрачным.
Отряд Ордена играючи разбросал преградивших им дорогу зомби и, не задерживаясь, скрылся под серой крышкой. Их она отчего-то не задержала.
Что они почувствовали там, к чему прорывались? Во всяком случае, помогать взятым в кольцо оркам они явно не собирались.
Однако Салладорца интересовали явно не они. Невероятным прыжком мятежный маг очутился прямо напротив Клары Хюммель; чародейка бестрепетно шагнула ему навстречу.
Алмазный и Деревянный Мечи прочно и надёжно лежали в её руках, их острия со спокойной уверенностью смотрели прямо в грудь Эвенгару.
– Ты не пройдёшь, – на наречии Долины произнесла Клара, уверенная, что противник её поймёт.
Два клинка поднялись и скрестились, принимая позицию. От них исходила могучая, древняя сила, злая и кровожадная, заставлявшая туманиться рассудок. Однако первый же огнешар, пущенный в их сторону, разбился о невидимую преграду – Мечи признали новую хозяйку и, как могли, оберегали её.
Салладорец не ответил. Лицо его покрывали копоть и кровь, левое плечо и часть груди превратились в чудовищную опухоль, вздулись щека и шея, один глаз почти заплыл. Но зато второй полыхал таким пламенем, что Клара невольно пошатнулась.
Она почувствовала, как рядом с ней бесшумно появилась Ниакрис, одновременно – Тави и Раина; за правым плечом встала непокорная Шердрада.
– Ты не пройдёшь, – повторила Клара по-эбински, и на этот раз Салладорец не стал отмалчиваться.
…Серая удавка осталась бы незримой для всех, включая саму Клару, если б только не Мечи. Чародейка упала на одно колено в длинном выпаде, Алмазный Меч разрубил магическую петлю, набрасываемую на неё Эвенгаром, Деревянный ударил Тёмному магу в живот.
Прыгнула Ниакрис, на полсекунды отстала от неё Тави.
Салладорец уже не смеялся, его глаза бешено вращались в орбитах, руки мелькали так, что движения сливались. Раз – отлетела Тави, распростёршись на плитах, два – отброшена Ниакрис, три – зазвенел и согнулся наконечник копья Раины.
«Надеюсь, что Кэру хватит именно этих мгновений», – мимоходом подумала Клара, разом прикрывая друзей и бросаясь в новую атаку. Алмазный и Деревянный Мечи безмолвно взвыли, требуя крови.
И, словно откликаясь на их зов, высоко в небе над обречённым Эвиалом стали появляться новые фигуры. Шестеро. Вечно молодые и вечно прекрасные, несмотря ни на что. 

* * *

Ну, вот и дождался, Игнациус, – выдохнул мессир Архимаг.
Неожиданно навалилась усталость. Всепоглощающая, высасывающая всё. Захотелось закрыть глаза, прижаться к сотрясающейся земле и уснуть. Прямо тут, среди рвущих друг друга на части врагов.
Всё вышло, как ты и планировал. Всё – и даже больше. Видать, плохим прознатчиком оказался ваш Динтра, о всесильные владыки Упорядоченного. Не сумел, не разглядел всего замысла, небось докладывал только о частях, которые я решил сделать достоянием гласности. И все силы, большие и малые, сочли, что старик Игнациус действует в их интересах и им на пользу.
О да, разумеется. Всегда лучше, чтобы твои планы до поры до времени совпадали с интересами сильных мира сего.
Кряхтя, Архимаг перевернулся на спину. Небо затягивал дым, но старый чародей и так видел всё, что требовалось.
Шестеро новоприбывших. Он ждал их столько лет, что впору было сбиться со счёта. Забыть, вычеркнуть из памяти. Заняться повседневностью. Объявить, в конце концов, себя владыкой Долины, разогнать неженок и лежебок, железной рукой взнуздать Гильдию боевых магов, превратить её в ударный отряд Долины – и вперёд, от победы к победе, присоединяя к невиданной ранее магической империи всё новые и новые миры. Не страны, не континенты – именно миры. Открывать меж ними надёжные порталы, чтобы простые смертные тоже вкусили бы плоды – торговля, новые товары, новые земли, для лихих сердцем – новые приключения. И поверх всего он – вечный Император, Владыка Сущего.
Да, он достиг бы цели. Трон из черепов воздвигся бы выше облаков, Игнациусу воздавали бы божественные почести. За три тысячи лет Долины в большинстве миров прошли бы путь от полной дикости до цветутщих, просвещённых деспотий (ибо только единоличная власть, полагал Игнациус, позволяет хоть чего-то добиться). Там забыли бы старых богов и поклонялись бы ему и только ему, подателю благ, дарящему и отнимающему.
Он усмехнулся. Над головой неслись дымные обрывки, ревело, гремело и грохотало.
Вы все, сильно могучие, все как один, явились на мой зов. Шестеро Молодых Богов – как они могли пропустить миг триумфа, обретение Алмазного и Деревянного Мечей, способных вновь открыть им дорогу к тронам Упорядоченного? Сложные и запутанные законы мироздания, законы, что сильнее воли богов и магов, не подпускали их к заветному оружию; у него, Игнациуса, не одно столетие ушло на то, чтобы хоть приблизительно установить их значение. Еще больше времени потребовала подготовка приманки и устройство самой западни.
Он ничуть не страшился, оставляя третий Меч, чёрный фламберг, Меч Людей, в руках сперва Хозяина Ливней, а потом Сильвии, его наследницы. Все пути ведут к нему, Игнациусу, если он озаботится лично их проложить. Что он и проделал. Сильвия тоже здесь, ждёт, наслаждаясь новообретённой властью. Глупая девчонка. Но ты меня не интересуешь. Ты сыграла свою роль, загнала Клару, куда следует, хотя, конечно, мне тоже пришлось постараться. Ну, а теперь всё устроится самым лучшим образом.
Конечно, риск был, – признавался себе Игнациус. – Что, если б сюда явился только Ямерт? Но, зная характер самого владыки солнечного света и его сородичей, я предположил – и не ошибся. Их привлекли гордыня и жажда мести. Я знал также, что сюда пожалуют ниспровергшие их силы – а Мечи дадут Ямерту и его присным надежду отомстить здесь и сейчас. Тем более что их старые враги заняты Спасителем.
Я не зря топтал тропинки Мельина, Эвиала и многих других миров. Не зря исползал всю Межреальность вокруг них. И, конечно, не зря брал с собой целителя Динтру или Хагена, если это и вправду он.
Осталось устранить последний фактор, не учтённый мною в предварительных расчётах. Но на этот случай я и вручил Сильвии те самые артефакты. Иной сказал бы, что с ними старик Игнациус явно перемудрил, – почему было не взять их с собой с самого начала?
Во-первых, я не знал, что случится, когда придётся пересечь с таким багажом границу Эвиала. Мир закрыт не случайно, не просто так; несмотря на все изыскания, я не ведал, какие точно! – дозорные заклятья охраняют тёмную глобулу. Потому мог неосознанно пересечь некий барьер, насторожив незримых охранников. А что и видимые сторожа у Эвиала превосходны, Игнациус убедился на собственном опыте, потерпев поражение в стычке с драконами, Хранителями магических Кристаллов.
Лучше было не рисковать. К тому же саму Сильвию эти артефакты помогли бы держать в узде, но девчонка что-то поняла (или же её надоумили), избавившись от опасных подарков. Пусть, теперь она никому не интересна. Конечно, несколько удивляла быстрота, с какой Шестеро вступили в Эвиал. Следили за эманациями Мечей, это понятно. И – испугались, что Клара Хюммель сейчас растратит их силу до конца, оставив от заветных клинков лишь обугленные, ни на что не годные огрызки. Видать, Ямерт поджидал где-то поблизости, извещённый союзниками. Но последними я займусь после. А пока…
Ух ты, ух ты, я на месте Ямерта бы тоже забеспокоился. Клара совсем не понимает, что за сокровище угодило ей в руки, – на что я и рассчитывал. Мощь Мечей она тратит совершенно бездумно, и надолго этой мощи, конечно, не хватит.
Долго ж вы ждали, Ямерт, Ямбрен, Яэт, Ялмог, Ятана, Явлата… Что ж, радуйтесь. Пока я, Игнациус, разрешаю. Пока.
Но сперва – напомнил себе мессир Архимаг – этот неведомый чародей. Извини, приятель, но ты оказался у меня на пути. Меж нами нет зла, но тебе придётся уйти. В других обстоятельствах мы с удовольствием выпили бы подогретого вина, поданного с белыми улитками в собственном соку, но сейчас…
Впрочем, и после вина с улитками тебе бы тоже пришлось исчезнуть.
Игнациус выпрямился в полный рост. Расстегнул поясную цепь, пальцы легли на холодную поверхность орба-негатора магии. Архимаг не обманывал Сильвию, он всего лишь, как обычно, не говорил всей правды.
Конечно, негатор надолго не остановит этого безумца, тем более впитавшего такое количество жертвенной силы. Он лишь откроет дорогу иному оружию. Ну, за дело.
…А потом, если всё сложится удачно, мы натянем нос и Спасителю.
Не зря ж у нас столько веков валялся без дела череп Его нерождённого сына.
Архимаг Игнациус решительно возражал против перспективы собственного «спасения».
Череп – он нужен, чтобы отбиться. Если же очень, очень, очень повезёт – то ударить самому.
Здесь в единственном месте план мессира Архимага допускал неоднозначность. Или – или.
Или Спаситель постарается загрести и меня; или же Он равнодушно пройдёт мимо. В последнее Игнациус не верил.
Значит, придётся отбиваться. На то и предназначался заветный артефакт.

* * *

…Даже с мощью двух зачарованных Мечей, впитавших в себя ненависть целых народов, Кларе удавалось лишь сдерживать эвиальского мага. Тот казался неуязвимым, ухитряясь появляться самое меньшее в трёх местах разом. Её удары пропадали зря, Мечи гневно выли в бессильной ярости, алчно требуя крови.
Откуда-то из дымных облаков просвистел, стукнувшись об оплавленную стену невдалеке от Клары, небольшой тёмный шар. По камням побежали трещины, посыпались острые осколки; сам же шар, крутясь, откатился прямо под ноги Салладорцу.
Надо отдать должное Эвенгару – он даже не покосился, ловко попытавшись отбросить шар заклинаньем; однако тот внезапно полыхнул всеми цветами радуги, над ним закружился хоровод из семи призрачных мечей, от алого до тёмно-фиолетового.
А в следующий миг на лице Салладорца появилось несказанное, поистине великое удивление.
Клара почувствовала слабеющую защиту врага, прыгнула, размахнулась…
И опоздала. Потому что оттуда же, из клубов дыма, вынеслось странно знакомое лезвие, бесплотное, сотканное из языков прозрачного пламени. Узнавая, острой болью вспыхнуло плечо.
Ну да. Кинжал Игнациуса, которым ткнула её Сильвия в поединке возле городишки Скавелла.
Лезвие вошло точно в спину Салладорца, пронзило его насквозь, высунулось из груди, но продолжало резать и кромсать – теперь уже камень.
– Аррргх! – Скрюченные пальцы Салладорца почти схватились за призрачный клинок, мгновенно покрывшийся тёмными пятнами. Чудовищная опухоль на плече задёргалась, сокращаясь с неимоверной быстротой, разбрасывая вокруг себя дымящиеся багряные капли. Эвенгар неловко отшагнул назад, оказавшись у самого края пропасти; трясущиеся руки словно пытались вытолкнуть обратно пробивший мага навылет клинок.
– О?дин! О?дин! – С копьём в одной руке и чужим, взятым у кого-то из мёртвых мечом Раина прыгнула вперёд. Кларе почудилось, будто за спиной у валькирии выросли огромные светящиеся крылья, сотканные из светлого пламени. Согнутый ранее наконечник копья исчез, взамен там горел плотный сгусток огня, теперь уже отнюдь не призрачного, величиной с детский кулачок.
Меч воительницы отшиб в сторону поднявшуюся для защиты руку Салладорца – правда, и сам разлетелся на куски. Раина изогнулась дугой, занося копьё – и ударила, с быстротой молнии – прямо под чудовищную опухоль, туда, где сердце.
Тёмного мага отшвырнуло; с прежним безмерным удивлением на лице Эвенгар Салладорский стал заваливаться назад, заваливаться – и наконец сорвался. Как и деревянное существо с неупокоенной немногим раньше, он летел странно, мимо выступавших ярусов, нарушая все законы земного притяжения. Серая завеса, сотканная им совсем недавно, быстро расползалась. Салладорец падал.
А тёмный шар, очутившийся у него под ногами, рассыпался кучкой безобидного пепла.
Снизу бежали, топоча по ступеням, неутомимые зомби в зелёном и красном. Не давали высунуться из-за укрытий маги опрокинутой пирамиды, терзая стихийные силы требованиями всё новых огнешаров, молний и смерчей.
Никто не успел порадоваться победе – бой продолжался, и требовалось драться, чтобы выжить, чтобы протянуть ещё хоть немного – до следующей схватки, быть может, более важной.
Архимаг Игнациус удовлетворённо вздохнул. Вот что значит составить хороший, надёжный, с многократным запасом прочности план. План, что вместит даже совершенно непредвиденное. Да, Игнациус пожертвовал негатором, но дело того стоило. Неведомый чародей сокрушён. Не убит, о нет, так далеко надежды мессира Архимага не простирались – но, во всяком случае, немалую толику полученной от жертв силы ему придётся потратить, чтобы только не уйти в Серые Пределы.
Что с ним станет потом – Игнациуса уже не волновало. К тому же из этой милой бездны, из опрокинутой пирамиды, не имеющей дна, выбраться его врагу будет весьма непросто.
А если говорить, прямо – то и просто невозможно. Бездна в данном случае именно «без дна». Вернее, дно у неё имеется, однако он, Игнациус, устроил всё так, что для его жертв пропасть станет поистине «бездонной».
Оставались Клара Хюммель с Мечами, паршивка Сильвия – но с ними он разберётся позже. Время пришло.
Игнациус зажмурился, смакуя торжество. Как бы не стала жизнь пустой и пресной после эдакого триумфа. Или, чем тьма не шутит, и впрямь сделаться владыкой Империи Тысячи Миров?.. Во всяком случае, это будет забавно, если, конечно, не относиться чересчур «суриозно», как выражались некоторые знакомые схоласты.
А что? Ведь и впрямь достойная идея. Добиться этого положения окажется непросто, воздвигнутся немалые препятствия – чего ещё надо скромному мессиру Игнациусу, превыше всего ценящему, как известно всей Долине, состязание умов?
Конечно, союзники могут выказать неудовольствие.
Игнациус не обманывался на их счёт. Они надеются, что его руками будет сделана вся грязная работа, что им удастся провести глупого старого мага. Ещё бы – на него, Игнациуса, ополчатся все силы Упорядоченного, божественные и иные; его станут проклинать, на его голову призовут все громы небесные. Вдобавок старый глупый маг потратит в жаркой схватке редчайшие артефакты, применить кои можно только один-единственный раз, как и положено уважающим себя магическим предметам.
Они всё рассчитали правильно, эти союзнички. Вот только забыли, что имеют дело хоть и с человеком, но самим добившимся бесконечно долгой жизни, почти что бессмертия, в то время как им оное бессмертие поднесли на блюдечке. С голубой каёмочкой.
Так что пусть себе верят, что провели старика. Это очень полезное заблуждение, у врагов его стоит поддерживать всеми силами. Ну всё, хватит тянуть, Игнациус. Время настало.
Архимаг открыл глаза и шёпотом произнёс заклинание.
Он мог бы бросить его и мысленно, в исчезающе малое мгновение; но хотелось, чтобы оно именно прозвучало, пусть и очень негромко, впиталось в воздух, разнеслось на гребне боя.
Мессир Архимаг произнёс заклинание, и Эвиал, от полюса до полюса, скрутила судорога жестокой боли.
В тысячах мест, за множество лиг от Утонувшего Краба, над старыми, забытыми алтарями, вросшими в землю или занесёнными песком жертвенниками всех вер и всех культов – закурились первые дымки. Словно роящиеся пчёлы, частички земли или песка поднимались вверх, кружась, образуя воронки. Столбы пыли начинали расти, меж их частицами проскакивали искры, сливались в цепочки, от них по смерчам растекалось пламя. Жадно распахнутыми ртами смерчи тянулись к небу, не зря и недаром так напоминая те же самые воронки, что поглотили Арвест.
Только смерчи Игнациуса поднимались по всему Эвиалу, от Утонувшего Краба до империи Синь-И и дальних необитаемых островов на самом краю Западной Тьмы, островов, для которых Она стала бы Восточной.
Они поднимались всё выше, пронзая толщи аэра, всё наливаясь и наливаясь силой. Мессиру Архимагу не требовалось при решении задачи сохранять жизни каких-то там смертных. Ну, или бессмертных, всё равно.
От пламенных воронок по земле кругами расходилась смерть. В разных обличьях, быстрая и медленная, лёгкая и мучительная; оживали тени тех, кому некогда посвящались эти алтари, храмы и жертвенники, забытых, оставленных в небрежении – и оттого тем более страшных в неистовой жажде отомстить.
Мессир Архимаг знал, где искать помощников. И, главное, каких.
Закрыв глаза, раскинув руки, Игнациус видел и ощущал сейчас весь Эвиал. Видел, как вырвавшиеся из смерча свирепые призраки – ни рук, ни ног, одни разинутые пасти – окружают какую-то эгестскую церквушку, врываются внутрь, не обращая внимания на перечёркнутую стрелу Спасителя, впиваются в тела, мигом очищая костяки от плоти.
На далёких и цветущих островах Огненного архипелага камни выпускали лапы, отращивали щупальца, воспаряли в воздух – чтобы хватать разбегавшихся обитателей крошечных рыбачьих деревушек.
И то же самое творилось в Мекампе, Салладоре, Эбине, Аррасе, Семиградье, в Кинте Дальнем, где поднявшиеся из морских глубин твари огромными трезубцами раскалывали пытавшиеся спастись бегством пиратские корабли, акульими пастями выхватывая из воды барахтавшихся человечков. В степях Замекампья. В Харре. В Синь-И.
Устоял лишь Зачарованный лес, да в опустевших Вечном и его соседе, Нарне, смерчи Игнациуса не нашли добычу.
Но эльфья твердыня мессира Архимага не волновала. Пусть, прочность его ловушки это не нарушит. Его план допускал малую степень отклонения и неравномерности в действии заклинания.
Чёрная броня Эвиала стремительно восстанавливалась, прорехи и разрывы заполнялись. Стороннему наблюдателю показалось бы, что глобула закрытого мира вновь сама собой замыкается.
Трое сражавшихся, Спаситель и двое Его врагов, что-то почуяли. И разом остановились. А вот Шестеро других, нацелившихся на Кларины Мечи, продолжали спуск, уверенные в себе и в победе. Наверное, видели именно то, что ожидали увидеть, обещанное, напророченное.
Он стоял открыто, ни от кого не прячась и не таясь. Да и чего таиться? Бросившихся к нему Динтру и его соратников играючи подхватил вынырнувший прямо из земли иссиня-чёрный ковёр, вернее – тончайшее, как шёлк, покрывало, мигом потащившее их вверх. Дракон и летучий змей попытались было вырваться – напрасная попытка, на их пути лишь воздвигались новые стены. Сверкнул голубой клинок Динтры и даже пробил тёмный шёлк – но прореха тотчас затянулась, и невидимые руки поспешили наложить заплату крест-накрест.
Такие же чёрные паруса развернулись вокруг шестерых Падших – теперь-то они сделаются падшими не только на словах.
Пленники, конечно, пытались сопротивляться. Но не зря мессир Архимаг провёл столько времени в собственном кабинете, вычерчивая, рассчитывая и планируя. Эвиал примет на себя каждый нацеленный в Игнациуса удар, оборачивающийся лишь новыми жертвами и, следовательно, большей крепостью стен ловушки.
Молодые Боги заметались. «Ага, поняли наконец, что дело пошло как-то не так?» – злорадно подумал Игнациус. Ему хотелось пуститься в пляс, он с трудом удерживался – нельзя портить долгожданную победу столь недостойным поведением.
А те двое, наверное, считавшие себя «истинными хозяевами Упорядоченного»?
Игнациус видел лишь коричневокрылого сокола, но чувствовал и присутствие второго, к кому так и напрашивалось прозвание «Ярый». Его кипящий гнев и неистовство мессир Архимаг ощущал, словно испепеляющий жар. Сокол же, напротив, оставался холоден и невозмутим. В нём хозяин Долины вдруг разглядел нечто родственное – наверное, такую же страсть к дотошному, скрупулёзному планированию.
На них тоже со всех сторон надвигались чёрные паруса, словно несчётные фрегаты и каравеллы, несомые всеми ветрами Эвиала разом.
Сокол издал резкий клёкот и мгновенно изменился: в воздухе неподвижно завис человек в тёмном плаще, безо всякого оружия, по крайней мере на виду.
Игнациус ощутил на себе взгляд – пристальный, проникающий до глубины и пробирающий до печёнок. Пусть, мессир Архимаг готов к этому. Ловушка такой силы неизбежно выдаёт насторожившего её, прятаться бессмысленно.
…Конечно, они сопротивлялись. Что и как сделали пленяемые боги, Игнациус не разобрал, да он и не рассчитывал. Зато его зеркало сработало как надо, отразив нацеленные и в чёрные паруса, и в него самого удары – где-то на окраинах Эвиала к небу взметнулись чудовищные протуберанцы пламени.
– Давайте-давайте, – вырвалось у мессира Архимага.
Каждый миг множил число пожранных его магией жертв, ответ богов только прибавлял ему силы. Ну, давайте же, вдарьте ещё, как следует! Я ведь так долго разрабатывал эту систему!.. Покажите себя во всей красе, испепелите этот мирок совсем, мне он больше не нужен!
Забывшись, Игнациус вопил и подпрыгивал, грозя небесам сухоньким кулаком.
А тем временем боги, и Сокол, и Ярый, перестали сопротивляться. Похоже, поняли, чем это оборачивается. Что ж, тоже тактика. Жертвы только укрепили бы прочность капкана. Надеетесь выскользнуть, освободиться «позднее»? Х-ха, вы ещё не имели дела с Архимагом Игнациусом. Сквозь эту оболочку не пробиться даже вам, надменные. И разрушить её невозможно. Ну… или почти невозможно, но для этого потребовалось бы, наверное, вмешательство самого Творца, если б, конечно, Он существовал.
…Молодые же Боги, Ямерт и его родня, попытались бежать – напрасно. Отрезая дорогу, на пути у них тоже распустились чёрные паруса. Вот одна из фигур отвесно рухнула вниз, прорезая воздух, – Ямбрен, владыка ветров. Нацелился на Мечи, ясное дело. Поздно, мой хороший, – Игнациус не мог сдержать злорадства. Думаешь, я этого не предвидел? Думаешь, я напрасно тратил все эти годы?
…Ямбрен с размаху врезался в возникшее словно бы ниоткуда широкое чёрное покрывало – его мгновенно спеленало, словно младенца, и, словно младенца же нянька, неумолимо потащило наверх, к остальной пятёрке.
Всё идёт, как ему и положено идти.
А эта пара и впрямь не сопротивляется. Боитесь крови, уважаемые? А это неправильно. Правитель тем и отличается от простолюдина, что не боится проливать эту самую кровь. И уж я, если мне приспичит создать ту самую Империю Тысячи Миров, никогда не совершу подобной ошибки. Крови будет пролито ровно столько, сколько необходимо. В конце концов, не случайно же цирюльники для облегчения состояния больного пускают ему кровь. Метод варварский, но верный.
Нет, всё-таки жаль, что вы не стали дёргаться и пытаться вырваться, с сожалением подумал Игнациус. Вон, ваши подручные до сих пор размахивают голубыми мечами и пытаются пробить чёрные стены магией. Наивные… А вот ваш последний удар наверняка расколол бы весь Эвиал. Миллиарды живых душ, невинных жертв, – ах, какую прочность обрела бы тогда моя западня!
Всё, сомкнулось. Три чёрных шара в небесах, стремительно мчатся друг к другу, сливаются – западня захлопнулась.
Чёрный шар стал быстро сжиматься, вот он уже с крупную гору… с холм… вот он уже не больше особняка самого Игнациуса в Долине… вот уже с комнату в том же особняке…
Сжимающийся с каждой секундой шар низринулся в разверстую пасть пирамиды. Всё правильно, подобное притягивается подобным. Игнациус проводил исчезающую точку долгим взглядом.
Лети, лети. Путь твой долог – до самого дна, которого нет. Лететь тебе вечно, и, пока ты в полёте – никакие заклятья пленников ничего не смогут сделать. Пусть даже на свободе они, эти пленники, смогли бы сварить уху в средних размеров океане. Всех вас туда. В бездну. Заносчивых богов. Надмировых сущностей, возомнивших о себе слишком многое. Их ничто не удержит. Падение станет вечным.
Тюрьма захлопнулась. Ворота закрыты, замки заперты, ключи выброшены, петли заклёпаны. Его, Игнациуса, работа сделана.
Вся сила Упорядоченного в его распоряжении. Хотя нет. Оставался ещё Спаситель – эвон, сколько поднятых Им для последнего суда мертвецов толпится на кипящем и исходящем паром океане.
Хотя явившаяся в Эвиал сущность не слишком волновала мессира Архимага. В конце концов, Спасителя мало занимала власть как таковая, в изначальном смысле этого слова. Конечно, изучить Его необходимо. И он, Игнациус, теперь сможет заняться этим вплотную и спокойно, без помех. Эвиал закупорен наглухо. Войти сюда ещё возможно, а вот выйти – выйти сможет только он сам. Ну и те, кому он милостиво позволит «взяться за стремя».
Сейчас же Спаситель застыл, словно изумлённый невесть откуда явившейся помощью, разом избавившей Его от обоих врагов. Вокруг Утонувшего Краба по-прежнему ревел набирающий силу хаос, океан извергал клубы пара, на поверхность всплывали всё новые и новые трупы, кому присутствие Спасителя на краткий миг придало гротескное подобие жизни. Но самое интересное – обратил внимание Игнациус, – что застывали, глядя на Него, даже некоторые «новые зомби» Империи Клешней, точно муравьи, карабкавшиеся вверх по лестничным маршам Великой Опрокинутой Пирамиды. Велика ж Твоя власть, Спаситель.
На мгновение мессиру Архимагу пришла в голову поистине безумная мысль. А что, если не ждать, ничего не «изучать», а рискнуть – и Его, Спасителя, великую силу – туда же, следом за Молодыми Богами и теми, кто явился им на смену, в пропасть, в бездонную утробу зачарованного острова?
Разве не для того я изощрялся, стараясь протащить в Эвиал череп Его нерождённого сына?
Нет, не для того, оспорил сам себя маг. Этот череп – мой последний резерв, если дело обернётся совсем уж скверно и Спаситель решит вписать и меня в реестры «спасаемых». Я не знаю в точности, насколько Он силён и удержит ли Его вообще моя ловушка. Конечно, мой план включал в себя и такую возможность – вычеркнуть Спасителя из баланса сил в Упорядоченном куда как заманчиво. Хотя бы из соображений безопасности верноподданных моей грядущей Империи, как бишь её, Тысячи Солнц. Или Тысячи Миров?
Но сейчас я вижу – не управиться. Неопределённость чересчур высока. Я до конца не уверен, удержит ли моя западня Спасителя, или же он легко стряхнёт с себя чёрные тенета. Игнациус умел быть честен с собой.
«Нет, этот враг мне не по зубам. Потом, когда я окончательно возьмусь за вожжи и магические потоки Упорядоченного станут повиноваться даже не моему слову, а одной лишь мысли, – тогда, не раньше, мы переведаемся с тобой, Спаситель. А пока…
Пока думай, что я – твой друг, раз атаковал твоих врагов. Хотя, конечно, у подобного тебе создания друзей нет и быть не может».
Игнациус заложил руки за голову, покачался с носка на пятку. Подумал, взглянул на Спасителя и поспешно опустился на колени.
Ему это наверняка понравится. Самые могущественные силы более всего падки, на грубые, простые символы поклонения.
Так что собирай своих мертвецов, Спаситель. Мне нетрудно отбить Тебе десяток-другой поклонов. А протянешь руки – имеется, чем дать по пальцам.
А вообще уже пора поставить последнюю точку и убираться отсюда. Вытащить, что ли, Клару из заварушки с красно-зелёными? В конце концов, Алмазный и Деревянный Мечи пригодятся и самому мессиру Архимагу. Хотя бы как украшение на стену. 

Глава четырнадцатая

Когда легионы маршируют, сердце мирного обывателя радуется.
Во всяком случае, именно с этих слов начинался эдикт одного из прошлых Императоров, предписывавший всем тягловым сословиям при прохождении имперского войска через места их, сословий, проживания, со всей спешкой выбегать на улицы, становясь в ряды и возглашая хвалу храбрым воинам с их командирами.
Сейчас армия Императора тянулась через опустевшую, разорённую страну. Здесь не успели побывать козлоногие, здесь не хозяйничали пираты – но пресловутая Конгрегация за недолгий срок правления успела выжать из пахаря с мастеровым все соки. «Общественные работы», строительство укреплений, бесконечные поборы, да деньгами, никак не натурой! – и люди побежали. Иные – на юг, но куда больше двинулось на восток, подальше от драки, справедливо полагая, что при таких обстоятельствах Семандра окажется меньшим злом.
Бароны, разумеется, пытались перехватывать беглецов и возвращать на место. Восстание зрело и не вспыхнуло лишь потому, что легионы под знаменем Василиска сами перешли в наступление.
Большая часть войск Конгрегации оказалась в глубоком тылу Императора, в окружённом, но не осаждённом Мельине. Оставленные там когорты Скаррона, из испытанного Девятого Железного, как могли, создавали видимость многочисленной армии, готовящейся к немедленному приступу: маршировали отдельные манипулы со значками других легионов, копались рвы, валились деревья, возводились контрвалационная и циркумвалационная линии, строились мощные осадные башни, особо дальнобойные катапульты и требушеты.
Бароны пока что не дерзали высовываться из-за мельинских стен, но долго обман, конечно же, не продержится. Шестьдесят сотен легионеров не смогут вечно изображать семидесятитысячную армию.
Остальные силы мятежников, удерживавшие северные города – Гунберг, Остраг, Ежелин, – готовились к отпору. Баронские разъезды медленно пятились, оттягиваясь назад перед выдвинувшимися кавалерийскими турмами Императора.
Арсинум сохранил верность правителю Мельина. Горожане так и не открыли ворота, несмотря на все посулы присланного баронского отряда и угрозы магов. Сидельцы немало претерпели – на их головы обрушивался огненный дождь, дома горели, мощный взрыв разнёс ворота, и город бы наверняка пал, не возведи защитники заблаговременно вторую, временную стену – штурмующие упёрлись в засыпанные землёй срубы, соединённые тройным частоколом, и, понеся потери, откатились.
Магов было мало, они требовались для отпора козлоногим, ещё больше их застряло во взятом Мельине – лежащий на отшибе Арсинум бароны оставили в покое «до лучших времён», справедливо полагая, что город и так никуда не денется и что сперва надо справиться с Императором.
Сейчас от Арсинума дальше на север, на Ежелин, наступали два легиона из пришедших с Тертуллием Криспом, Десятый и Двенадцатый. Третий и Пятый присоединились к главным силам. Империя давно не собирала такой армии, со времён битв с Семандрой на Свилле и Суолле. Первый, Второй, Третий, Пятый, Шестой, Одиннадцатый и Пятнадцатый легионы вместе с испытанным хирдом гномов.
Семь легионов наступали восточным трактом, пролёгшим через Гунберг на Остраг. Арсинум выстоял, но Гунберг баронам удалось захватить – не без помощи Радуги, конечно.
Император ехал по главе Первого легиона, Серебряных Лат, шагавших в армейском авангарде, и на все уговоры Клавдия, объединившегося с Сежес, лишь качал головой.
Наступала осень, обычная мельинская осень, безо всяких грозных предзнаменований, коими так изобиловала та, знаменитая, закончившаяся страшной битвой Алмазного и Деревянного Мечей у стен Мельина. С северо-запада, от Хребта Скелетов и Царь-горы, дули холодные ветры. Правда, восток теперь оставался чистым – чудовищный Смертный Ливень сгинул, словно его никогда и не бывало. И, с усмешкой рассказывала Императору Сежес, уже нашлись такие поселяне, что сетуют на «новую напасть» – мол, раньше-то землица куда лучше родила, не в пример нонешней! Ну и что, что прятались да каждую щёлочку в крыше камнем да извёсткой забивали – зато какие урожаи поднимались! А теперь гнись втрое больше, навоз на поля вози, спину ломай…
– Таковы простолюдины, – философски закончила чародейка. – Им бы лишь на печи валяться. А как работать – так нет, не надо, уж лучше мы Смертный Ливень потерпим. Ещё и хорошо, покуда он лупит, никуда ходить не надо, а с голодухи не помрём. Особенно если на лавку забиться да одеялом накрыться. Можно, как медведь, пол-осени проспать.
Сеамни лишь тихо улыбалась. Последние две недели она вдруг сделалась как-то по-особенному спокойной и умиротворённой. «Всё будет хорошо», – только и повторяла она.
Ночами она прижималась к Императору и не спала. В какой бы момент он ни приоткрыл веки – на него в упор смотрели огромные миндалевидные глаза Дану. Пристально, неотрывно. Словно запоминая всё, до мельчайшей чёрточки.
…А призналась она, лишь когда перед легионами замаячили башни славного Гунберга, густо увешанные для поднятия боевого духа штандартами и вымпелами Конгрегации.
Император, как, наверное, все мужчины и до него, и после, сперва вытаращил глаза. А потом – нет, он не бормотал «как же так, ты ж говорила, ничего не будет…», не изображал бурную, но фальшивую радость, и даже не совершил сакраментального Возложения Мужской Длани на Лоно Любимой.
Просто стоял рядом с Сеамни, закрыв глаза и вдыхая пряный, нечеловеческий, тонкий аромат её волос цвета воронова крыла.
С левой руки медленными каплями, пятная ковёр походного шатра, уже привычно сочилась кровь.
– Я в тягости, – одними губами повторила Сеамни. – Да, знаю, что невозможно. Что никогда не случалось. А оно возьми и случись. Со мной. Не хочу ни о чём сейчас думать. Жалеть, сокрушаться, загадывать. Хочу ждать и радоваться. Слушать, как он растёт. Мы, Дану, это умеем – куда лучше, чем люди.
«Пирамида, – подумал Император. – Больше неоткуда. Что-то случилось там, и со мной, и с Сежес, что-то, опрокинувшее былые запреты. Что именно? – неважно. Почему мне так тепло? Откуда это? И почему защипало в глазах?..»
…В тайну они вынужденно посвятили троих: проконсула Клавдия, Кер-Тинора, капитана Вольных – и чародейку Сежес.
Именно волшебница-то и схватилась за голову, пока Клавдий церемонно, как ему казалось, поздравлял тихую и счастливую Дану.
– Что люди-то скажут! – вырвалось у Сежес. Все ж знают, сызмальства приучены – не может быть детей у людей и Дану! У скольких благородных имелись наложницы из пленных, именно потому и заведённые! Решат, что… – Чародейка осеклась.
– Решат, что я «гульнула», как у вас толкуют, – безмятежно закончила за неё Сеамни. – Разбитые бароны заговорят о «бастарде» на престоле. О том, что Дану захватывают власть. Пойдёт новая смута. Верно, Сежес? Ты ведь именно это хотела сказать?
Чародейка смутилась:
– Ну, если говорить прямо, то…
– А только прямо и надо.
– Тогда чего ты добиваешься?! – не выдержала Сежес. – Новой смуты?! Простолюдины – это просто людины! Легионерам сказали – гномы, мол, союзники, и им этого хватает, а кто станет умствовать, тому центурион пропишет действенное средство в виде засыпки или там чистки лагерных отхожих рвов! А пахарям ты этого не объяснишь! Они ещё поход Деревянного Меча не забыли, а им тут пожалуйте, наследник великой Империи – Дану! Люди, они ведь такие – в плохое куда легче верят. В твою, Сеамни, прости меня, ложную блудливость, про то, что повелителю изменяешь в ближайших кустах с притаившимся сородичем, – поверят сразу, охотно, и свидетель не один найдётся!
– Таких – на осину, сразу и без разговоров! – не выдержал Клавдий. Сежес безнадёжно махнула рукой.
– Вздёрни одного болтуна – его бред подхватят сотни. Не повесь ни одного, сделай вид, что тебя это не волнует, – отрава пойдёт по умам, медленно, но верно. А уж повод восстать, не беспокойся, найдётся. Сейчас легионы охотно идут за повелителем, потому что он – против баронов и магов, а их простой народ не навидит. А ну как на престоле окажется… гм…
– Значит, наш долг – сделать так, чтобы повода восстать не нашлось, – железным голосом отрезал Император. – Мы, господа совет, ещё не победили. У нас впереди бароны в Гунберге и Остраге, за ними – Нерг, а за спиной – козлоногие. Притихшие, но надолго ли? А распоряжения я сделаю. Ты, проконсул, станешь первым регентом и Хранителем Престола. Ты, Сежес, – вторым. Сеамни – императрицей-матерью. Править вам придётся втроём – печать я распилю натрое.
– Стой. – Глаза Тайде сделались совершенно темны и непроницаемы. – О чём ты… повелитель? – Она запнулась, чуть не назвав Императора запретным, ею самой придуманным именем. – Словно завещание пишешь. Какие регенты, какие соправители?!
– Перед нами – Нерг, – тяжело проговорил Император, избегая смотреть ей в глаза, – такая боль таилась за тёмной бронёй. – Это куда хуже Кутула. А мне придётся идти первому.
– Почему?! – разом возмутились и Клавдий, и Сежес, и даже Сеамни.
Император молча взглянул в лицо и проконсулу, и чародейке – они отвернулись. Встречаться со взором своей Тайде он сам избегал.
– Башни Нерга страшатся куда больше, чем всей остальной Радуги, вместе взятой. И, боюсь, нас встретят не мальчишки и девчонки, только что из-за парты, а матёрые аколиты, вроде тех, что явились через дольмен. Могут, кстати, через те же дольмены и сбежать, если поле и стены останутся за нами.
– Не сбегут, – тихо сказала Сеамни, садясь и за жимая тонкие ладошки между коленей. – Мы им нужны, и притом – живыми. Если б дело всё упиралось в то, чтобы нас убить… Это смогли бы сделать и ассасины Лиги.
Кер-Тинор, молчаливый и неподвижный, как изваяние, не выдержал – у Вольного вырвалось сдавленно-яростное «хмф!».
– Не обижайся, Кер, – виновато попросила Сеамни. – Но ведь это правда.
– Неправда! – вспылил капитан ближней стражи. Лига, Серые – жалкие щенки! Они крали объедки с нашего стола, учили своих так, что половина ломала себе руки, ноги, а порой и шеи. Против Вольных они – ничто!
– Не горячись, Кер, – остановил его правитель Мельина. – Сеамни права, Нергу мы нужны живыми. Склоки внутри самой Империи всебесцветных занимают мало. А вот Разлом и всё, с ним связанное… какая сила, какая мощь пропадает бесцельно! Разве ж это достойно – изломать какой-то забытый всеми мир? Нет, в Нерге наверняка спят и видят себя оседлавшими Разлом, покорившими его и научившимися им управлять. Наверное, каким-то образом мы и впрямь связаны с той бездной…
Сеамни молча кивнула – она, похоже, быстро теряла интерес к подобным разговорам, как только изнутри неё раздавался ей одной слышимый голосок, говоривший с нею без единого слова. Даже если её Гвин заявлял, что пойдёт на штурм зловещей башни первым, словно простой застрельщик.
– Всё будет хорошо. – Император обнял Дану за плечи. – Я им нужен. Как и Сежес, как и ты. И потому они…
– Наш нерождённый сын им тоже понадобится, – тихо и убеждённо отозвалась Сеамни. Клавдий глухо зарычал:
– Кровью умоются!..
– Не грози зря, храбрый проконсул, – покачала головой Сежес. – Ты не видел башни Нерга.
– А что там такого? Пять колец крепостных стен, одна другой выше? Рвы? Ловушки? Что?
– Ничего. Просто башня. – Сежес зябко повела плечами. – Высокая, пирамидальная. Гладкие стены.
– Ворота там какие? – деловито осведомился проконсул. – Сталь, дерево? Толстые? Какой подход, дорога какая?
– Там нет ворот, – криво усмехнулась чародейка. – Есть узкая дверца. Нас, если ты помнишь, доблестный проконсул, никогда не пускали внутрь. На отшибе выстроен специальный двор для гостей. Притом не отличающийся роскошью или особыми удобствами.
– О штурме самой башни станем думать, подступив к ней, – заметил Император. – Перед нами Гунберг. Клавдий, у тебя всё готово?
– Мой повелитель, – вытянулся проконсул. – Счастлив донести – всё поистине готово.
– Тогда начнём этой же ночью. Сежес! Сможешь сделать, что обещала?
Волшебница уверенно тряхнула волосами.
– Смогу, мой Император. Вчера ночью пробовала – тяжело, но получается.
– Тогда действуем, как условлено.
– Да, мой повелитель, – поклонилась чародейка.

* * *

Чародей в фиолетовом плаще нервно прохаживался по парапету гунбергской стены, то и дело принимаясь грызть ногти. Окажись здесь Тави, воспитанница Вольных, она, конечно, тотчас узнала бы старого знакомца.
Мэтр Ондуласт. Маг Кутула. Просидевший в Хвалине все главные события той страшной осени, опоздавший к штурму главной твердыни своего Ордена, не взятый его набольшими в их таинственную вылазку куда-то за пределы самого мира – и вот сейчас оказавшийся здесь, в окружённом Гунберге, да ещё и в компании с гномом!
Последнее снести оказалось тяжелее всего. Тем более что воины Каменного Престола, союзника Конгрегации, конечно же, не носили никаких бирок.
Но – приказы вышестоящих не обсуждаются. И вот мэтр Ондуласт нёс ночную стражу на гребне стены, на том самом участке, что выпало оборонять малому отряду, пришедшему от Каменного Престола на помощь восставшим баронам.
– Мэтр, – за спиной затопали. Маг обернулся, раздражение и неприязнь пробивались даже сквозь животный страх.
– Что тебе, Сидри?
– Пришёл взглянуть, как там легионы узурпатора, – отозвался гном, выглядывая в бойницу меж зубцами.
– А что на них глядеть? Чего глядеть, я спрашиваю? Встали. Разбили лагерь. Палят костры. Дров-то у них в избытке, не то что у нас. И провизии. Всё, вишь, велено было в Мельин свезти!
– Не слишком разумно, не слишком, – отозвался гном, пристально вглядываясь в быстро сгущающийся сумрак. Вокруг стен Гунберга действительно разгорались многочисленные костры. – Сколько ж тут когорт?
– Десять легионов, – буркнул Ондуласт. – Где смог собрать столько? Потому что ещё целое войско осаждает столицу… Небось вывел все силы с побережья, да ещё и наборы были, я знаю…
– Нет там десяти легионов, мэтр, – уверенно бросил Сидри. – Семь, самое большее.
– Семь… нам и того хватит. – Ондуласт едва не сорвался на визг. – Сколько в гарнизоне? Три сотни рыцарей, пять тысяч пехоты; из них только половина – дружинники, а остальное… сам знаешь, гноме.
– Знаю. Наёмники. Арендаторы, силой взятые. Эти-то разбегутся сразу, едва завидев Серебряные Латы.
– А твои? – не удержался чародей.
– Мои-то, мэтр? – тяжело взглянул на него Сидри. – Мои станут драться до конца и даже дальше. С узурпатором идут предатели, отщепенцы, кого отверг сам Каменный Престол, – себя они называют гномами «молота и василиска». Х-холуи!.. – Сидри сплюнул. – Небось когда со всеми шли… – Он рыкнул что-то со всем неразборчивое и замолчал.
Право же, не следовало напоминать обидчивому хуннусу о своей роли во «вторжении Драгнира», как теперь стали именоваться те события.
– Так что они делать-то станут, эти легионы? – тормошил Ондуласт гнома. Страх вновь брал своё, и когда-то презренный «подземный карл» уже начинал казаться испытанным боевым товарищем. Кутульского мага бросало из крайности в крайность.
– Что делать? Ежели не дураки – а там отнюдь не дураки сидят, мэтр, уж поверь мне, – то ничего делать не будут. Встанут в осаду. Сил у них хватит. Узурпатору надо Мельин брать, а не с нами ковыряться.
– А зачем же тогда он сюда явился?
– Может, ещё куда направляется? На Ежелин, к примеру? Там-то ваших куда больше, чем здесь.
– Никто не думал, что он кинется на север, – прошипел Ондуласт, вновь принимаясь за огрызок ногтя на правом безымянном пальце. – Все считали, что упрётся лбом в мельинскую твердыню, а мы в это время…
– Натравите на него козлоногих, – докончил Сидри. – Что ж, хороший план, даже отличный. Был. Потому как твари, из Разлома повылезавшие, все куда-то делись и на восток больше не прут, а узурпатор ни во что лбом не упирался, а двинул прямиком на север, брать города и ломать хребет вашему восстанию.
– Ну, пока-то ничего не сломал, – буркнул Ондуласт. – Битвы ни одной не случилось…
– А почему вы, маги, не можете на него какой-ни какой мор наслать? – вдруг спросил Сидри. – Ну или там дождь огненный? А, мэтр Ондуласт? Ты же сам – чародей не из последних.
– Когда потребуется – нашлют, не волнуйся, гноме.
– Как же мне не волноваться, мэтр? Мы теперича в одной лодке. Ва… нас разбили на Ягодной гряде, там же полно чародеев было – как такое возможно?
– Долго рассказывать, гноме, – буркнул Ондуласт. – Меня самого там не было, слышал, что использовал узурпатор некий артефакт, нечто такое, что и его защитило, и легионы, а вдобавок и повернуло силы наших Орденов против нас же.
– А сейчас? – не отставал Сидри. – Что, один раз напугал вас, и готово дело?
– Ничего он нас не… – запальчиво начал было чародей, однако гном его уже не слушал.
– Зиигаг УрисИ – заорал он, подскакивая на месте и хватаясь за топор. – Смотри, маг, зырь в оба!
Обмирая, Ондуласт метнулся к бойнице.
Гунберг давно не знал набегов, орки, тролли и прочие обитатели северной лесотундры сюда не доходили, войны с Дану остались в прошлом и даже последнее – вторжение Деревянного Меча – не затронуло этих мест. Вокруг стен широко раскинулись «чёрные» кварталы, бревенчатые срубы ремесленного люда. Смертный Ливень не заходил так далеко на юг, крыши оставались простыми, тесовыми. Засевшие в городе мятежники не успели разбросать посады – настолько стремительно наступали имперские легионы. И сейчас, прикрываясь грубо связанными из жердей щитами, к стенам подбирались штурмующие, таща с собой длинные лестницы.
– Подготовились, – с ненавистью бросил Сидри вполголоса. – Лестницы-то, эвон, специальные, не только что сколоченные.
– Эттто поччему? – Ондуласта била крупная дрожь, волшебник чувствовал, как подгибаются колени, а желудок пришёл в такой непорядок, что вот-вот грозил навеки опозорить чародея перед воинами Каменного Престола.
– На крюки посмотри, мэтр. Зубья железные, чтобы цепляться за край стены, чтобы не оттолкнуть… Хитрые, т-твари… Ну, господин маг, сделай же хоть что-нибудь! Пока они нам глотки не перерезали! Топоча коваными башмачищами, к Сидри сбегались его сородичи, угрюмые и насупленные. В бойницы высунулись самострелы, гномы спешили занять места.
– Давай, мэтр! – гаркнул Сидри, с презрением глядя на растерявшегося волшебника. – Это тебе не «гнумав с биркай» на хвалинских воротах трясти!
Ондуласт хотел обиженно возразить, что сроду не стоял на хвалинских воротах, что этим занимались служки совсем не его ранга, но тут снизу свистнула первая стрела, и он враз забыл обо всём.
Кто-то из легионеров выстрелил с колена, промахнувшись лишь самую малость – арбалетный болт пронёсся совсем рядом с головой беспомощно застывшего чародея.
– Заррраза! – прорычал Сидри, дёргая Ондуласта за плащ. – Колдуй, колдуй, провалиться тебе в Разлом!
– А-а… н-ня, – пролепетал чародей, однако за дело действительно взялся. Правда, руки у него тряслись, и простейшее заклятье срывалось трижды, прежде чем на четвёртый раз у него получился достаточно мощный огнешар – ничего более утончённого в парализованном ужасом сознании мага уже не умещалось.
Тем не менее туго стянутый клубок пламени взорвался прямо перед связанным из жердей щитом; тот моментально вспыхнул, легионеры с отменной проворностью бросились в укрытия. Воители Подгорного Племени разрядили самострелы, но едва ли кого-то задели.
– Давай, маг, давай! – надсаживаясь, заорал Сидри, поворачивая искажённое яростью лицо к чародею.
– 6а1с1се![«Осторожно!» – гномск.] – выкрикнул кто-то из гномов, тыча рукою вниз.
Там, легко перешагивая через разбросанные и горящие жердины, мимо прижавшихся к стенам легионеров, шла женщина в небесно-голубом плаще, такого же цвета узких портах и короткой куртке. Тёмные волосы вольно разлились по плечам, на груди неестественно-ярко сверкала какая-то побрякушка.
Ондуласт судорожно сглотнул, чувствуя, как штаны; оросила горячая струя. Предательница Сежес.
– Никому он ничего уже не даст, – возвысила голос чародейка, отталкиваясь и воспаряя над землёй.
Сидри с проклятием выпустил стрелу, но промахнулся. Волшебница, как на крыльях, перемахнула стену, мягко опустившись на парапет за спинами Ондуласта и гномов.
– Ничего он никому уже не даст, – звучно повторила она.
Страх придал Ондуласту силы, хотя за миг до этого заставил постыдно обмочиться. С его рук сорвалась тёмно-фиолетовая спираль, словно змея, прянула точно в грудь волшебнице – и, вспыхнув, разбилась о яростное сияние, исторгнутое её нагрудным талисманом.
– Ну-ну, – неприятным голосом произнесла Сежес, резко разводя руки, словно собираясь обнять и гномов, и Ондуласта, и даже ближние башни городской стены.
Второе заклятье Ондуласта лопнуло, осыпав его и ближайших гномов снопом жгучих искр. Сородичам Сидри никто не отказал бы в смелости, они ринулись на чародейку со всех сторон – но лишь разлетелись кто вправо, кто влево, получая увесистые, но незримые оплеухи.
Ондуласт пошатнулся, сел, закрывая трясущимися руками лицо и завывая в голос. Он хотел жить, жить, жить!
– Убирайся отсюда, – услыхал он холодные слова Сежес. – Правитель Мельина не желает кровопролития. А теперь…
…За воротами Гунберга что-то ярко сверкнуло, повалили клубы почти невидимого в сгустившемся мраке дыма, и тяжёлые створки с грохотом рухнули, сорванные с петель. В проёме появилась Сежес, залихватски закинувшая конец плаща через плечо.
– Заходите, открыто! – громко и звонко крикнула она легионерам.
…Сидри с трудом приподнялся, очумело вертя головой, – шлем на ней уже отсутствовал. Отсутствовал и топор, как, впрочем, и панцирь. А прямо над гномом нависал, напряжённо и зло глядя ему прямо в глаза, имперский легионер в полном вооружении. Доспехи высеребрены – значит, Сидри угодил в лапы Первому легиону, императорской гвардии.
– Itta, Ypud, – твёрдо сказал человек. «Вставай, гном».
Странно, почему они не связали мне руки? Ну, дураки, сейчас вы за это поплатитесь…
Вокруг зашевелились сородичи Сидри – у большинства, как убедился он, оказались надеты колодки. Верно, Сидри очнулся раньше, чем до него добрались. Эх, мне бы сейчас Драгнир…
Я ведь держал его. Ладони помнят. Мы шли с запада на восток, и никто не мог нас остановить. Малой дружиной мы опрокидывали легионы, а теперь – пойдём в цепях на рабский рынок?..
Откуда взялась мысль о рабстве, Сидри не знал. Может, именно от колодок, в которые легионеры деловито забивали его друзей?..
Гном взревел бешеным вепрем, выставив плечо, ринулся на ближайшего имперского солдата – тот ловко увернулся, наотмашь хлестнул Сидри копейным древком; гном взвыл, но на ногах устоял. Слепая ярость затуманила взор, он вцепился в рукоятку короткого, чуть изогнутого кинжала на правом бедре легионера, успел ощутить ладонью обточенную кость оленьего рога, и… Спину между лопатками разодрала дикая боль. Что-то тупое и холодное всунулось туда, словно таран, бивший крепостные врата. Но, к счастью, это длилось недолго.
– И к чему это? – недовольно проворчал центурион, глядя на мёртвого гнома, застывшего лицом вниз в луже собственной крови. – Не мог угомонить иначе, Герний?
– Виноват. – Легионер стоял навытяжку. – Не хотел я его убивать, честное слово. Сам думал – тупым концом копья, а оказалось…
– За «оказалось» – таскать тебе сегодня трупы весь день до заката, – угрюмо бросил центурион. – В Первом легионе да такой позор! Не видел, чем бьёт, мыслимое ли дело!.. Вали с глаз моих, Герний.
– Слушаюсь!..
…Тело Сидри вместе с полудюжиной других бедолаг, не пожелавших сдаться или бросившихся на легионеров с голыми руками, отдали гномам Баламута – Император велел их хирду не вмешиваться в уличные потасовки, а заняться пленными и «достойным погребением» убитых.
…Мэтр Ондуласт трясся куда сильнее всем известного осинового листа, пока его вели по гунбергскому предместью. Город достался узурпатору почти без боя. Проклятая Сежес, набрав поистине великую силу, сокрушила городские ворота и смела защитников на ближайших к ним участках стены – штурмовые манипулы Первого и Третьего легионов без помех и потерь ворвались внутрь. Пока развернулись три сотни рыцарей, стоявших в «резерве», то есть спавших в городской ратуше, пока с других частей стены не подоспели дружинники – Серебряные Латы, словно хороший, остро отточенный клинок, успели прорваться к самому сердцу Гунберга, рыночной площади. Там, сомкнув щиты и выставив копья, осыпая пилумами высыпавших рыцарей, из которых мало кто успел вскочить в седло и полностью вооружиться, они опрокинули защитников.
Пробравшись боковыми улочками, в спину мятежникам ударили воины Третьего легиона, и к полуночи всё было кончено. Уцелевшие бароны, их дружинники и силком поставленные в пехоту арендаторы сложили оружие. Последние, впрочем, стали сдаваться, едва завидев наступающих легионеров.
Сдались не все маги, кое-где Серебряные Латы пустили в ход заветные «сборы» Сежес. Задыхаясь от кашля, катаясь по земле и раздирая ногтями грудь, чародеи попадали в плен точно так же, как и «добровольно сдавшийся» Ондуласт. Сейчас кутульский маг горько жалел, что не попал в следующую, ещё более желанную категорию – «добровольно сдавшийся, не оказавший до этого сопротивления».
Их вели кое-где выгоревшим, посадом, деловитые пожарные команды из всё тех же легионеров вместе с жителями растаскивали обугленные брёвна.
Ондуласта сопровождала пара молодых и очень серьёзных магов, из сторонников Сежес, сразу ушедших вместе с ней, когда только решалось, можно ли иметь дело с «возвратившимся безумцем».
Миновали кучку воинов и простолюдинов, тушивших наполовину сгрревший сарай.
Ондуласт втянул голову в плечи. Ничего хорошего ему ожидать не приходилось. И точно.
– А ведь енто он у меня дочку забрал! – выкрикнула вдруг какая-то женщина, в драном кожушке и худом платье. – Он, как есть он, магик проклятущий!..
Ондуласт обмер, а желудок его скорчило жестоким спазмом.
Остальной люд, только что усердно растаскивавший обугленные огрызки сруба, молча и недобро надвинулся на конвой Ондуласта. Трое легионеров сдвинули щиты, старший прикрикнул – мол, сей магик есть пленник повелителя, Императора Мельина, и всякий, кто покусится…
Просвистел первый камень. Пущенный ловкой рукой, пролетел над щитами солдат и угодил прямо в плечо мэтру. Ондуласт подскочил, взвизгнул, бросился наутёк – слепо, прямо на какой-то плетень. Женщина в кожушке первой ринулась в погоню, за ней, с проклятиями – трое легионеров. Молодые маги остались на месте, один поспешно сплёл руки перед грудью, что-то прошептал – правая нога Ондуласта онемела, как раз в тот момент, когда он пытался перемахнуть через второй ряд плетня.
Перехватило дух, когда чародей увидел прямо под собой заточенный кол, нацелившийся ему в живот. Нога подвернулась, соскользнула, и…
Легионеры успели первыми, женщина в кожушке потратила лишний миг, чтобы схватить валявшиеся возле раскрытых ворот хлева вилы. С ловкостью, которой позавидовал бы иной велит, она ткнула острие прямо в висок истошно вопившему Ондуласту, обхватившему развороченный колом живот. Крики мага тотчас оборвались.
…Император въехал в Гунберг следующим утром. На ратушной площади его ждали молчаливые ряды пленных – сдавшиеся бароны с дружинниками. Пахарей распустили по домам ещё ночью.
Мятежники мрачно молчали. Надо полагать, в памяти у всех накрепко засели памятные указы правителя Мельина – как должно поступать с теми, кто, несмотря на все «увещевания многие», не отречётся от Конгрегации. Конечно, тут, в Гунберге, собрались самые худородные из восставших – вся верхушка засела в Мельине, самые же умные, или дальновидные, что порой одно и то же, – в Ежелине, до которого ещё не один день пути.
Рядом с Императором ехал известный многим проконсул Клавдий, ближе к правителю Мельина – чародейка в голубом, проклинаемая многими Сежес; ещё ближе – черноволосая девушка Дану; эту пока что совсем не проклинали. Пока что.
Подойдя к Гунбергу, Император не тратил время на переговоры и требования сложить оружие. Мятежники расценили это как несомненный знак судьбы – с заранее осуждёнными говорить действительно смысла нет.
Император привычно держал чуть на отшибе кровоточащую левую руку. Казалось бы – свыкнуться с таким невозможно. Оказалось – очень даже и вполне. Когда понимаешь, что идёшь против силы, по сравнению с которой твоя жизнь – даже не разменная монета, а нечто куда мельче. Люди здесь вообще просто источник, средство, ингредиент, обладающий некими свойствами. Требуется чем-то особенный Император Мельина – а подать его сюда, и сколько других людишек, даже наших же собственных слуг, сгинет, добывая драгоценную добычу, никого не волнует. В принципе не может волновать. Даже не как у самого жестокого и бесчеловечного тирана. Никакой тиран невозможен без подданных и слуг, а Нерг ни в тех, ни в других не нуждался. Людей можно заменить. Не всегда, но в тех случаях, когда нельзя, люди всё равно оставались всего лишь ингредиентами. Не «говорящими вещами», не «двуногим скотом», а именно компонентами, подобно всевозможным солям и кислотам для алхимика.
Сейчас перед Императором мрачно переминались с ноги на ногу почти две с половиной сотни разоруженных рыцарей. Баронов тут раз, два и обчёлся, всё больше дружинники, безземельные, получившие скромные наделы от сеньоров, или же и вовсе живущие подачками с баронских или рыцарских столов. Впрочем, редко какой рыцарь мог содержать больше пяти-шести бойцов, следовавших за ним в сражение.
Все они приговорены, думал Император. Сегодня каждая капля, скатывавшаяся с левой кисти, отзывалась тягучей болью во всей изувеченной руке. Мы все приговорены, все оказались в заложниках у нергианцев. Даже Радуга, многие десятилетия, если не века, считавшая себя единственной настоящей хозяйкой Мельина. Они долго плели интриги, аккуратно подводя к нужному для себя исходу. Кому оказалась выгодна схватка Семицветья и Империи? Только им. Кто надеется извлечь какие-то бенефиции из страшного Разлома, наступления козлоногих и так далее? Опять же один лишь Нерг. Что? Семандра? Если твари из бездны возобновят натиск на восток, то рано или поздно доберутся и до «свободных» королевств. Конечно, семандрийцы могут этого не понимать, вообще не представлять себе опасности, но это уже не имеет значения. Важно лишь, что из всех бед и несчастий Мельина с завидным постоянством выгоду извлекали лишь всебесцветные.
– Есть ли здесь те, кто хватал детей? – вполголоса спросил Император, нагибаясь к Сеамни.
– Есть, – чуть помедлив, отозвалась Дану, лицо её дрогнуло, ладонь прошлась по животу.
– Есть, – подтвердила и Сежес, пальцы чародейки коснулись висящего на шее гномьего оберега. – Кровь метит сразу и навсегда.
– Их – повесить, – бросил Император. – Остальных – отпустить по домам. Оружие не возвращать.
Сежес медленно повела головой, словно пытаясь без слов сказать: «ну и ну!»
Правитель Мельина тронул поводья, пустил коня медленным шагом вдоль строя пленных.
Да, Сежес и Сеамни выберут. Бестрепетно проедутся следом, молча указывая то на одного, то на другого. Легионеры выволокут упирающихся из толпы, быстро скрутят руки.
Может, это неправильно; может, эти вояки лишь выполняли приказы магов. Последних, кстати, удалось захватить немного, большинство быстро поняло, что происходит, и сумело удрать, даже не попытавшись оказать сопротивление. Одного, захваченного прямо на стене, к сожалению, ожидал самосуд.
– Этот, – услыхал он шёпот Тайде. И сразу – «да» Сежес.
Император кивком указал на могучего затравленно озиравшегося рыцаря в изорванном кафтане без гербов.
– А-а-а, за что?! – истошно завопил тот, извиваясь в руках четверых дюжих легионеров. Правитель не обернулся.
– Клавдий, передай охране, кто это такие и за что. Скажи – охотники за детьми. Скажи – Радуга приносила малышей в жертву.
Проконсул молча кивнул, сделал знак совсем молодому легату-порученцу.
…Всего из пленных выдернули больше двух десятков – тех, кто помогал магам Радуги ловить детишек по окрестным селениям и самому Гунбергу. Отделённые, кажется, поняли, в чём дело, – судя по волчьим взглядам. Вокруг них сомкнулось кольцо солдат из Третьего легиона, центурион шепнул что-то своим людям, и теперь они, в свою очередь, глядели на пленных настоящими волками – верно, успел поделиться полученными от Клавдия вестями.
На площади и возле неё уже стало черным-черно от собравшегося люда. Наверное, сбежался весь Гунберг. Вольные заметно напряглись, плотнее сомкнув кольцо вокруг Императора, – момент для покушения сейчас – лучше не придумаешь. Достаточно одного удачно пущенного огнешара, одного затаившегося на каком-нибудь чердаке мага Радуги.
Выдвинулась ещё одна манипула Третьего легиона, выразительно нацелилась на заволновавшихся пленных остриями многочисленных пилумов.
Император остановил коня, приподнялся в стременах.
– Добрый народ Гунберга! – Зычный голос разнёсся по всей площади, однако искалеченная рука отозвалась болью, глубокой, таящейся в самой сердцевине костей, и ещё быстрее стали срываться тяжело-алые капли с левой кисти. – Мои верноподданные горожане, мятеж так называемой Конгрегации пресечён. Сюда возвращается имперское правосудие. Я знаю, многие из вас лишились детей, захваченных обезумевшими магами Радуги. Эти, – он ткнул пальцем себе за спину, – помогали им. Вольно или невольно, под угрозой смерти или как-то ещё – неважно. Империя запрещает человеческие жертвоприношения…
– У нас был рескрипт! Твой рескрипт, узурпатор! – отчаянно завопил тот самый верзила, первым выдерну тый из строя. – Ты сам дал его Нергу! Са-а-ам!
Как и следовало ожидать. Конечно, с той проклятой грамотой им стало куда легче. А я-то ещё удивлялся, зачем им потребовалось формальное разрешение в воцарившемся хаосе… Умны вы, всебесцветные, ничего не скажешь.
– Всебесцветный Орден Нерг вытребовал себе это, обещая в ответ спасение Мельина! – Император не за мешкался с ответом. Сейчас главное – отвечать резко и быстро, не задумываясь и не колеблясь, с «победи тельным видом», как советовала читанная в юности книга «О водительстве народов». – Он вымогал это «право», когда от Разлома на нас шла стена злобных тварей, пожиравших всё живое. Он обещал, что в час решающей битвы, когда легионы стояли в одиночестве против сонма чудовищ, какой не приснится и в ночном кошмаре, нам придут на помощь. Никто не пришёл. Нам пришлось отступать, отдавая козлоногим страшилищам наши города, деревни и поля. Наши верноподданные претерпели великие муки, множество их принуждено было бежать, бросая всё нажитое. А сколько тех, кого настигли и сожрали твари Разлома?! Нерг нарушил слово. Сделка не состоялась. И ещё, рыцарь, – Император яростно повернулся к верзиле, – скажи, видел ли ты сам эту грамоту?
– Видел! – не сдавался тот. – Своими глазами, вот как тебя сейчас, узурпатор!
Смел, что и говорить.
– А было ли там сказано, – загремел Император, – что я, правитель Мельина, сам должен решить, кому умирать за то, чтобы жил наш мир?! Это моё бремя и моя беда. И те, кто помогал Нергу, кто забирал детей, вырывал из рук родителей, чтобы зарезать, точно поросят, – повинны смерти.
Толпа дружно взревела – похоже, детские жертвоприношения успели довести людей до последней черты.
Два с половиной десятка обвинённых встретили приговор по-разному – кто-то упал на колени, громко умоляя о пощаде, кто-то сел прямо в пыль, тупо уставясь в одну точку, кто-то и вовсе постыдно разрыдался.
– У нас была грамота! – не сдавался верзила. – С императорской печатью! Ты сам признал, узурпатор! А всё прочее – то словеса! Народ, мы его волю выполняли! Его, слышите, его! Этого и бейте!
Кер-Тинор вопросительно взглянул на Императора, однако тот лишь-покачал головой. Зарубить дерзкого прямо сейчас – значило сделать его героем и страдальцем.
Вместо этого правитель Мельина повернулся к не сводящим с него глаз легионерам и жителям Гунберга. Поднял руку – левую, с которой не переставая сочилась кровь. По толпе прокатился мгновенный ропот, прокатился и испуганно затих.
– Вы слышали – этот смелый рыцарь обвинил меня, своего Императора. Что ж, я отвечу, а вы слушайте, и не говорите, что не слышали.
Так почему я приговорил этих? Не дав оправдаться, не назвав защитника, как положено по древним хартиям вольностей благородного сословия. Вы хотите знать?.. Потому что добрый рыцарь, храбрый солдат, честный купец или заботливый пахарь не пойдёт ловить детей, зная, что их ждёт жертвенный нож в руке мага. Такой не станет прикрываться грамотами и указами. На такое способны лишь гнилые души, совсем пропащие, кому одна дорога – в Разлом. Вернее даже не души, душонки.
Не станут добрые люди творить такое и «всего лишь выполняя приказ».
А ты, наш Император, спросите вы, мои верноподданные – разве ты не купил собственную жизнь за ужасную цену, пожаловав Нергу право на кровь? Не расплатился жизнями наших детей, а теперь оправдываешься, жалко и неумело?
Голос Императора гремел так, что, казалось, слышно во всём Гунберге.
– Да, всё именно так. Когда нас припёрли к стене твари Разлома, а Нерг пообещал помощь. Я купил эту помощь. И теперь иду с войском прямо ко Всебесцветной башне – расплатиться. Сровнять её с землёй. И я первым пойду на штурм, впереди всех когорт, потому что иначе вокруг той башни воздвигнется вал из человеческих тел.
Знайте, люди, знайте, мои добрые верноподданные, знайте, храбрые воины моих легионов, – меня жжёт и мучает стыд за ту сделку. И хотя б частично вернуть вам долг я могу одним лишь способом – дотла выжечь эту язву на теле Мельина и самому сгореть вместе с ней.
Сеамни вскрикнула, зажимая рот, Кер-Тинор яростно вскинул подбородок, схватилась за голову Сежес; а по всему собравшемуся многолюдству прокатилась волна:
– Живи вечно, наш Император!
– Смерть Нергу! На осину бесцветных!
– Смерть магикам зловредным!
Правитель Мельина медленно опустил кровоточащую руку – левая пола плаща успела покрыться россыпью алых точек.
– Этих, – кивнул он на приговорённых, – повесить немедленно. На чём придётся. Сгодится любая крыша и любой угол.
– Повелитель! – заорал всё тот же верзила. – Повелитель! Раз ты первым на бесцветных пойдёшь… дозволь с тобой рядом! Уж лучше огнешар в рожу, чем в петле болтаться. А мы не подведём, не подведём ведь, а?! – Он уже обращался к остальным товарищам по несчастью. – Пусть поляжем, но хоть не на рынке, за шею подвешенными!
Император усмехнулся:
– Мы все приговорены. Эй, там, с верёвками! Не мешкать. Детишки тебя небось тоже просили. Да только ты ведь ни одного не отпустил, не помог бежать, не спрятал от магиков.
Верзила завыл, рухнул на колени, задёргался; правда, кричал он недолго.

* * *

Гунберг остался позади. Легионы шли ходко, солдатские шутки умолкли – в манипулах из уст в уста передавался рассказ о случившемся на рыночной площади. Император решил идти на штурм Нерга первым, да мыслимое ль дело! Нет, не годится, никак не годится. Мы пойдём, легионеры, солдатская кость. А Император должен путь указать, решить, кого рубим и как. На то он, Император, и поставлен. С делами своими мы сами управимся, а когда надо разить всем многолюдством, как одним кулаком, – тут-то он и нужен. И позади войска, никак не впереди.
Сеамни молча плакала и зло кусала губы, Сежес воздевала руки и закатывала глаза, Клавдий ругался шёпотом. Кер-Тинор красноречиво молчал.
Император торопился. После приснопамятной речи левая рука закровила сильнее; теперь он всё чаще ощупывал белую перчатку, вновь и вновь представляя, как надевает её, целится – и огненный кулак таранит стену, в пролом устремляются легионеры…
Так ты готов оставить Империю наедине с козлоногими? Ну да, набросал горячих слов и теперь готов сгореть сам, лишь бы исполнить обещанное? Это нетрудно. А что с Разломом? Кто его закроет и как? Клавдий? Сежес? Или, может, сам пристыженный Нерг? На чьём месте я бы уже начал тревожить легионы магическими атаками. При умении нергианцев шастать по дольменам…
А ночью плечо становилось влажным от слёз Сеамни. Она плакала беззвучно, замирая с раскрытыми глазами, не всхлипывая, вообще не издавая ни звука. Не спрашивала «почему?!», не рыдала «на кого ж ты меня оставляешь?!». Молчала.
Потому что знала – иначе Гвин перестанет быть Императором для самого себя. Знала – он пойдёт на штурм первым и будет искать победы. И если победить возможно будет только пожертвовав собой – он пожертвует. В конце концов, все распоряжения даны, а большая императорская печать самолично распилена натрое тонкой гномьей пилкой, с немалым трудом отысканной Баламутом.
Где-то за их спинами, знал Император, из Мельина вырвались бароны, наконец-то разобравшись, с кем имеют дело. Скаррон всё сделал наилучшим образом – выстроив легион в несколько квадратов, стал отступать к Арсинуму, чьи жители прислали гонцов: мол, готовы сидеть в осаде вместе с вами, но баронов не впустим.
Конгрегация заглотила приманку, но лишь частично. Девятый Железный слыл слишком серьёзным противником, чтобы беспечно оставлять его в собственном тылу. Большая часть конницы ринулась по следу Императора.
– Пусть себе скачут, – только и бросил правитель Мельина, когда всё тот же Марий Аастер принёс вести о баронских сотнях.
Оправдалось и другое предчувствие Императора – Радуга оправилась от потрясения после небывало лёгкого падения Гунберга и прибегла к новой тактике. Вернее, к ново-старой – так воевали Дану в последние годы открытой войны, когда сил для настоящего сражения с имперскими легионами у них уже не осталось.
Нападения из засад, внезапные налёты небольших конных отрядов, сразу же бросавшихся наутёк. Легионы по-прежнему останавливались на ночлег в укреплённых лагерях – отличная мишень для огнешара, какой сумеет запустить даже паренёк из приготовишек. Сейчас из безопасного, как казалось ещё совсем недавно, Ежелина вылезли отнюдь не приготовишки, и в когортах начались потери. В ответ, не дожидаясь команд, легаты окружали места ночёвок тройными кольцами секретов, вынесенных далеко в окрестные леса.
Сработало – первая же ночь принесла полтора десятка трупов и дюжину пленных – чародеев Радуги, далеко не самых слабых, но всё ж не из Всебесцветного Ордена. Нерг по-прежнему чего-то ждал.
Вскоре за Гунбергом войско пересекло старую границу полосы Смертного Ливня; потянулись длинные каменные сараи ныне позаброшенных убежищ, возведённых для запоздавших странников, хутора и починки щеголяли могучими стенами и толстенными крышами, окна закрывали ставни, что сошли бы и за крепостные ворота.
Здесь Радуга показала, что её арсеналы ещё не опустели: появились оборотни и вампиры. Специально выведенные, натасканные на кровь, не знающие, что такое «выживание». Собственно, выживать им и не полагалось.
В полном соответствии с традицией, каждый укушенный легионер обращался в точное подобие укусившего. Оборотни умирали, лишь когда им удавалось снести голову или изрубить в куски; вампиров простая сталь не брала вовсе. Пришлось вмешиваться Сежес; небо полыхало всю ночь, мрак хлестали длинные плети молний, и вернулась чародейка только под утро.
– Повелитель, прикажите двум когортам сжечь трупы, – только и проговорила она, без сил повалившись на ложе.
…Больше до самого Ежелина имперскую армию никто не беспокоил. Баронская кавалерия висела на плечах, однако арьергардные легионы знали своё дело: после двух успешных засад мятежники сделались куда осторожнее.
Сежес призналась Императору, что каждый день чувствует «попытки магического нападения», однако пирамида не прошла даром – ей удаётся отражать все удары, правда, сколько ещё продержится у неё эта сила, она не знает.
Император кивнул. Он сам думал о том же – пламень разрушенного им камня впитался им в сердцевину костей, такое не проходит бесследно.
– Нам бы дотянуть до Нерга, Сежес…
– Нет, – возражала чародейка. – Нам бы дотянуть до Разлома, повелитель.
Она права, думал Император. Он заставлял себя думать о войне, только о ней – лишь бы не о том живом комочке, что с каждым днём рос внутри его Тайде. Нельзя его ждать, нельзя, твердил себе Император. Нельзя привыкать к этой мысли, нельзя представлять, как станешь носить его на руках, ерошить мягкие волосики, слушать его смех и чувствовать на шее пару обнимающих её маленьких ручек. Нельзя. Потому что иначе дрогнешь и там, в Нерге (или же около Разлома) не сделаешь то, что требует от тебя Мельин.
Клавдий и командиры легионов всё настойчивее предлагали остановиться и дать сражение обнаглевшей баронской коннице. Когорты выдержат удар, а кавалерийские турмы, сдавив рыцарей с боков и тыла, довершат разгром – однако Император лишь качал головой.
Это уже ничего не решит. Конгрегация – всего лишь марионетки в руках Радуги, а она, в свою очередь, пляшет под дудку всемогущего Нерга. Раньше он тоже думал, что главное – сломать хребет мятежу. Пока не осознал, что есть враг пострашнее мятежных нобилей. По нему, этому врагу, и следует бить.
Марширующие по тракту легионы, словно поршень, сдавливали отступавших магов и рыцарские отряды, те без боя откатывались дальше к Ежелину. Холодало, ледяные осенние дожди секли землю, палатки провисали, с трудом удерживая влагу.
Перед Ежелином баронская конница ночным броском попыталась опередить Императора и преградить ему путь. В дело вновь пошли вампиры и оборотни, донесли о появлении авларов – Сежес с помощниками не спала до утра, стараясь понадёжнее прикрыть легионы.
Сражение вспыхнуло сразу в десятке мест – на ночлег имперская армия встала не разбросанно, но перекрыв широкую дугу, так, что баронам для обхода пришлось лезть в холодные топи к западу от Ежелина. Многие нобили предпочли испытать прочность легионерских щитов и остроту их же мечей.
Первый удар принял на себя Третий легион, спешенные рыцари навалились, не щадя себя, сумели ворваться за частокол, не успевшие выстроиться манипулы вырезались почти полностью. На подмогу ринулись когорты Пятого, бой грозил превратиться в беспорядочную свалку, выгодную сильным в одиночном бою рыцарям и их дружинникам.
Но успели развернуться Серебряные Латы, оказавшиеся ближе других к злосчастной топи, и расклад тотчас же изменился. Ветераны бились мелкими группками, прикрывая друг друга, и мятежники подались назад. Кого-то загнали в болото, кто-то дал дёру в Ежелин, кто-то – и того дальше.
Подоспели гномы, пошли в ход длинные пики подземных воителей, загоняя сопротивляющихся ещё глубже в топь, – и воинственные кличи мятежников сменились мольбами о помощи. Тонули кони, захлёбывались люди в тяжёлом вооружении, и первым не выдержал Баламут:
– Повелитель, не дозволено ли будет их, того, вы тащить? А то смотреть, как тонут…
Император кивнул.
Гномы лихо и быстро расцепили щиты, подняли копья, к утопающим полетели ременные петли.
…Баламут и его гномы вытащили из болота почти пять сотен рыцарей – после здакой работёнки валились с ног даже могучие подгорные воители. Большинство же коней, увы, погибло.
Утро имперская армия встретила у городских ворот, простояла весь день, пользуясь растерянностью мятежников.
А следующей ночью в Ежелине вспыхнуло восстание – горожане, мастеровые, мелкие торговцы, прочий простой люд, вооружившись вилами и дрекольем, открыли крепостные ворота. Ежелин пал.

* * *

– Не понимаю, – развела руками Сежес, – не возьму в толк, почему Радуга бездействует. Ну, оборот ни, ну, вампиры… и это всё?
– Боятся, – осторожно кашлянул Гахлан, специально ради этого вызванный на императорский совет. – Боятся, о великодушный повелитель, и растеряны. Слухи о случившемся возле дольмена, полагаю, разнеслись достаточно широко. Ведь не вернулся никто из отправившихся туда чародеев, смею заметить, не последнего десятка. Остальные призадумались. Тем более что известно – мы живы и даже не в заточении.
– Но остались те, кто не сдастся ни за что и никогда, – мрачно заметила Сежес. – Перечислять имена нет смысла, достаточно и того, что их немало. Почему не попытаются вызвать мор, или наводнение, или что-то ещё в этом духе?
– Эти заклятья всегда относились к исключительной компетенции глав Орденов, магистров и гроссмейстеров, – запротестовал Гахлан.
– А кто из них ещё остался? – впилась в него взглядом Сежес.
– Эммен сгинул вместе со всем Красным Арком, – начал загибать пальцы чародей. – Левейтайра из Кутула, как ты помнишь, погибла при первой встрече с козлоногими, наша единственная потеря в том бою, но какая!.. А нового гроссмейстера фиолетовые так и не выбрали.
– Да, но Сашнэ, Фетерда, Гиллестерн?
– Они целы и на стороне, гм, повстанцев. – Гахлан говорил медленно, тщательно подбирая слова. – А гроссмейстер Голубого Лива – вот она, передо мной.
Император вскинул голову. Так он всё это время имел дело с главой Ордена? Надо же… даже тени подозрения не возникло, Радуга издавна поддерживала легенду, что, мол, командоры и гроссмейстеры никогда не покидают главных башен своих Орденов, погружённые в высокомагические раздумья.
– Остался только Фиррейн, однако он – в стороне от всего, – закончил Гахлан. – Ты и сама это знаешь.
– Никогда ни в чём нельзя быть уверенным, особенно в наши времена, – сквозь зубы процедила Се жес. – Значит, трое. Только трое гроссмейстеров. Что ж… немного. И где же они могут быть?
Оранжевый заколебался, опустил голову, в замешательстве потёр морщинистый лоб.
– Ты никого не предаёшь, – ровно проговорил Император. – Кровопролитие стало бессмысленным. Мы победили. Империя. Будут ли жить магические Ордена – зависит только от их разумности. Я не хочу никого убивать. Ты можешь вступить в переговоры оставшимися тремя мастерами, Гахлан? Убедить их прекратить борьбу?
– Боюсь, – вздохнул старый чародей, – тут не преуспел бы и поистине медоустый оратор, не то что я, недостойный. Что Сашнэ, что Гиллестерн, не говори уж о Фетерде – гм, по-настоящему настроены умереть, но не сдаться. Я, конечно, не разделяю эту их позицию, я отринул прежние заблуждения…
«Оказавшись у нас в плену», – холодно подумав Император.
– И они были сейчас в Ежелине. – Сежес не спрашивала, она утверждала.
– Сейчас – да, – выдавил наконец Гахлан. – А до того сидели в Мельине… Сейчас, конечно, из города они ушли. Скорее всего, в сторону Нерга.
– Понятно. – Чародейка встала. – Покорнейше прошу у моего повелителя дозволения откланяться. Постараюсь… достучаться до моих бывших соратников. Надеюсь убедить их не умирать во имя идеалов Всебесцветности.
– Ты настолько уверена в себе, Сежес? – не выдержал оранжевый маг.
– Уверена. – Чародейка бросила взгляд на Баламута. – Потому что, если тебя ждут – горы своротишь и не заметишь. А когда рвёшься к власти, к ней одной и ничего больше… Знаешь, Гахлан, нам бы всем не помешало серьёзнее отнестись к детским сказкам. Там, где хорошие – хороши, а плохие – плохи. Так не бывает в настоящей жизни, но порой, порой – наивность не во всём не права.
Она поклонилась, резко повернулась на каблуках – полы плаща вразлёт – и почти выбежала из шатра.
Баламут сидел, боясь пошевелиться и покраснев до корней волос собственной бороды.

* * *

Ночь. И вновь Сеамни без сна, нависает над лежащим на спине Императором, длинные шелковистые волосы щекочут ему грудь.
– Мальчик, – шепчет Дану. – Это будет мальчик. Объединитель людей и Дану. Вольных и гномов. Орков и эльфов…
– Орков и эльфов?! Да скорее огонь примирится с водою! – не выдержав, приглушённо рассмеялся Император. Сеамни только качнула роскошными волосами.
– Он объединит и примирит, – настойчиво повторила она. – Твои эдикты «О равенстве». О том, что в пределах Империи ныне равноправен любой, готовый сражаться под её знамёнами и говорящий на языке людей, принёсший присягу Василиску. Когда ты о них объявишь?
– Не хотел давать баронам лишнего повода орать, что я, мол, «продался нелюди». Не все готовы протянуть руку тому же орку.
– Не все. Но те, кто сражался бок о бок с ними?
– Они – да. Но их пока меньшинство.
– Тогда дай права тем, кто сражался. Тем, кто кормил нас, как те же половинчики. Не тяни, Гвин. Орки ведь до сих пор держат семандрийцев на востоке…
– Ты права. Но о милостях принято возвещать после победы. Если б бароны сдались сейчас… а так, боюсь, придётся ждать, пока не сломаем хребет им с Нергом.
«И воплощать в жизнь эти прекраснодушные эдикты придётся уже тебе с Клавдием и Сежес», – про себя, конечно же, только не вслух.
– Не думай так, – жалобно попросила Тайде. – Не надо. Ну, пожалуйста. Представь себе, что всё кончится хорошо. Как в сказках. Мы победим Нерг. Закроем Разлом. Я рожу тебе сына. И ничего, что он – от «богомерзкой данки». Вон церковники вообще как в рот воды набрали, кто на юг не сбежал.
– Мы победим Нерг, – эхом откликнулся Импера тор. – Ты родишь мне сына. Всё верно, Тайде. Просто… надо быть готовыми ко всему. На сколько еще хватит той силы, что творит во мне новую кровь? Той что живёт у Сежес в амулете Баламута? Это не наша мощь, мы украли её у врага.
– Нет. – Сеамни отчаянно затрясла головой. – Ты не понимаешь, Гвин. Сила живёт в амулете у Сежес потому, что она впервые в жизни думает о ком-то чуть больше, чем о себе. Вы не украли силу. Вы просто очень хотели вернуться – и не для того, чтобы жить самим. Вы оба возвращались к другим.
– Любовь побеждает смерть, – тяжело усмехнулся Император. Усмешка вышла кривой и болезненной.
– Любовь ни с кем не воюет и никого не побеждает, – возразила Сеамни. – Побеждают легионы, побеждают маги. Но только если им есть за что сражаться, прости за банальность.
– К чему ты ведёшь, Тайде? Я подпишу эдикты и поставлю печати. Но оглашать пока не стану. Ни к чему смущать моих добрых подданных.
– А ведь кое-где до сих пор держат рабынь-Дану… – тихонько проговорила Сеамни.
– Это нетрудно. Выкупим. Дай только сломать хребет Нергу. После них и с Разломом будет легче управиться. Я уверен.
– Откуда? Почему? Никогда не спрашивала тебя, Гвин, но…
– Разве ты не чувствуешь? Нерг и Разлом связаны. Всебесцветные пытались научиться им управлять. И при посредстве Радуги – кое-чего добились. У них должен найтись ключ. Может, не ко всему. Хотя бы к части – скажем, к умению сдержать козлоногих чем-то иным, кроме детских жертвоприношений. Ну не могут всебесцветные крутить эту карусель просто так, из одной лишь «любви к знанию». Что-то перестал я верить в их готовность покорно уйти из Мельина куда-то, – он помахал правой кистью в воздухе, – куда-то на астральные пути. Хитрецы наверняка припасли что-то про запас. И так просто не отдадут.
– Но они могли бы потребовать выкуп. Богатства, земли, власть…
– А откуда ты знаешь, что они не требуют? Устами тех же баронов, той же Радуги? Просто привыкли всегда и везде оставаться в тени, эдакими пауками-кукловодами. Вспомни, пока не появилась Белая Тень и мы с тобой не оказались в Эвиале, казалось, что маги присмирели. С той же Сежес мы ездили к Разлому… всё изменилось после баронского мятежа. И здесь не обошлось без Нерга. Всебесцветные наверняка что-то пообещали чародеям, намекнули, дали понять, что вы ступят на их стороне.
– Почему же ни Гахлан, ни Сежес ничего об этом не сказали?
– Сежес может и впрямь не знать, а Гахлан… этот, полагаю, до сих пор дрожит за собственную шкуру.
Короткое молчание. Тайде замерла над Императором, губы чуть подрагивают, шея по лебединому выгнута.
– Я послала весть, – вдруг сказала она. – Послала весть моему народу. Хватит отсиживаться во вновь обретённом Друнге. Башня Нерга – совсем рядом. Мои сородичи рождаются с магией в жилах. Может, они что-то почувствовали, что-то поняли?
– Если так – то отчего не прислали депутацию? – буркнул Император.
– Боятся. Поход Деревянного Меча памятен не только среди людей. Мои соплеменники-Дану сейчас едва ли гордятся содеянным. Хотя немногие откажутся от повода скрепить союз совместно пролитой кровью. Подобно тем же оркам.
– Что ж, сейчас мы не откажемся ни от чьей помощи, – кивнул Император. – Будем надеяться, мудрость Дану не окажется лишней.
…Во взятом – или освобождённом? – Ежелине имперское войско не задержалось. Глубокая северная осень, дождливая и холодная, а впереди ещё неблизкий переход ко Всебесцветной башне.
Сежес так и не смогла убедить трёх других гроссмейстеров в «бессмысленности сопротивления», как с горечью призналась чародейка. Где-то за спинами легионов, в окрестных чащах собирались остатки баронского войска. Самые злые, упорные и безжалостные. И ещё – отчаявшиеся. Идеалисты. Те, кто согласен умирать за эфемерные слова, даже не за земли, титулы и золото.
Они пробираются лесными просеками, заброшенными просёлками. Благородные рыцари с гордыми оруженосцами. Баронские дружинники, у кого в замках остались семьи, кто накрепко связан с нобилями и привык есть с их руки. Неверящие в императорскую милость.
Пробираются на северо-восток, к башне Нерга, словно внемля какому-то зову.
И следом за ними, «поспешая медленно», как сказал бы классик, хищным василиском струится имперское войско.
Осенние дни срываются, словно невесомые паутинки, исчезают без следа на стылом северном ветру. Ночами нападают маги, их арсеналы, видать, выскреблены до дна – всё те же оборотни, вампиры и авлары. Попадалась и вовсе наспех вычарованная нежить – крысы, разносящие чуму. Это оказалось бы серьёзно, если б не Сежес – волшебница лишь зло усмехнулась, покрутила в пальцах гномий амулет и вокруг лагеря вспыхнуло несколько сотен мелких костерков: горели заразные тушки. Повседневность ускользала и расплывалась. Император передоверил командование армией Клавдию, чародейскими делами занималась Сежес и её молодые соратники. Почти всё время он проводил с Сеамни, глаза в глаза, рука в руке.
Виделось разное, но и человеку, и Дану – одно и то же.
Император то брёл сквозь плотный, мокрый и ледяной туман, почти плыл, с усилием раздвигая руками мглу, поднимался на холм, где приветливо светились окна. Два окна смотрели на него, словно огромные огненные очи, разделённые чёрным крестом переплёта на четыре пламенных зрачка.
Правитель Мельина всё шёл и шёл к этому дому, туман отступал, проглянула дорога, лес, недальнее озеро – всё словно в полумраке; он шагал, ощущая мучительную пустоту, – вдруг пропало имя, дарованное ему его Тайде. Пропало – и всё тут. Растворилось, стёрлось, улетело по ветру, как та паутинка.
Однако мгла рвалась, не выдерживая ярости и напора кованых доспехов с василиском. Император выныривал из океана грёз, сталкиваясь с обжигающим взглядом Сеамни.
Гнев – вот, пожалуй, единственное, что выручало и не подводило. И порой, когда Император, сцепив зубы, плечом расталкивал неподатливую хмарь, заслоняя алые окна-глаза на холме, впереди появлялась фигура могучего воина в чёрных латах, за плечами, словно крылья, вился кровавый плащ, хотя никакого ветра не было и в помине.
Воин протягивал Императору руку, звал к себе – и идти сквозь ледяную мжицу[М ж и ц а – мельчайший дождь, мокрый туман] становилось легче. Незримые пальцы касались окровавленной левой ладони, обхватывали замком запястье, словно вытягивая, помогая выбраться из хмарищи. Рядом возникала Тайде, Деревянный Меч в её руке со свистом рубил злую мглу, открывалась дорога – но вместо освещённых окон, воина в чёрном и алом Император видел слепые стены башни Всебесцветного Нерга.
…Седрик Алый, сын Гвеона Смелого. Последний князь-маг Дану. Чудом выживший на мельинском поле, когда лишился Иммельсторна. Смертельный враг людей, хуннусов, презренных свиней – а теперь стоит перед владыкой Мельина, склонив голову, словно подданный.
Хуннус не потребовал крови народа Дану. Вернул им исконные владения, то, что сами люди называли Друнгским лесом. Заключил торговый договор. Оберегал от мести неграмотных поселян, даже поставил несколько когорт нести охрану Друнга, не допуская туда ретивых порубщиков.
– Приветствую повелителя Империи людей, – не то чтобы сквозь зубы, но без особой признательности и уж тем более безо всякой дружелюбности проговорил Дану.
Сеамни Оэктаканн, сидевшую справа от правителя Мельина, Седрик старательно пытался не замечать. Несмотря на то, что явился, ответив на её призыв.
– Приветствую повелителя народа Дану, – в тон князь-магу отозвался Император. – Спасибо, что пришёл в трудный час, забыв былые обиды.
Седрик гордо выпрямился. Пожалуй, чуть более резко, чем следовало.
Хуннус смотрел на князь-мага и улыбался. Левую руку человек привычно держал на отлёте, на кончиках чуть подрагивающих пальцев медленно набухали алые кровяные ягоды-капли; непохоже, чтобы властителя людей это хоть сколько-нибудь заботило.
Сжавшиеся в линию губы Седрика приоткрылись сами собой, с лица сошла надменная гримаса. Сидевший перед ним был обречён, знал это – и принимал со спокойным достоинством.
И у заносчивого князь-мага вместо всех заранее заготовленных словес, дабы «не потерять лицо», «поставить на место» и прочего, вдруг вырвалось:
– Чем может помочь мой народ?
– Дану сведущи в магии. Могут ли владеющие даром присоединиться к чародейке Сежес, помогая ей расплетать тайны заклятий Нерга?.. Лучники Дану прославлены меткостью, когда начнётся штурм, нужен кто-то умеющий попадать в бойницу с двух сотен шагов.
Седрик уверенно кивнул:
– Наши стрелки не подведут. Что же до видящих у нас сейчас их, гм, недочёт. Лес ещё не оправился от ран, ещё не может даровать своим детям взгляда достаточной глубины.
– Что ж, – кивнул Император, – лучники нужны даже больше. Хорошие маги у нас имеются, но в искусстве стрелкового боя никто не сравнится с Дану.
Седрик едва заметно улыбнулся, вдруг ощутив, что похвала хуннуса ему приятна. Или – уже не хуннуса? Просто – человека? Соседа?
…Пришло три сотни Дану. Всё, что мог дать Друнгский лес.
Армия Мельина свернула с торного тракта. Как раз в тот день, когда скорая голубиная почта принесла известие, что на границе скопились козлоногие, достаточно для того, чтобы орда вновь стала продвигаться на восток.
– Поспешим, – только и сказал Император, с каменным лицом прочитав присланную грамоту.
Происшедшее не стали скрывать – напротив, центурионы зычно зачитывали манипулам краткий императорский рескрипт, предписывающий легионам «изо всех сил» торопиться к цели. Предложил свою помощь Седрик, и свершилось небывалое – отряды легионеров шли через зачарованный лес, ведомые проводниками-Дану.
– Нас они на Росчищи встретят, – предсказал Клавдий. – Больше им развернуться негде.
Росчищью звалась широкая полоса, где девственный лес в своё время вырубили ретивые поселенцы, построились, распахали поля – однако потом, в один из кратких успехов Дану, древние хозяева края прошлись по местным хуторам огнём и мечом, не оставив ничего живого, истребив даже скотину, всех, вплоть до последнего цыплёнка. Люди туда не вернулись даже после победы, слишком тяжёлой оказалась память о побоище. Мало-помалу Росчищь зарастала, однако настоящих лесов тут так и не поднялось – словно обильно, сверх меры напоённая кровью земля захлебнулась от ужаса и отвращения; и, точно в отмщение Дану, не дала жизни ни одному саженцу, не пробудила ни единого жёлудя. Прбклятое место бросили и люди, и Дану. Прошло много лет, и…
Имперская армия ещё пробиралась глухими чащобами, надрываясь и таща на себе все припасы – телеги пришлось бросить – когда передовые турмы донесли, что дорогу к башне Нерга преграждает баронское войско.
Именно там, на Росчищи, как и предсказывал опытный проконсул.
Они таки собрались, те самые, непримиримые, готовые сражаться до конца. Благородные нобили и мальчишки-оруженосцы. Дружинники. И все прочие, кто отчего-то решил швырнуть на стол последнюю ставку – свою собственную жизнь.
Друнг остался позади, сошли на нет окрестные, мусорные леса; открылось широкое, чуть всхолмлённое поле, справа и слева упиравшееся в клыки древних мшистых скал, много столетий упорно сопротивлявшихся ветрам, дождям и времени. За холмистой грядой вновь начинался лес, но уже низкий, северный, примученный холодами. Последнее место, где можно дать правильный бой.
…Бессмыслица, думал Император, сидя в седле. Левый фланг войска мятежников упирался в чёрные бока скального монолита, правый вдобавок ко всему прикрывало ещё и топкое болото с мелким придушенным леском. Открытое пространство, поросшее убитой осенней травой.
Наверное, думают о себе, что герои, не давали покоя горькие мысли. Мальчишки неслись в сёдлах всю ночь, с развёрнутыми знамёнами, чуть не падая от усталости – и мечтая о «последней атаке», в которой они, и именно они, пробьются наконец к ненавистному узурпатору, вызовут его на поединок и сразят. Бедняги.
А те, кто поддерживал в них это убеждение, – не заслужили ли они петли куда больше, чем повешенные в Гунберге?
Заслужили, говорил себе правитель Мельина. Потому что иных шансов у них не осталось. – только броситься всей массой на несокрушимый строй легионов в надежде, что хоть кому-то удастся добраться до него, Императора. Конечно, попытается напоследок оскалиться Радуга – наверняка кроме тех вампиров и оборотней в качестве «последнего средства» сыщется и ещё что-нибудь.
А Нерг выжидает. Словно ему и не так уж важна эта победа, словно наступающие легионы там не считают за угрозу.
Император невольно поёжился. От таких мыслей становилось совсем скверно.
…Вьются, трепещут украшенные золотыми геральдическими зверями вымпелы, сверкает на неярком осеннем солнце броня многочисленных всадников. Рыцари готовы к последнему параду.
– Как ты думаешь, – буркнул Император, оборачиваясь к Сежес, – посылать депутацию с предложениями о прекращении кровопролития…
– Конечно, бессмысленно, повелитель, – перебила его чародейка. – В лучшем случае вернутся ни с чем. В худшем – их вздёрнут перед строем, для поднятия боевого духа.
– Пусть атакуют, – поддержал волшебницу Клавдий. – Мы выдержим, мой Император.
– Что с Радугой? Ты сможешь прикрыть легионы, Сежес?
Волшебница кивнула.
– Отразить – отражу. А остальное поберегла бы до Нерга. Да и ему не следует знать, на что я способна. – Тонкие пальцы коснулись немудрёного гномьего украшения на шее, его чародейка теперь носила, не снимая. – Хотя есть у меня одно заклятье… Признаюсь, берегла на самый чёрный день.
– Это какое же?
– Вызывание демонов. – Сежес понизила голос. Надеюсь, мой повелитель не думает, что на такое способны только адепты Слаша Бесформенного.
– Вот даже как? А что ж ты молчала? Почему умирали мои легионеры, а не всякие твари с другого плана?! – Император сдвинул брови. Всё-таки утаила. Держала камень за пазухой…
Волшебница нервно облизнула губы, потупилась:
– Повелитель, к сожалению, я не способна поставить под вашу команду неисчислимую орду. Встретить козлоногих такой же армадой у меня бы не вышло. Да и ни у кого другого тоже, можно не сомневаться. Я сожгу амулет Баламута и, быть может, призову сотню другую бестий. Капля в море против козлоногих, но при штурме Нерга может оказаться нелишней. Потому и говорю, что берегла на крайний случай. Но… если сегодня удастся не допустить кровопролития…
Император кивнул:
– Хорошо, Сежес. Спасибо тебе за откровенность. Заклятье прибереги. Я не знаю, что нас будет ждать у Всебесцветной башни. С этими же справимся и простыми пилумами…
Баламут, твой хирд встанет в центре. Рыцари пойдут клином, у них только один шанс и только одна атака.
– Не беспокойтесь, повелитель, Молот не подведёт Василиска.
– Плохо только, что у нас за спинами нет и самого завалящего холмика, – проворчал Клавдий. – Конница наберёт хороший разбег, постарается разрезать нам центр, а контратаки во фланг – отразить собственными резервами.
Император кивнул. Во все мельинские трактаты по военному искусству вошло поражение его деда в очередной войне против Семандры: поставленная в центре огромная масса рыцарской конницы, выстроившись классическим клином, прорвала ряды семандрийской пехоты, упершись в крутые склоны лесистой гряды, где между деревьями понатыкано было великое множество острых кольев. Легионы, наступавшие на крыльях боевого порядка, отстали, и Семандра смогла окружить зазнавшихся баронов. От полного истребления их спасли подоспевшие когорты и немногочисленные кавалерийские турмы, приписанные непосредственно к легионам, но сражение оказалось проиграно, большие потери понесли Третий и Шестой легионы, поход за Селинов вал был сорван.
Бароны крепко запомнили тот урок. Даже в битве на Ягодной гряде они не решились прибегнуть к тому же приёму. Сейчас – рискнули. Что могло означать лишь одно; драться сегодня они станут до последнего, не отступят и не побегут. Наверняка сыграли свою роль и раздутые (как же иначе!) магами Радуги слухи о двадцати пяти повешенных в Гунберге.
Мальчики, баронские сыновья и внуки, сквайры, оруженосцы, мечтающие о шпорах и поясе, решили красиво умереть.
Тьма и Разлом, хватит крови! Я заставлю вас жить, даже если вы не перестанете меня ненавидеть. Ненавидьте, дело ваше – но служите моему сыну.
Император вновь окинул взглядом выстроившиеся легионы. Массивный квадрат хирда, казалось, врос в самом центре несокрушимой скалой; длинные копья подняты, забрала опущены, стальная стена щитов сомкнута, накинуты на крюки соединяющие их цепи. Справа и слева от гномов – далеко оттянувшиеся прямоугольники манипул, в классическом шахматном порядке, готовые встретить врага ливнем пилумов. Он вряд ли остановит тяжеловооружённую рыцарскую конницу, тем более – приготовившуюся умирать, но обескровит наверняка. Впереди, в поле – россыпь велитов.
Сейчас начнётся. И лучшие бойцы Империи Людей сойдутся на бранном поле, в очередной раз готовые умирать по мановению руки остающихся в тени магов – приливала знакомая подсердечная злость. Знакомая по той страшной ночи в имперской столице, когда он, правитель Мельина, бросил легионы против всесильного, как казалось, Семицветья.
Но злость вспыхивает и тает, исходя ядовитым дымом; её словно бы смывает непрерывно сочащаяся и капающая с пальцев левой руки кровь. Творимая только для того, чтобы покинуть тело. Рождённая на погибель.
Точно так же потекут сейчас вперёд бароны и их сыновья – чтобы вал их «последней атаки» разбился бы о стойкость набранных из простого народа легионов, ненавидящих «благородных», наверное, с самого первого мига жизни. Достаточно крови. Пусть сегодня прольётся только его собственная.
Они одурманены, думает Император. Нерг решил показать мне цену победы. Сежес не чувствует никаких чар, но они есть, не могут не быть…
…Или это мне просто очень хочется, чтобы они нашлись? Потому что не хочется, верить в жертвующих собой баронов и их сыновей, жертвующих только потому, что искренне, до рези в сердцах считают его, правителя Мельина, убийцей и кровавым узурпатором? Император тронул поводья, не глядя ни на Сежес, ни на проконсула. Кер-Тинор безмолвной тенью возник рядом, и правитель Мельина предостерегающе вскинул ладонь.
– Мне надо выехать одному, мой капитан.
– А вот меня ты не отошлёшь. – Сеамни поставила своего коня вровень с императорским. – Мы вместе были под стрелами, и я…
– Тайде. Поворачивай. Хочешь, чтобы я приказал Кер-Тинору увести тебя силой? Забыла, кто у тебя в животе?
– Нет. Не забыла. – Головка потупилась, кажется, потекли необычно быстрые для железной Дану слёзы. – Ты хочешь… хочешь… погибнуть, чтобы так помириться с баронами, да?
– Глупая данка, – обнять за плечи, почувствовать тепло даже сквозь её осенний плащ и железо собственных доспехов. – Я не собираюсь умирать. Во всяком случае, потерплю до Нерга, это я тебе обещаю.
– Ничего себе обещание. А я тебе пригожусь, вот увидишь. Они ведь отринут честь, Гвин. Ты им веришь – только смердящую измену я отсюда чую. И на этот случай припасла я один фокус.
– Какие ещё фокусы?! – прошипел Император, не на шутку рассвирепев. – Назад, Тайде, назад! А то и впрямь прикажу Кер-Тинору тебя связать и в шатёр от нести!
– Не придумывай. Ты ж умрёшь от ревности, если ко мне кто-то другой прикоснётся, – лукаво усмехнулась Сеамни.
А кони всё несут их, и уже, забывшись, предостерегающе каркает что-то немолодой ветеран-триарий, мимо которого проезжает Император. Впереди только поле да рассыпавшиеся по нему мельинские стрелки.
Позади остаются Сежес, схватившаяся за гномий талисман, сжавший кулаки Клавдий, прочая свита. Император и Сеамни едут по полю, ещё не ставшему смертным.
Правитель Мельина высоко поднимает левую руку, сжимает кулак – кровь брызжет в разные стороны, её капли вспыхивают в полёте, ещё не коснувшись земли. Сеамни испуганно отшатывается, Император успокаивает её взглядом.
Они неподвижно застыли посреди открытого пространства, одни под огромным небом. С севера прилетает ветер, Императору кажется – он несёт с собой пропитанные ядом злобы и страха мысли магов Радуги. Ну, что же вы бездействуете? Такой момент! Два самых ненавистных вам живых существа в пределах Империи стоят и ждут вашего удара, поторопитесь же, уважаемые, потому что второй такой возможности вам не представится.
Но маги медлили, и понятно почему, те из головки, из верхов, что дожили до этого дня, понимали, во что обратилась Сежес. Понимали, что бывшая чародейка Голубого Лива только и ждёт, чтобы отразить обратно обрушенные на Императора чары.
– Я буду говорить, – произносит правитель Мельина, вновь сжимая кулак.
Послушно вспыхивает его кровь, но слова разносятся по всему полю, его слышат все, даже последний обозник в тылу баронского войска.
– Пусть наш спор, по древнему обычаю, решит поединок.
От него ждут этих слов – те самые мальчишки-сквайры, чью жизнь он пытается спасти. Враг, которого они жаждут победить, конечно же, обязан оказаться подлым и гнусным; однако если он вдруг начинает предлагать решить дело по-рыцарски…
– Выходите, все, кто хочет, – продолжает Император. – Мы сразимся по старинным канонам, без магии, руки да копьё. Если я проиграю, легионы развернутся и уйдут. Если выиграю я… делайте, что хотите, но я бы предложил всем, кому дорога честь, оставить дело мятежников. Ваши маги не могут победить Разлом. Они лишь способны сдерживать его кровавыми жертвами. Детскими жертвами. Подумайте, сколько времени это продлится, прежде чем вас не поднимут на вилы. Ваш враг не я. Он там, за вашими спинами, в башне Нерга. О ней страшатся говорить даже чародеи.
Ну, так долго ли мне ещё ждать? Найдётся ли смелый? – Император уронил левую руку, с кулака сорвался веер кровяных брызг; они уже не горели.
Смелые, разумеется, нашлись. Хотя среди мятежников многие наверняка помнили Ягодную гряду, а до иных, возможно, дошли вести и о замке некоего барона Висемерра Струга, о том, какая судьба постигла его в воротах[См. «Война мага», т. 1].
Из рядов баронской кавалерии один за другим выезжали гордые рыцари, в великолепных доспехах, при паре мальчишек-сквайров, держащих их штандарты; следом за господами торопились конные арбалетчики и пикинёры – каждый барон выезжал вместе с приведенным им «копьём»[«Дебют», стр. 216 – 217.].
Ветер резанул по лицам, заставил чёрным пламенем распуститься волосы Тайде. Дану неподвижно застыла в седле, оцепенела, не сводя взгляда с медленно приближающихся всадников.
Самый цвет, думал Император, едва разглядев гербы. Те, кто вырвался из Мельина, кто гнал следом за нами, не жалея ни коней, не себя. 
Здесь «копьё» – низшая организационная единица рыцарского войска. Как правило, включала в себя самого рыцаря, двух пажей-сквайров, одного-двух пеших пикинёров и двух конных арбалетчиков.
Да, верхушка баронства. Кто спал и видел себя не вассалами мельинской короны, властными только над собственными сервами, да и то не во всём – а настоящими королями, наподобие многочисленных союзников Семандры. Чтобы людишками – торговать невозбранно, чтобы ходить на соседа настоящей войной, чтобы «преломлять копья» не только на турнирах. Мечтают разодрать тело единой Империи на множество уделов, удельчиков и удельцев, где и воссесть – каждый с королевской короной на челе.
Прекрасная, поистине возвышенная мечта. Нечего и удивляться, что мятежники нашли полное понимание у мятежной же части Радуги.
Полосатые копья с надетыми на них разноцветными вымпелами дружно склонились в подобии салюта. Двенадцать рыцарей, десять баронов и двое графов. Некогда – опора трона. Связанные кровными узами с Семицветьем, отправившие туда многих сыновей и дочерей.
– Мы готовы все. Выбирать тебе, – грубо бросил один из всадников, с парой красных львиноголовых птиц в гербе.
– Я выберу, не сомневайся, Перейн, – спокойно отозвался Император, не двигаясь с места. – А вот вежество именуемые благородными, похоже, и вовсе забыли. Вы ответили на мой вызов, следовательно, признали моё на него право. Что немедленно вернуло нас к прежнему положению. Узурпатор не имеет никаких прав. Он подлежит немедленному и безусловному уничтожению. С ним не преломляют копья на ристалище.
– А кто тебе сказал. – Рыжебородый коренастый барон дерзко откинул забрало, с наглой ухмылкой воззрился в глаза Императору. – Кто тебе сказал, что мы действительно собираемся «преломлять с тобой копья»?
…Они кинулись на него все разом, нацелив острые оголовки. Никакая лошадь не рванёт с места под тяжестью рыцаря в полном вооружении, и потому двенадцать благородных нобилей благоразумно взяли Императора в полукольцо заранее.
Наверное, ждали, что он повернёт коня и побежит – латы с вычеканенным василиском куда легче баронских, жеребец правителя Мельина – лишь под седлом, доспехов нету. Уже хорошо, уже успех. Вражеский предводитель, позорно улепётывающий прочь, – вот что запомнит войско. Человеческий взор порой удивительно избирателен.
Император успел выдернуть меч, но его опередила Сеамни – как и он сам, Дану не сдвинулась с места. Правителю Мельина почудилось, что в резко опустившейся руке мелькнул тёплый отблеск Деревянного Меча, – в разные стороны брызнула земля, в неё словно прянул исполинский молот. Из воронки повалил дым, и вместе с первыми клубами огромным прыжком вынеслось рогатое существо, закованное в аконитовую броню; сквозь дым блеснули алым расположенные треугольником глаза.
Тварь, как две капли воды похожая на ту, что Дану сразила, заставив убраться восвояси в памятном сражении на Свилле.
Взнесённый горб, увенчанный костяным гребнем, огромные когти, упирающийся в землю хвост.
Демон, чуть не отправивший саму Сеамни Оэктаканн раньше срока в их заповедные леса.
Тот самый «фокус», обещанный этой невозможной данкой.
Однако на сей раз тварь появилась уже с глубокой раной, тянувшейся вниз от плеча, глубоко уходя в плоть, – бестия была той самой, вызванной аколитами Слаша и тяжело раненная призраком Деревянного Меча. Наверное, он, этот Меч, и удержал несчастное создание, не дав соскользнуть и умереть на его собственном плане бытия.
Из раны вырывалась дымящаяся багровым кровь, смешанная с пламенем. Чудовище заревело, ярость и бешенство смешивались с тоской и болью. Сеамни выкрикнула что-то повелительное на языке Дану, словно отдавая приказ.
Демон прыгнул, подминая под себя ближайшего барона, со львиноголовыми птицами в гербе. Тот дико заверещал, попытавшись оборониться мечом, но клинок только вывернулся из руки, затупившись о чёрную чешую. Взмах чёрный когтей – визг оборвался.
Остальные рыцари бросились врассыпную, но тварь оказалась куда быстрее – настигала их огромными лягушачьими прыжками, плюхаясь сверху и придавливая брюхом. Она сама горела и истекала кровью, ревела от боли и муки, удачное копьё застряло в разрубе, оставленном ещё Иммельсторном, – но остановился демон, лишь подмяв последнего барона. Подмял, повернулся к бледной, пошатывающейся в седле Сеамни, проревел что-то, нелепо пошатнулся, взмахнул лапами – и рухнул чёрной дымящейся грудой.
– Вот теперь всё, – слабым голосом проговорила Сеамни.
Император молча обхватил её за плечи. Да, конечно, она хотела как лучше, и, наверное, у них просто не оставалось иного выхода, кроме его белой перчатки. Но теперь никаких разговоров с баронами не будет. Для их войска узурпатор коварным чародейством убил доверчиво выехавших к нему на поединок благородных воителей. И это уже не исправишь.
Но какова Дану!.. Как смогла, почему скрывала такое умение?..
Кто-то в рядах баронского войска привстал в стременах, закрутил мечом над головой, завопил что было мочи – и вся громадная масса рыцарской конницы качнулась, полилась вперёд, сперва шагом, потом неспешной рысью; на полный ход она перейдёт за несколько десятков шагов до столкновения.
Несколько мгновений Император молча смотрел на оживший стальной вал. Опомнился лишь оттого, что Сеамни с неожиданной силой рванула его за полу плаща.
– Гвин! Надо уходить!..
Надо уходить, да. Топочут кони, содрогается земля, а облитый сталью клин ещё не перешёл и на рысь.
Человек и Дану пускают лошадей вскачь. За спинами всё нарастает и нарастает топот, он становится подобен грому.
Велиты выпустили первые стрелы, защёлкали гномьи самострелы – сородичи Баламута водрузили на треноги настоящих монстров, бивших дротами чуть ли не в половину кавалерийского копья.
Клавдий вмахнул рукой, что-то выкрикнул, отдавая команду, – Император не слушал. Проконсул знает своё дело. План обсуждён во всех деталях.
– Как ты это сделала?! – вырвалось у Императора, едва они осадили коней и подоспевшие слуги приняли поводья. – Ты вызвала демона?!
– Да, красиво смотрелось, красиво, – с оттенком зависти призналась Сежес. – У меня так не получится, чтобы за счёт только своей собственной силы… – Она коснулась гномьего талисмана.
– Я не хотела. – Голос Дану срывался, на глаза не весть почему наворачивались слёзы. – Только остановить. А вышло… откуда оно? Сама не знаю. Не произносила никаких слов, ничего…
– Тебя защищает Иммельсторн, – решительно заявила Сежес. – Другого объяснения не нахожу. Ведь, насколько я понимаю, и в прошлый раз именно он спас тебя, когда вы столкнулись с тем демоном?..
…Гномы Баламута наклонили пики, первый ряд встал на колени, подражая легионерам.
– С разрешения моего повелителя, я бы слегка остудила пыл этих храбрецов. – Сежес элегантно выгнула точёную кисть, указывая на баронскую конницу. – Самую малость. Крови не будет, я обещаю.
…Отступали велиты, с боков осыпая рыцарский клин стрелами; подались вперёд и крылья войска мятежников. До столкновения оставались считаные мгновения, когда Сежес, слегка поморщившись, сделала движение, точно ломая в пальцах тонкую лучину, – и над передкими рядами скачущих рыцарей разверзлись хляби небесные.
Вызывание дождя – маги Радуги владели этим несложным заклинанием много лет – порой использовали и на войне, не давая, к примеру, разрастись пожарам. Но никто и никогда не мог вложить в немудрёные вроде бы чары такую силу и так точно очертить пределы действия.
Ливень, Косой, его струи бьют в глаза не хуже настоящих стрел. Стена воды – сквозь неё не пробиться даже арбалетным болтам. Под копытами мгновенно расступается земля, боевые кони под грузом рыцарских доспехов и собственной брони проваливаются выше бабок. Неистовое ржание испуганных животных; и ничего не видно в секущем лицо месиве.
В полусотне шагов от разбушевавшейся стихии замерли ошарашенные гномы.
Из хаоса вырвался одинокий всадник, очумело уставился прямо на копья хирда; сухо щёлкнул самострел, тяжёлый болт опрокинул рыцаря, завалил на круп коню.
Сежес прошипела проклятие – ливень стал ещё гуще. Он хлестал из ничего, возникая прямо над головами всадников. Гордые штандарты поникли, а всё поле перед строем имперских легионов всё больше напоминало непроходимое болото.
Чародейка быстро кивнула двум помощникам – те поспешно что-то забормотали, с потешной серьёзностью выводя перед собой замысловатые пассы. На той стороне маги Радуги пытались, как могли, погасить заклинание Сежес, но ливень только усиливался, сквозь воздух оставалось только плыть.
– Она ж их всех утопит! – вырвалось у Императора. Вода лучше крови, но убивать способна тоже. – Сежес!
Волшебница нехотя разжала пальцы, выпустив гномий талисман. Небеса больше не извергали из себя потоки воды, однако новосотворённое болото никуда не делось, и сейчас в коричневой топи барахталось тысяч пять рыцарей – всё остриё конного клина.
К собственному удивлению, Император ощутил укол стыда. Странного и нелепого, словно, сохраняя баронов от неминуемой гибели на остриях гномьих пик и легионных пилумов, он лишал нобилей чести. Многие бы наверняка предпочли смерть унизительному заплыву в жидкой грязи.
– Сейчас ответят, – мрачно бросила Сежес, глядя куда-то поверх голов.
Маги Радуги сочли момент подходящим для контратаки.
Выпустили они и последние запасы чудовищ, уцелевших во всех перипетиях долгой войны. В небе замелькали крылья авларов, справа и слева от попавших в болотную ловушку рыцарей помчались в атаку оборотни, за ними, распахнув сочащиеся тёмной слюной пасти, спешили вампиры, сотворённые в алхимических кабинетах Семицветья, то есть – некогда просто люди, насильственно изменённые чарами. Были и ещё.
Сежес презрительно сощурилась, вновь взялась за гномий амулет – и вдруг покачала головой.
– Я была неосторожна, – мрачно проговорила она. – Потратила слишком много. Так может не хватить на всебесцветных…
Император молча кивнул.
Чудовища – не люди. А для тех же вампиров смерть станет избавлением.
Промелькнул первый огнешар – взвился высоко в серое осеннее небо, описал дугу, низринулся вниз – и разбился буйно-красивым облаком рыжих брызг, столкнувшись с отражающим щитом, поспешно сотворённым помощниками Сежес.
Сильна, чародейка, подумал Император. Научить свой молодняк отбивать такие заклятья! Рыцари тем временем всё увереннее тонули в болоте, дико ржали захлёбывающиеся и бьющиеся от ужаса кони.
Пролаял команду Клавдий, ему ответили легионные буксины, когорты плавно потекли вперёд, давая гномам больше места.
Посреди поля серая волна оборотней – несколько сотен – столкнулась со стеной щитов, украшенных василиском и легионными значками. Полетели пилумы.
Рассыпалось бесполезно-праздничным облаком очередное пламенное ядро. Продолжалась обычная работа. Император усмехнулся и повернул коня. – Идём, Тайде. Здесь справятся без нас.
Правая рука словно сама собой осторожно коснулась живота Дану. Сквозь кожу, ткань и сталь Император чувствовал бьющееся сердце. Как быстро, однако…
И как медленно. Потому что увидеть его правитель Мельина всё равно не успеет.
– Передайте Баламуту и Серебряным Латам пусть помогут этим горе-воякам выбраться из грязи. Обезоружить, но не больше.

* * *

Легионы перебили брошенных на них вампиров оборотней и авларов, хотя с последними пришлось повозиться.
А единственная атака баронского войска так и оказалась последней. Клин утонул в жидкой грязи, гномам и легионерам пришлось попотеть, вызволяя рыцарей из топкой ловушки. Мокрые, перемазанные глиной, гордые нобили сейчас больше напоминали обычных деревенских хряков, только что выбравшихся из любимой лужи.
Остальные мятежники в растерянности отступили, разбежавшись кто куда. Конные турмы преследовали их, многие сдавались сами, даже если против сотни беглецов оказывался всего лишь десяток имперских всадников.
Император одержал решительную победу, совершенно к ней не стремясь.
Хватит проливать кровь, стучало в висках. Или, если уж проливать – то свою собственную.
На следующий день, миновав Росчищь, имперская армия подошла к самой башне Нерга. 

* * *

Чащи расступились внезапно, и разведчики увидели перед собой изящное строение, вознёсшее к небесам венец серой короны.
Пресловутая всебесцветная твердыня не поражала размерами. Да, велика, да, высока. Но ничего сверхъестественного.
В отличие от твердыни Кутула тут не оказалось далеко вынесенных бастионов и рвов. Неширокая тропка обрывалась возле узкой двери, больше напоминавшей щель; чуть в стороне – «гостевые покои», выстроенные, как объяснила Сежес, специально для встреч и разговоров с остальными Семью Орденами. Ничего необычного: простой приземистый дом под двускатной крышей с широкими выступами каминов в торцевых стенах.
Заросли подступали почти к самой башне, свободного пространства оставалось мало, и Император только покрутил головой – её строители что, совсем исключали возможность осады и штурма?
– Заклятья, Сежес? – Правитель Мельина почти не сомневался в ответе.
– Никаких, – после паузы отозвалась ошеломлённая чародейка. – Я, признаюсь, не верила. Но… ничего не чувствую. Вообще ничего. Башня как башня. Обычная. Каменная. Серая. И… всё.
– Ты ведь бывала здесь раньше? Тогда – всё обстояло, как и сейчас?
– Нет, – покачала головой волшебница. – В те дни я ощущала магию всебесцветных за три дня пути. А теперь…
– Затаились, – мрачно бросил Баламут. – Как пить дать!
– А ещё, гноме, что скажешь? Есть ли здесь…
– Тоннели да подземелья, повелитель? – перебил тот. – Есть. Как не быть. Я аж дрожу, мой Император, – уходят так глубоко, что даже мне дна не углядеть.
– Дна не углядеть? – удивилась Сежес. – Это как же?
– Да вот так же. Знаю, что всегда дно бывает, у любой бездны, даже эвон, у Разлома имеется, раз вы, повелитель, нашли там, на что ногою встать и от чего от толкнуться, дабы, значить, обратно выбраться. А тут нету. – Гном болезненно сморщился. – Ох… аж живот сводит, как всмотрюсь. Никогда высоты не боялся, а тут – засасывает, затягивает, словно подгорный водопад.
– И как же глубоко они зарылись, хотел бы я знать?
– Не ведаю, – беспомощно развёл руками гном. Не вижу я его, дна-то. Всё темнотой затянуто. Не видать, вот ведь какие дела.
– Уйдут, – скрипнул зубами Клавдий. – Как есть уйдут. Не через дольмены, так по этим крысиным ходам.
– Они выходят где-нибудь на поверхность? Баламут? Сежес – можете определить?
Гном и волшебница переглянулись.
– Постараемся, мой повелитель, – миг спустя ответили они хором.
– А я пока прикажу развернуться баллистам, – отсалютовал Императору Клавдий. – Проверим всебесцветность на крепость.
…Легионы деловито валили лес, копали рвы, окружая башню Восьмого Ордена двойным кольцом. Запершиеся там маги не отвечали, строение казалось пустым и мёртвым, в редких бойницах не промелькнуло ни единого огонька. Никто не появился и наверху, меж зубьев серокаменной короны – словно и не окружали твердыню всебесцветных многочисленные легионы.
Дану эти дни держались особняком, однако в первый же вечер после того, как армия достигла заветной башни, Седрик испросил у правителя Мельина аудиенции.
– Западня, повелитель людей, – без предисловий начал князь-маг. – Ловушка. Мышеловка, как вы говорите.
– Спасибо, я понял, – кивнул Император. – Не стоило трижды повторять одно и то же, даже если гово ришь с человеком. Поверь, князь Дану, мы способны понимать куда быстрее и больше.
Седрик прикусил язык, молча ругая себя за оплошность. Они – твои союзники, как ни печально. Других нет, и ты сам вызвался идти в этот поход…
– Итак, западня? – Император скрестил руки на груди. – Очень хорошо. Ты имеешь представление, как она должна сработать, доблестный князь-маг?
Вождь Дану медленно покачал головой:
– Если б так, я пришёл бы к тебе, повелитель людей, с детальным планом этого капкана. Я просто чув ствую, что он есть, и насторожён. Нельзя забывать о дольменах, окрестные леса просто напичканы ими. И ещё неким образом это связано с некромантией. Не удивлюсь, если Нергу потребны человеческие жертвоприношения в особо больших количествах.
Император молча кивнул. В словах Дану имелся свой резон.
– Спасибо тебе, благородный Седрик. Твоё предупреждение, надеюсь, спасёт не одну жизнь.
Князь-маг ответил коротким и резким кивком – наверное, поклониться человеку по-настоящему по-прежнему оставалось выше его сил.
– Он прав, – шепнула Сеамни, когда за Седриком сомкнулся тяжёлый полог походного шатра. – Капкан. Западня. Мышеловка. Потому-то они так спокойно и дали нам дойти до самой башни. И бароны требовались для того же – приманка. Чтобы волки ни в коем случае не повернули назад.
– Надеюсь, эти волки ещё вцепятся кому надо в глотку, – негромко заметил Император.
День, и два, и три протекли без всяких происшествий. Легионеры занимались привычным делом – как, и всегда, осадив крепость, вокруг неё строили оборонительные линии, внутреннюю и внешнюю: опираясь на них, атака могла развиваться спокойно. Нерг не подавал признаков жизни.
Клавдий приказал установить тяжёлые катапульты и требушеты, однако каменные ядра бессильно дробились о стены башни, не причиняя ей ни малейшего ущерба. Как и следовало ожидать.
Проконсул предложил было бросить это дело, но воспротивилась Сежес. Мол, от ядер никакого толку лишь на первый взгляд, а на самом деле они заставляют аколитов Нерга поддерживать отражающие заклятья, попусту растрачивая силы.
Меж тем тревожные вести шли и с востока, и с запада. На закате вновь напирали оживившиеся твари Разлома, на восходе оправившиеся от страшного разгрома семандрийцы (небось не без помощи Радуги!) попытались сбить с рубежей оставленные там немногочисленные легионы. Оборону держали растянутые тонкой нитью вдоль речных рубежей Четырнадцатый, Шестнадцатый, Восемнадцатый, Девятнадцатый, Двадцатый, Двадцать первый и Двадцать второй – в большинстве новые, недавно набранные, о каких бывалые вояки говорили – «у них и орёл ещё не облупился». Из старых, заслуженных – на востоке Пенного Клинка медленно восстанавливался Седьмой легион, «волки», и его когорты, сохранившие лишь три сотни ветеранов, уже были почти готовы к бою. Вдоль Суолле и под Лушоном вновь разгорелись жаркие схватки. Пока это ещё не настоящее наступление, уверяли Императора командиры легионов. Семандра прощупывает нашу оборону, ищет брешь для удара. И хотя таких сил, как раньше, восточным королевствам уже не собрать, угрозу они по-прежнему представляли немалую. На восток бежало множество пахарей и ремесленников из областей, ныне оказавшихся под козлоногими, заброшенные некогда края меж городами Сельме и Илдар оживали; особенно там, где опустели баронские замки. Пропустить туда жадных до крови и мщения семандрийцев – смерти подобно.
Всё, отпущенное ему время исчерпано, понимал Император. Надо покончить с Нергом. И затёртые слова «любой ценой», увы, как нельзя лучше отражали действительность.
Волшебников всегда губила самонадеянность. Радуге и в страшном сне не могло присниться, что какой-то простолюдин-самоучка или маг-ренегат придумает-таки средство, лишающее чародея способности творить заклятья. Без этого, понимал Император, он не добился бы и десятой доли успеха. Всё рассчитал патриарх Хеон, жаль, ошибся лишь в самой малости; впрочем, едва ли хитрый лигист остался бы в союзе с правителем Мельина – крысы ищут лишь собственной выгоды. А какая уж тут выгода, когда с одной стороны – Семандра, с другой – бароны вкупе с магами, а с третьей надвигаются твари Разлома, грозя похоронить всех, и врагов, и друзей, не делая меж ними различий.
Что ж, не будем мешкать. Посмотрим, не обломает ли зубья о броню легионов хвалёный «капкан Нерга».

* * *

– Гвин?.. Гви-ин, мне страшно, Гвин…
– М-м? – Император просыпается мгновенно, сон слетает с век подобно ночному мотыльку, рука сама находит эфес. Сеамни стоит на коленях, волосы распущены, руки молитвенно сжаты – ни дать ни взять, кающаяся грешница. Хотя, как иерархи Спасителя бежали на дальний юг, о Церкви в Мельине почти забыли; лишь не бросившие паству простые священники мелких храмов пытались, как могли, напоминать о вере.
– Они начнут сегодня, – медленно произносит Дану, едва разжимая губы. – Нерг устал ждать. Им нужна кровь, этим всебесцветным. Кровь, смывающая все краски с сути вещей. Серая кровь. Крысиная…
– У крыс она красная. Как и у нас.
– Серая кровь. Крысиная, – упрямо повторяет Дану. Серая кровь. Серый туман. Живое марево, заполнившее Разлом.
…Туман, мокрый и холодный. Плещущийся волнами вокруг холма, где на вершине, горят два алых пятна, рассечённые чёрным крест-накрест.
Сквозь мглу прорисовывается острая игла, вонзившаяся в далёкое небо, царапающая облака. Башня Нерга – всё в этом видении надело маски.
Они начнут сегодня, – плывёт завораживающий шёпот.
– И ты начни! – С холма сквозь мглу протягивается твёрдая рука. Чёрная латная перчатка крепко стискивает белую, трещит и гнётся кость, брызжет в разные стороны мигом вскипающая кровь, однако Император даже рад этой боли – потому что так приходит освобождение.
Он теряет кровь, с кровью – уходит жизнь. Так пусть уж уйдёт так, чтобы от башни Нерга не осталось даже воспоминаний.
– Коня, Кер-Тинор! Мы тоже начинаем.

* * *

Имперский лагерь не спал. Вернее, спали в нём только те, кому положено. Менялась прислуга возле требушетов, баллист и катапульт, в свой черёд несли стражу на частоколах отряды велитов, и белые, свежеошкуренные концы брёвен угрожающе целились в ночное небо.
Всё изменилось в единый миг, стоило Императору вскочить в седло, а Вольным – сомкнуть вокруг него ряды.
Сеамни тоже вспархивает на конскую спину и неожиданно завязывает себе глаза тёмным шарфом. Император удивлённо поднимает бровь, однако на слова у него уже не остаётся времени – прямо по лагерю, опрокидывая палатки и котлы на треногах, мчится верхами Сежес, сопровождаемая Баламутом, едва удерживающимся за спиной у чародейки.
– Начали! – вопит волшебница, не обращая внимания на легионеров из числа Серебряных Лат. – Начали они, повелитель!
– Не хватило терпения дождаться, пока мышь дёрнет за крючок?
– Какие мыши, какой крючок! Демоны, мой Император!
…Подножие башни Нерга скрывали клубы жирного, непроглядного дыма. Иссиня-чёрного, невозможного в природе. Казалось, там горит сама земля.
И, подобно тому, как из серой мглы Разлома возникали козлоногие, из аспидно-клубящегося мрака десяток за десятком выходили самые причудливые существа, какие только могло представить себе человеческое воображение.
Создание, вызванное адептами Бесформенного и окончательно добитое сейчас Сеамни, показалось бы по сравнению с ними истинным красавцем, образцом гармонии и изящества.
Прыгучие, на уродливых лягушачьих лапах, с длинными пастями, усеянными зубами в три ряда, – такие никогда не появятся сами по себе, только силой злобной, извращённой магии. Ползающие, с клубком щупалец на темени и крабьими клешнями. Огромные пауки со скорпионьими хвостами и жалами. Имелись и отдалённо напоминавшие людей – многорукие великаны о нескольких головах, словно сросшиеся телами.
– Это – ловушка? – нахмурился Император. Атака, конечно, опасная. Но она в лучшем случае отбросит легионы от башни. Или всебесцветные намерены захлопнуть капкан не в этом месте? – Сежес!..
– У меня всё готово, мой Император. – Волшебница хищно усмехнулась. – Вот и права оказалась. Берегла-берегла… а сейчас пригодится.
Баламут только страдальчески покачал головой и осторожно придвинулся, словно готовясь в случае чего подхватить чародейку.
Скрюченные пальцы Сежес впились в гномий амулет, сквозь сжавшуюся ладонь пробивался яркий, режуще-белый свет. В руке стали видны жилы и даже кости; голова волшебницы запрокинулась, губы побелели, глаза закатились.
Баламут поспешил поддержать её, не то Сежес и вправду бы опрокинулась.
…Демоны не успели добраться до частокола, где уже приготовились к отпору легионеры. Наверное, чародейка «отзеркалила» чары, потому что вдоль всей линии имперских укреплений заклубился такой же дым, непроглядный и густой, только другого цвета – застарелой крови.
Из него такими же стройными рядами повалили такие же создания, что бросил на мельинскую армию Нерг. Столь же мерзкие и отвратительные. Не уступающие в кровожадности. И точно так же готовые сражаться до конца, не щадя живота своего.
Воины передовых когорт, уже готовые встретить вражий натиск, разразились восторженными воплями. Через головы «своих» демонов полетели арбалетные стрелы – во множестве. Нерг не ответил ничем.
Тревога уже подняла на ноги всех в имперском лагере, выстраивались легионы, иные – лицом к башне, иные – спиной, на случай, если атака последует и с тыла.
С рёвом, визгом, воем и скрежетом две армии демонов сцепились.
А Сежес тихонько вздохнула и без чувств осела на руки к Баламуту.
Император, Сежес, Вольные, Клавдий и остальные, замерев, смотрели, как орда вышедших из ночного кошмара чудовищ рвёт друг друга на части, кромсает клешнями, давит щупальцами, вспарывает когтями животы и норовит задушить врага его собственными кишками. Ни та, ни другая стороны не могли взять верх, черно-красное кольцо то придвигалось ближе к башне всебесцветных, то вновь подавалось назад, к частоколам; нерассуждающие тупые твари терзали друг друга, и даже закалённым легионерам становилось дурно при виде вспоротых животов и порванных глоток.
Баламут и подручные Сежес хлопотали над лишившейся сознания волшебницей; гномий амулет помаленьку угасал. Пальцы чародейки его так и не отпустили.
– И это всё на что ты способен, Нерг? – прорычал Клавдий.
Пространство между лагерем легионов и башней заполнилось растерзанными тушами. Иные демоны бросили драку, предавшись более приятному занятию – трупоедству. Правда, обжорам не повезло – другие, более свирепые твари походя растоптали занявшихся чревоугодием.
Последние двое, самые крупные и злобные, долго кружили по истоптанной и залитой дурнопахнущей кровью земле, цепляли друг друга то рогами, то клешнями, то когтями; пока наконец их обоих не охватила, верно, поистине слепая ярость – твари разом бросились друг на друга, вогнав кто куда весь набор смертоубийственных орудий. Два тела в конвульсиях повалились, подёргались несколько мгновений – и замерли уже навсегда. Сежес всхлипнула и открыла глаза. Баламут всхлипнул в свою очередь, заключив чародейку в отнюдь не платонические, объятия.
– Первый козырь мы побили, – хладнокровно заметил Клавдию Император. – Только, боюсь, это был вовсе не козырь. А так, проверка. Разведка боем.
– Стоило ли терять просто так столько могущественных слуг? – усомнился проконсул.
– Если сейчас последует второе пришествие демонов, то стоило. Сежес говорила, что призвать такую силищу она сможет только один раз.
Валявшиеся туши погибших демонов начали медленно тлеть. Башня Нерга стояла незыблемо, неколебимо, словно заправилам Всебесцветного Ордена гибель их нововызванной армии была совершенно безразлична.
– Заманивают, – с уверенностью бросил Император.
Надо атаковать. Правильной осадой твердыню всебесцветных не взять. Не подвести и подкоп – если припомнить слова Баламута, что башня возведена над уходящими невесть в какую глубину подземельями.
Император невольно взглянул на белую перчатку, сейчас испятнанную его собственной кровью.
Это оружие он тоже сможет использовать только один раз. И, в отличие от Сежес, глаз уже не откроет.
Так чего же он медлит? Или просто не знает, хватит ли его крови, чтобы запалить неприступные каменные стены башни, о которые разбиваются даже гранитные ядра катапульт? С его взглядом скрестился взор Сеамни. «Даже и не думай!» И – рука на её животе. Что ж, яснее ясного. Победи – и не умри. Эх, если бы… Туман, холодный и мокрый. Огни окон на холме.
И чёрная длань, протянувшаяся сквозь гнилую хмарь. Ты в ответе за всё, Император Мельина.
Ты отдаёшь свою кровь, чтобы жил твой мир. И какая разница, отдашь ли ты её всю или только девять десятых?
Дым рассеивается. Ну, Нерг, что теперь? Ход за нами, не правда ли?
Сежес уже сидела, бледная, и жадно глотала что-то из услужливо поднесённой Баламутом фляжки. Император разобрал слова гнома:
– Ну вот, я ж говорил, гномояд – он завсегда помогает, у меня-то он особо забористый, собственной перегонки, высшая очистка, как слеза, Царь-горой клянусь!..
– Умгум… – Волшебница благодарно кивала. Гномояд она уже пила безо всякого смущения.
…А потом случилось то, что случилось и чего Император ожидал всё это время. Атака демонов, похоже, и впрямь была лишь демонстрацией, призванной отвлечь внимание имперцев от творящегося у них за спинами.
Прав был Седрик, говоря, что окрестные чащи изобилуют дольменами, запечатанными для всех, кроме аколитов Всебесцветного Ордена, входами не то в таинственные коридоры, протянувшиеся через весь Мельин, не то служившими порталами, сквозь которые могли перемещаться верховные маги Нерга. И сейчас эти порталы открывались.
Взрывалась земля, вековые, намертво вросшие в неё глыбы подбрасывало на десятки саженей; иные раскалывались, другие вспыхивали, словно пуки соломы.
Из разверзшихся провалов, где кипела белёсая мгла, так напоминавшая пресловутый Разлом, выходили новые отряды.
Император уже видел их – там, далеко на юге, когда их с его Тайде едва не принесли в жертву непонятным силам. Безликие фигуры в просторных плащах с капюшонами, полностью скрывающими лица. Ног не видно, и казалось, что аколиты Нерга не ступают по земле, а плывут над нею. Змеиные движения, нечеловеческая гибкость – руки гнулись во все стороны. Им никто даже не пытался придать большее сходство с человеком.
Затряслась и застонала земля. С треском валились деревья, аколиты Нерга не утруждали себя поисками троп, они прокладывали себе широкие просеки. Разбившись на семёрки, эти создания строились узкими клиньями, со всех сторон нацеливаясь на имперский лагерь.
Ожила и серая башня. Меж острых рогов венца заметались бледные росчерки молний, раздался громкий треск, словно там рвалась неподатливая мокрая мешковина.
– Сежес! – рявкнул Император, однако чародейка уже стояла на ногах. А рядом с ней – Сеамни Оэктаканн с плотно завязанными шарфом глазами.
– Дым! – выкрикнула чародейка; катапульты и требушеты швырнули к стенам и на вершину Всебесцветной башни дымящиеся тюки с заветным «сбором», подавляющим любого мага. Император помнил, что на аколитов Нерга это действует куда слабее, чем на простого чародея Радуги, и поэтому сейчас запасов не жалели. Велиты в свою очередь подожгли фитили, дымовые стрелы вонзались в землю перед наступающими адептами бесцветных; манипулы решительно сдвинули щиты и взялись за пилумы.
Нергианцы наступали в молчании. Дым явно мешал им, но правильные клинья, выбравшись на открытое пространство, со всех сторон нацелились на развернувшиеся им навстречу легионы.
На частоколах густо засели велиты, лучники и арбалетчики, со всех сторон в бестрепетно шагающих нергианцев летели болты и стрелы, однако большинство отскакивало в стороны, отшибаемое незримыми щитами. Большего успеха добивались те, кто одновременно выпускал и дымовые стрелы «со сбором», и боевые.
Фигуры в плащах стали падать, хоть и редко и неохотно.
Когда до укреплений оставалось шагов сто и уже не одно тело в плаще осталось валяться на задымлённой земле, аколиты Нерга остановились. Дружно вскинули руки, словно пытаясь толкнуть вперёд нечто неподъёмное. Напряглись, и…
Левая рука Императора вспыхнула болью от плеча до кончиков пальцев, словно облитая пылающим земляным маслом. Схватилась за горло и захрипела Сежес, и только Сеамни не шелохнулась – вытянулась в струнку, вскинула подбородок. Глаза Дану по-прежнему оставались завязанными.
Сминалась сухая осенняя трава, трещали кусты – от застывших аколитских клиньев к частоколам катились незримые ядра, круша и ломая всё на своём пути. Дым от сежесовского «сбора» на миг делал их видимыми – нечто серое и монолитное, тупая мощь, сжатая во всесокрушающий снаряд.
Гномы Баламута, числом не меньше полусотни, бросились к одной из катапульт, надрываясь, принялись разворачивать, отпихнув опешившую прислугу. И развернули-таки, и метнули сенный тюк (с грузом в середине, чтобы летело подальше), и даже ухитрились попасть точно перед одним из невидимых ядер. Посланное аколитами Нерга, оно влетело в успевший растечься сизый дым, по сделавшейся видимой поверхности побежали трещины; стремительный бег затормозился, ядро кое-как проползло ещё десятка три локтей и лопнуло, осыпав всё дождём вспыхнувших в воздухе осколков.
Другие снаряды достигли частоколов. Легионеры видели, куда ударит тот или иной, разбегались в стороны; и шары с лёгкостью, точно лучинки, ломали полутораобхватные брёвна, с таким трудом сваленные, приволоченные из чащи, поставленные на попа и вбитые в землю. Ломали – и катились дальше, превращая лагерь в сплошное месиво раздавленных палаток и прочего.
Где-то под каток угодили раненые и недужные. Они умирали молча, зачастую даже не успев крикнуть; не щадя себя, и люди, и гномы, и Дану бросались под невидимые колёса, в последний миг выхватывая кого успевали.
Кое-как выпрямилась Сежес, по-прежнему прижимая руки к горлу.
– Атакуй, мой Император, – только и прохрипела она. – Мне… здесь, кр-х-х-х, не справиться.
А передовые легионы уже невольно подались назад, имперская армия прижималась ближе к башне – ей, похоже, нипочём оказался и заветный сбор, не оправдавший возлагавшиеся на него надежды.
– Атакуй, Император! – заорал и Баламут. Гномы бросили возиться с катапультой, спеша выстроиться в боевой порядок.
– Тайде? – Вместо команды правитель Мельина повернулся к своей Дану.
– Сейчас, Гвин, – прошептала она в ответ. Безмятежно и спокойно, словно они двое плыли сейчас в узкой лодочке по залитой лунным блеском речной глади. – Сейчас, Гвин.
Она надеется на память Деревянного Меча? Заветное оружие дважды спасало её, что, осталась последняя возможность, как в сказке – три желания?
А следом за первой волной уже катились новые ядра. Те же, что пропахали лагерь, – взрывались невдалеке от самой башни Нерга, сыпали вокруг пылающим пеплом, но ближе к твердыне всебесцветных получилось нечто вроде спокойного островка, куда вольно или невольно сбивались сейчас резервные когорты второй линии.
Нерг даже не потрудился как следует скрыть свой замысел – настолько уверовал в неизбежность успеха.
Что видела Тайде завязанными глазами? В каких безднах блуждал взор бывшей Видящей народа Дану?
Рядом оказался Седрик, щегольской плащ перепачкан пылью и чужой кровью.
– Атакуй, повелитель людей. И аколитов, и саму башню. Иначе нас смелет тут в мелкую муку.
В этот момент Сеамни Оэктаканн, выгнувшись дугой, высоко вскинула руку – словно вонзая клинок тонкой ладони в набрякшее серое небо.
И – пошли взрываться шары. Один за другим, ещё в поле, разбрасывая не ожидавших подобного аколитов.
– Она это сделала! – услыхал Император потрясённое бормотание Седрика. Вежество не оставило князь-мага и здесь: он говорил на языке людей Мельина.
Сеамни пришлось подхватить, после того как она обессиленно стала заваливаться в седле – силы отданы все, без остатка.
Император коротко взглянул на Клавдия и быстро кивнул.
Завыли трубы. По щитам грянули мечи; и когорты, прямо через проломы в собственных частоколах, пошли на бесцветных. Торопились лучники, вновь потянулся дым от прикрученных к стрелам тлеющих мешочков с высушенными травами.
А Император, передав Сеамни на руки Вольным, в упор смотрел на серую башню.
Как победить? Где у них слабое место? Куда нацелить удар?
…Дождь из стрел, арбалетных болтов и пилумов заставил аколитов Нерга чуть податься назад. Чуть – но не более. Наконечники из закалённой стали лишь дробились и ломались, разбиваясь о воздвигнутые адептами всебесцветных щиты. Бесполезны оказались даже верные, как смерть, гладиусы.
Тогда, на холме, спасавшим Императора очень сильно повезло. Нергианцев захватили врасплох, те не успели подготовиться к отпору – не то что сейчас.
Напиравшие плотным строем манипулы давили, крепко сбив щиты. Легионеры дружно налегли левым плечом – и незримая броня всебесцветных не выдержала, аколиты подались назад. Сыграл свою роль и пресловутый дым; схватка несколько отодвинулась от разрушенных частоколов.
Но это ещё не победа. Что стоящему на бездонных подземельях Ордену гибель сотни-другой человекоорудий! В его арсеналах иного наверняка найдётся вдосталь. Верх не берут ни те, ни эти.
Незнакомое сосущее чувство поднималось внутри, копилось, словно застоявшаяся кровь под высохшей коркой. Император думал, что вступит в дело, когда настанет поистине «последняя минута». Когда от полного поражения будет отделять лишь исчезающе тонкий волосок. Когда армия зависнет над бездной.
А бездны нет. Есть упрямое бодание. Сейчас Нерг подбросит своим подкреплений, легионы вновь подадутся назад. И тогда…
В одном месте когорта и впрямь подалась назад. Там сбились вместе сразу два клина нергианцев, оба уменьшившиеся числом, но вкупе аколитов оказался целый десяток. И незримое ядро вновь растолкнуло красные легионные щиты, колесо покатилось, давя и калеча разбегающихся людей.
Центурион попытался собрать своих, ударить сбоку и – очутился слишком близко от серой башни.
Под ногами у него раздалась земля, словно начала раскрываться жадная и ненасытная утроба. Разрез становился всё шире, с криками валились вниз легионеры, а обмершему Императору показалось, что на миг он обрёл способность видеть сквозь глину, песок и камень.
Там, внизу, крутились исполинские мельницы, приводимые в движение уныло бредущими вереницами мелких чернявых существ, отдалённо напоминающих Подгорное Племя. Дрожащие горловины, увенчанные широкими воронками, словно живые, алчно и торопливо подхватывали валящиеся сверху человеческие тела. Раздавшиеся крики заставили побелеть даже Сежес. А серая башня словно бы мигом сделалась ещё выше.
Остальные когорты поняли, что их ждёт, упёрлись насмерть, налегая на щиты всей тяжестью.
Всё ясно. Нерг станет давить так, пока в ловушке не окажется всё имперское войско. Спокойно, без лишнего надрыва. Буднично, подобно мясникам на бойне. Им некуда спешить. И нет нужды в «последних усилиях». Просто – давить, давить и давить, пока человеческие силы не иссякнут. Император смотрел на серую башню. И понимал, что наступает его час.
– Проконсул, мне пора. В ларце с василиском ты найдёшь все необходимые указы, равно как и печать. Стой! Ни слова, Клавдий. Командуй легионами. Раздави этих тварей. Сежес тебе поможет…
– Сежес пойдёт с повелителем. – Волшебница уже поднялась, бледная, но решительная.
– Седрик Алый не оставит союзника, – напыщенно заявил князь-маг Дану.
– И хорошо, что Сеамни без чувств, – негромко закончила чародейка.
– Да, – эхом откликнулся Император. – Ну конечно же, хорошо.
…С Клавдием они не стали прощаться. Проконсул всё понимал.
– Я клянусь, мой Император, что сберегу Сеамни и твоего сына, что бы ни случилось.
– Видящая народа Дану понесла от тебя, повелитель людей? – Седрик Алый на секунду замер, а затем благоговейно опустился на одно колено. – Я должен передать весть. Ты не понимаешь, как это важно, владыка Мельина…
– Что, небось опять какое-нибудь пророчество?
– Не стоит смеяться, правитель Империи. В виде ниях ПЫепее Мудрой, великой Видящей народа Дану, предречено, что настанет день, когда в чреве Дану появится отпрыск человеческого семени. И это будет оз начать, что великая война окончена.
– Не все пророчества Илэйны сбылись, – сухо заметил Император. – Например, о получивших свободу Алмазном и Деревянном Мечах. Или о конце света.
– Всё верно, – торопливо кивнул князь-маг. – Но это в наших силах – придать пророчеству новую силу или же выступить против него. Это – за то, чтобы жить, а не о том, как умирать. Пусть Дану услышат. Пусть воспрянут духом. Для них это знак, что войне и впрямь пришёл конец.
Император кивнул и обратился к капитану Вольных:
– Кер-Тинор, оставайся. Твоя служба мне закончена. Она возобновится, когда я вернусь. Если же я не вернусь, служи моему сыну. Ты готов поклясться за себя и за своих Вольных, мой капитан?
– Готов. – Кер-Тинор, вслед за Седриком, преклонил колено.
– Тогда – за дело, – буднично произнёс Император. – Князь-маг, прошу тебя, не следуй за мной. Ты, Сежес, тоже. Вы оба понадобитесь тут. Помогите лишь открыть дорогу, а дальше…
– Мы готовы, повелитель людей. Скажи, что нужно сделать?
– Двери закрыты накрепко. Сежес, ты и твои ученики – сможете удержать меня хоть мгновение над теми мельницами?
– К-какими мельницами? – растерялась волшебница.
Некоторое время пришлось потратить на разъяснения.
– С-смогу, – наконец кивнула Сежес. – Но, повелитель…
– Не надо. Не надо ничего говорить. Князь-маг, ты и твои стрелки – как только откроется земля, бейте во всё, что движется. Покажите, что никто лучше вас не умеет обращаться с луками.
– Они узнают, что такое стрелы Дану! – гордо и высокомерно. Пусть. Наверное, им так легче.
Император последний раз проверил доспех, выдвинул и вновь вогнал меч обратно в ножны; и, не оборачиваясь, зашагал прямо к серой башне. Как же, однако, это страшно.
Скручивается, извивается поселившийся в животе холодный червяк, и ничего с ним не сделаешь – только заставляй ноги передвигаться, только шагай. Останавливаться нельзя. Император нужен Нергу живым, и потому можно не опасаться арбалетной стрелы в упор, равно как и огнешара.
Император идёт. Его войско бьётся без него, выкрикивает команды Клавдий, стараясь, чтобы подчинённые не заметили дрожи в голосе. Смотрит вслед Императору Сежес, и это взгляд по-настоящему примирившегося с ним человека. Примирившегося, несмотря на всю пролитую кровь.
Император идёт. Вокруг поднимается уже знакомый туман, холодный и мокрый. Видна только сливающаяся с ним серая башня.
Ну вот, долгожданная дрожь под ногами. Всё, дороги назад нет, прощай, моя Тайде, прощай, любимая! И ты, мой сын, мой малыш, прощай тоже. Может, я и увижу вас ещё – а может, и нет. Но в любом случае вам нечего стыдиться своего мужа и отца.
Властно потянула вниз голодная пустота. В глазах – отблеск дымных факелов, сливающийся с зелёным отблеском громадных кристаллов, словно ножи пробивших плоть земли.
Император падает, но смертельный лёт в тот же миг обрывается, незримая петля подхватывает правителя Мельина под мышки, сильный рывок – и он зависает над обширным подземельем. Над головой сходятся земные пласты, однако заклятье Сежес ещё работает, медленно опуская Императора вниз.
Да, мельницы. Да, нескончаемые вереницы низких чернокожих карликов, угрюмо скачущих вприпрыжку по кругу, вращая исполинские зубчатые колёса. Подле жерновов валяются смятые в лепёшку шлемы и латы, щиты разбиты в щепки, честные гладиусы изломало и скрутило винтом.
Угрюмый и мрачный полусвет. Скрежещущие машины молотят шестернями, грохочут несмазанными передачами, крутятся «червяки», шлёпают ремни, перекинутые через шкивы; на первый взгляд ничего особенного, просто мастерская или большая мельница. Вот только мелют здесь отнюдь не зерно.
Император ступил на пол подземелья. Негромко шлёпнула о камни сорвавшаяся капля крови; чёрные карлики-импы задёргались, зашипели, крутя безобразно-шишковатыми башками. Круглые жёлтые глаза сперва уставились на правителя Мельина, но затем, словно не найдя его занимательным, импы воззрились туда, где холодной плиты коснулась малая частица живительной влаги из человеческих жил.
Пяльтесь, пяльтесь, – зло подумал Император. Лодыжку каждого карлика охватывало массивное железное кольцо, от него тянулась цепь, скользившая по общей связке. Импов намертво приковали к мельницам.
В треске, скрежете и шлёпанье шаги правителя Мельина почти не слышны. Он идёт наугад по широкому проходу, как ему кажется – к стержню, к оси, нанизавшей на себя, все каверны под башней Нерга. Император не сомневается – его присутствие замечено. Хозяева не замедлят устроить тёплую встречу. Может, стоит их слегка поторопить?
Император выдернул меч, примерился. Оси, конечно, толстые, но выкованный гномами клинок способен разрубить и не такое.
Взмах. Облако искр, пронзительный крик рассечённого железа, скрежет рвущего металла и ломающихся зубьев. Чёрные импы, вереща, брызнули кто куда, насколько позволяли цепи: огромное колесо, словно сбившееся с пути закатное солнце, обрушилось вниз, круша и ломая тяги, шкивы вкупе с прочей механикой.
– Что, и это вас не расшевелит? – Император замахнулся вторично.
– Нет нужды портить наше имущество, – ядовито проговорил змеиный голос сзади.
Ну, конечно. Всебесцветные, как оказалось, обожают дешёвые театральные эффекты. Не так-то вы «погружены в познание», нергианцы.
Облачённая в просторную накидку-пелерину фигура парит над полом, руки скрещены на груди, капюшон, естественно, низко опущен.
– У вас, как я вижу, не принято показывать лиц. – Император сделал шаг, даже не потрудившись опустить клинок.
– Что нам ваши человеческие обряды? – сварливо отозвалась парящая фигура. – Я знал, что ты придёшь, правитель Мельина. Нерг хочет предложить тебе сделку. Очень выгодную, должен заметить.
– Всегда готов выслушать разумное предложение. – Император не остановился.
– Только не стоит тыкать в меня всякими острыми железками. Предупреждаю сразу – это бесполезно.
– Зачем же тогда предупреждать?
– Исключительно с целью сохранения твоего душевного равновесия, правитель людей Мельина, – ехидно заметила фигура.
– Ближе к делу, если возможно. – Слова Императора звенели льдом. – Там гибнут мои легионеры. Я хотел бы свести потери к возможно наименьшим.
– Всё очень просто. И уже излагалось тебе. Нерг закрывает Разлом и покидает Мельин. Империя остаётся один на один с козлоногими, но тут уж твои легионы должны справиться.
– Прекрасное, щедрое предложение, – усмехнулся Император. – Я б даже не торговался, если бы не ваша, репутация, всебесцветный. Если б не ваш обман с обещанной помощью. Не спрашиваю, зачем вам это понадобилось, но…
– А я отвечу! Возьму, да и отвечу! – запальчиво бросил нергианец. – Нам требовались человеческие жизни. Чем больше, тем лучше. То, что ты видишь здесь, – фигура небрежно повела рукавом, Императору он показался пустым, – не единственный наш способ обретать и направлять силу.
– Ничего удивительного. Вы точно такие же, как безумные аколиты Бесформенного, – пожал плечами Император. – Вся ваша магия-шмагия – человеческие жертвы. Сила крови. Ну, смотри, у меня она течёт. Подходи и бери.
– Именно это мы и собирались сделать, – последовал ответ. – Но, по здравому размышлению, проделав соответствующие расчёты, решили предложить тебе следующее: ты добровольно приносишь себя в жертву…
Правитель Мельина коротко и зло рассмеялся:
– Придумай что-нибудь позабавнее, нергианец. На роль шута ты годишься не очень.
– Ещё нам нужны жизни Сежес и твоей Дану, невозмутимо продолжал всебесцветный. – Тогда мы закроем Разлом. Высвободив ту силу, что ты и чародейка вынесли из пирамиды, и добавив память Деревянного Меча.
– Ага, – кивнул Император. – Прекрасный план. Вот только одна беда – я на слово Нерга больше не полагаюсь. Ты знаешь, бесцветный, я с радостью пожертвую собой ради Мельина, но только зная, что жертва моя не останется напрасной. Поэтому сперва вы за крываете Разлом – а потом я ваш. Как тебе такое пред ложение?
– Не пойдёт, – проскрипел нергианец. – Без жизненной эссенции вас троих мы ничего не сможем.
– Тогда сделки не будет. Тем более что ваш посланник уверял меня, будто бы Нерг не цепляется за физическое существование и в любой момент готов покинуть Мельин.
– Это так, – кивнула фигура. – Но ничего иного мы предложить не можем.
– И ты рассчитывал, что я соглашусь на столь нелепое предложение?
– Нет, – вдруг хихикнула фигура. – Я рассчитывал, что ты слишком поздно заметишь мою западню.
Чёрные импы кинулись со всех сторон, сверху кто-то набросил сеть. Верёвки затрещали под взмахом клинка, лезвие запело, рассекая чёрные тела; карлики падали, мокро шлёпаясь об пол; однако петли летели со всех сторон, не прошло и мига, как Император оказался спутан по рукам и ногам. На полу остались шестеро зарубленных карликов.
Только б не усомнились… Наверное, следовало убить побольше.
– И всего-то? – неприкрыто удивился нергианец. – Лёгкая победа, Император людей. Теперь дело за малым. Осторожно устранить нарушающий баланс артефакт…
– Что ж, устраняй. – Правитель Мельина пожал плечами, насколько позволяли путы.
Нергианец сделал было знак чёрным импам, Императора подхватили, однако последние слова человека отчего-то заставили аколита насторожиться.
– Не пойму, – с оттенком любопытства проговорил адепт, – ты просто глуп и не понимаешь, что тебя ждёт? Ваша раса не способна преодолеть страх смерти. Вы лишь заглушаете его на краткое время, перед тем как совершить самоубийство.
– Считай, что я его не просто заглушил, а задушил вообще, всебесцветный.
– Гм. – Нергианец покачал головой. – Что ж, будет небезынтересно понаблюдать за окончанием твоего пути…
– Когда трагики в моём театре начинают выражаться таким слогом, простонародье забрасывает их тухлыми яйцами.
– Мы, к счастью, в несколько ином месте, – съязвил аколит. – Abre, abre! – поторопил он низеньких носильщиков.
Чёрные импы засуетились вокруг Императора, подхватили его, поволокли куда-то по широкому проходу. Нергианец возглавлял процессию.
Зал с чудовищными мельницами остался позади, Императора вытащили на площадку лестницы; кожа на лице чувствовала движение воздуха, правитель Мельина кое-как повернул голову.
В глубины земли вонзалась отвесная шахта, заполненная слабым зеленоватым сиянием, словно тут светилась каждая из мельчайших частиц воздуха. Вдоль стены вилась спиральная лестница, винтом уходившая вниз. Повсюду – узкие и острые арки входов, иные открывались на лестницу, иные – прямо в провал, и не зря – на глазах Императора из арки прямо в пропасть шагнул нергианец в развевающемся плаще, медленно и плавно опустился вниз, скрывшись в другой арке, как две капли воды похожей на ту, откуда выплыл.
На необычную группу никто не обращал внимания, словно так и надо.
Не думать, что путь вниз – твой последний, что тебя заживо несут хоронить. Не вспоминать о Тайде, о том, кто сладко спит у неё в животе. Пусть уж лучше останется один туман. Он холоден, в нём нет движения и жизни, огни на холме пугающе чужды – однако сквозь липкую мглу тянется рука, закованная в чёрную сталь, надёжная и твёрдая. Рука друга, готового встать рядом и обнажить меч просто потому, что это – друг.
…Однако ж как глубоко мы спустились! Сколько осталось позади оборотов, спираль протянулась сквозь весь Мельин, и концы её, наверное, лежат далеко за его пределами. Есть ли дно у этой бездны, нет ли – Император не сомневался, что в конце пути его лично будет ждать покрытый засохшей кровью жертвенник. Все эти «Великие Ордена» стоят на одном-единственном: на убийстве, отъёме жизни, чужом страдании. Высшие вампиры, если можно так выразиться. Одну такую он уже убил.
Вновь смыкается вокруг хладное море тумана, но теперь во мгле перед Императором не просто холм, где алым пялятся на тебя четырёхглазые окна; он чувствует, что в промозглой мгле горит живое пламя, потрескивают смолистые дрова, сосна щедро отдаёт вязкую кровь, чтобы жили те, кого сейчас согревает порождённое ею пламя.
Чёрная тень на холме, гордая осанка, разметавшийся багряный плащ. Правая рука протянута навстречу Императору, а в левой воин держит пушистую сосновую ветвь. Ощетинились зелёные иглы, набрякли шишки, полные семян, готовые раскрыться; ветвь сорвана, но не умирает, напротив, ей хорошо и покойно в могучей длани вечного воителя.
Её глодало алчное пламя. Она рассыпалась пеплом, трещала и корчилась в огне – но, коснувшись земли, вобрав в себя чужие смерти, жизни, отданные за других, ветвь возродилась. В глубокой изначальной тьме, таящейся в каждом комке вечно родящей земли.
Недаром ему, Императору, становилось легче, когда они по пути от Мельина проезжали звонкие сосновые боры.
Чёрный рыцарь протягивал правителю Мельина сосновую ветвь. Он не звал к себе – мол, твоё время ещё не настало.
Жди, человек. Ты горишь и падаешь, как та сосновая ветвь. Но за тебя там, наверху, бестрепетно умирают легионеры. Ты по капле отдаёшь собственную кровь и знаешь – настанет миг, когда она перестанет возобновляться.
Но течёт вода, вечная вода жизни, незримая, невесомая. Она пронзает плоть миров, для неё не преграды земля и камень, лёд и огонь. Она везде и всюду. Обугленная сосновая ветвь может возродиться.
Император наяву видел два ключа, весело булькающих у корней молодой сосенки – не с неё ли взяли эту ветку?
Уходящая в глубину шахта под башней Нерга – какое это имеет значение, если в твоих жилах течёт та самая влага жизни, пронзающая каждую частицу тела так же, как незримая кровь магии дарует жизнь и движение всему сущему?
А те, кто пытается её запрудить, проиграют. Рано или поздно великая река прорвёт возведённые дамбы, сокрушит хитроумные водяные колёса, сорвёт шестерни с осей и обрушит сами стены уродливых мельниц.
…Он не заметил, что его уже никуда не несут, импы толпятся рядом, взвалив свою ношу на длинный каменный алтарь.
Жертвенник. Само собой. Ничего иного и ожидать не приходится.
Они достигли самого низа? Вокруг всё тот же зеленоватый свет, по окружности громадного купольного зала застыли кристаллы, словно обнажённые мечи цвета тёмного изумруда. Зал стремительно наполняется аколитами Нерга, безликие фигуры в плащах, отвратительная нелюдь, не орки, половинчики или тролли, даже не безмозглые вампиры или оборотни. Нелюдь, потому что состоит она из тех, кто отказался от своей человеческой сути. Кого заманили щедрыми посулами и кто продал собственное естество, превратившись, в злейшего врага бывших сородичей.
Император застыл на жёстком ложе. Он знает, что ему предстоит, – и не страшится этого. Ничтожества, они и в самом деле верят, что страх смерти можно только «заглушить на миг», и то лишь, чтобы самому уйти из жизни. Они так боялись неведомого посмертия, что согласились на всё: на вечное заточение в тюрьме Нерга, на предательство собственной расы – и потому так торопятся расправиться с ним.
Император безмятежен. Всё будет хорошо. Сеамни родит ему сына. Клавдий, честный рубака Клавдий, сохранит для мальчишки Империю. А его, Императора, последний долг – закрыть Разлом. Он уверен, что ключ ко всему – здесь, в этой бездне. Почему? Откуда это взялось? Откуда пришло?
Они связаны с Разломом. Ведь сам Император живёт лишь потому, что проклятая пропасть поделилась с ним частью собственной силы. Невольно, сама того не желая. Но – поделилась. Пытаясь заманить в ловушку, жестоко обманулась.
Он, правитель Мельина, сделался частью всепожирающей бездны. В жилах струится чужая сила. И она чувствует нечто родственное совсем близко, узел сошедшихся путей и незримых рек; тот самый узел, что требуется разрубить, не тратя время на распутывание.
Разрубить, чтобы потом ни у кого не возникло соблазна завязать его снова. В подземелье ощутим свежий и живой запах сосны.
Фигуры в капюшонах снуют, шуршат и скребутся, словно крысы в подполе. Император чувствует их страх – конечно, боятся они не правителя Мельина. К сожалению. Чего-то иного, донельзя мерзкого, отвратительного даже для всебесцветных.
Ну, чего тянете? Начинайте, у меня уже затекает спина.
Злое нетерпение. Губы жестоко изломало – я знаю, белая перчатка не подведёт. Главное – не упустить момент. Тот момент, когда моя грудь раскроется под взмахом жертвенного клинка. Не раньше и не позже. Я знаю это так же точно, как и перелётная птица, умеющая отыскать зимовку за тысячи лиг.
Но закутанные фигурки, умеющие парить над полом и не открывающие лиц, отчего-то не торопились. Вернее, торопились, но совсем в ином смысле – беспокойно шныряли туда-сюда. Жертвоприношение предполагает торжественность, а тут суета только усугублялась. У всебесцветных что-то пошло не так? Сежес сумела отразить колдовскую атаку и сама пошла в наступление, а за ней – и легионы Клавдия?
Не дай разгореться надежде, правитель Мельина, не дай укорениться постыдной жажде выжить. Ты здесь вовсе не для этого. Путь закончен, дорога упёрлась в крепостные ворота. Ты помнишь, как следует поступать с ними.
Да что ж вы медлите-то? Или решили помучить, сломить иссушающим жилы, словно вампирий укус, ожиданием? Вам требуется моё отчаяние? – не дождётесь. Это последнее оружие, оставшееся у меня, – если не считать белой перчатки, конечно.
Как следует вести себя обречённому, чтобы не вызвать подозрений? Выть, грозить, умолять или же просто тупо цепенеть?
Едва ли здешние хозяева не знают, что именно надето у Императора на левой руке. Конечно, знают – однако даже не попытались снять перчатку. Значит ли это, что нергианцы не могут так просто лишить правителя Мельина его последней надежды, надежды на столь же последний удар? Может, им нужны особые обряды заклинания, ритуалы?..
Главное – не упустить момент, как заведённый твердил Император.
…Там, на холме, на одинокой вершине среди бесконечного туманного моря, могучий воин в алом плаще по-прежнему протягивал руку, пытливо вглядываясь во мглу, ожидая его, Императора, надеясь и веря.
Я не подведу тебя, поклялся правитель. Ни тебя, ни самого последнего пахаря в пределах моего мира. А вокруг него всё носились нергианцы, словно муравьи в куче, задетой медведем. Как-то даже недостойно столь загадочного и таинственного Ордена; впрочем, тайны редко оказываются достойны собственной славы. Что-то у них пошло не так. Даже совсем не так. Император улыбается. Грохот.
Он обрушивается разом, со всех сторон, словно подземелья Нерга стали обваливаться под тяжестью наступившей стопы неведомого исполина, словно в сердце земных недр разразилась внезапная гроза, осыпая молниями стены и тщась вырваться из каменной темницы. Император хохочет. Смех, живой и искренний, исходит из самого сердца.
Нашлась и на вас управа, бесцветно-безликие. Сежес пробилась-таки вниз, и сейчас она…
Но тогда я не смогу – не смогу исполнить задуманное – нет, она не должна, не может, это уже ни к чему!..
Рычание. Зелёный свет меркнет, грохот сменяется жалобными скрипами и скрежетами, словно оседают расколотые плиты, стирая в кровь – каменную пыль – неровные края разломов.
Однако твердыню Нерга крушит совсем не Сежес. Приближение чародейки Император почувствовал бы сквозь скалы, и лёд, и огонь. Это не она. Но тогда кто же?!
…Кто бы это ни оказался, нергианцам он (она, оно) явно не по вкусу. Безликие визжат и разбегаются – вернее, разлетаются. Кто-то падает, верещит придавленным котёнком, другие спешно сбиваются спина к спине и плечо к плечу, подземелье гудит от свивающейся в тугую пружину магии; Император ощущает упругие толчки, словно где-то рядом ожил тяжёлый молот, приводимый в движение водяным колесом.
Вновь грохот. Косная материя не выдерживает столкновения двух начал. Вокруг алтаря начинают валиться куски свода, однако ни один не задевает Императора даже по касательной.
Нечто приближается, и оно настолько мерзко, гнусно и отвратительно, что в человеческом языке просто не находится правильных слов. Любое из них ограниченно, ибо создавалось,как ни крути, под голубым небом и на вольном ветру. Даже злые слова отражают ночные звёзды, шёпот трепещущих ветвей – или рокот неистовых штормов. Даже малоприятные для человека змеи, пауки, крысы – лишь часть вечно изменчивой природы, где из великой стены не вырвешь, не вытащишь ни единого кирпича.
Даже мор, приносящий заколоченные дома, где воют оставленные умирать заболевшие – чтобы уберечь ещё здоровых, – даже он – часть сущего и такая же его часть, как небесная радуга, яркое солнце или воль-нотекущая река.
Даже вполне мерзкий Нерг, предавший собственную расу, не настолько гадок и гнилостен.
А надвигалась поистине квинтэссенция всего, что ненавистно человеку, обречённому жить и умереть под неисчислимыми звёздами.
Но – не «великое», не «страшное». Врага можно уважать, даже ненавидя до зубовного скрежета и потемнения в глазах. Врага – но не это.
Император повернул голову. Чем бы ни оказалось надвигающееся нечто, оно имело форму, центр, средоточие.
Зелёные блики в ужасе носились по стенам, тяжко скрипел в предсмертной муке каменный свод; нергианцы, из самых храбрых, сомкнули кольцо вокруг алтаря, явно не собираясь расставаться с драгоценной добычей без боя. «Прочь!»
Не голос, не рычание и даже не шипение. Не слово, не мыслеречь и не озарение. Нечто тупо давящее со всех сторон, колотящееся в костяные бока черепа; удары сливаются в ритм, ритм ходит кругом, круги обретают форму и смысл. «Прочь!»
Нергианцы дрожат, но не сдаются. С лёгким шелестом, словно нетопыри, со всех концов подземной крепости слетается подмога; Император чувствует, как с хрустом рвётся сущее вокруг надвигающегося Нечто. Правитель Мельина не пытается понять заклятья всебесцветных – нет шансов, настолько они стремительны и сложны. Но противник безликих надвигается всё равно, пусть с некоторым трудом, но отбрасывая всё, на него нацеленное. Он–она-оно, всё вместе – ближе и ближе, пол содрогается, мягко, словно по нему ступает кошка – но весящая больше, чем весь Мельин вместе с катакомбами и дворцовой скалой.
Последних нергианцев расшвыривает, уносит, словно сухие листья осенним ветром; зелёное свечение почти угасает, держится еле-еле, и в его лучах Император видит…
Тайде. Сеамни Оэктаканн. Или нет – Агата. Рабыня Агата в руках господина Онфима, владельца бродячего цирка «Онфим и Онфим». А в глазах – безумный блеск Иммельсторна, Деревянного Меча, проклятия сотворившего зачарованный клинок народа Дану.
Император усмехается. Сеамни далеко. Она наверху, в полной безопасности – насколько это возможно, когда идёт битва, да ещё и с таким врагом, как Всебесцветный Орден. Очередной морок – уж сколько их было!..
Дану приближается, и сквозь каменный жертвенник пробиваются земные содрогания. «Отдай!»
Привидение – или что это на самом деле – медленно поднимает правую руку; на ней – латная перчатка из белой кости неведомого зверя. Точный двойник той, что на левой у него, Императора.
– Возьми, – усмехается правитель Мельина, не сомневаясь, что существо прекрасно понимает каждое его слово. – Приди и возьми. Я связан, беспомощен. А ты сокрушил… сокрушила мощь всего Нерга. Чего же ты медлишь? Что тебя сдерживает?
– Вручённое в дар нельзя отобрать, – произносит призрак голосом Сеамни, и Император вздрагивает сейчас различить подделку не смог бы даже он. – Только получить обратно. Нерг глуп, он брал у нас силу и надеялся обмануть. Они придумали этот трюк с перчатками, сумели их выковать, слив нашу мощь со своею. Отдай полученное, Император людей.
– Почему я должен это сделать?
Призрак содрогается, по родному лицу прокатывается судорога гримасы. Сквозь лик Сеамни проглядывает нечто, заставляющее Императора зажмуриться и заскрежетать зубами – смотреть в проглянувшие буркалы не смог бы никто. Распад. Гниение. Истаивание.
Потоки нечистот. Потоки заживо распавшихся ДУШ. Чёрное, серое, зелёное.
«Нет иного».
– Почему? – возвышает голос Император. – Всемогущему нет нужды держаться за какие-то там перчатки.
«Нет иного!» – тупо повторяет призрак.
Приказ. Бессловесный, он слагается из тех же ритмов, что и первое, понятое правителем Мельина. Стой. Почему я вообще воспринимаю это?!
Потому что ты, Император, теперь – часть Разлома. В твоих жилах – его кровь. Значит, хозяева расколовшей Мельин бездны могут тебе приказывать. Вернее, это они так думают.
Давление возрастает, кажется, череп сейчас лопнет, словно перезревшая груша. Тварь наваливается всем весом, тем самым, заставившим содрогаться скалистое основание Всебесцветной башни.
Да, иные артефакты оказываются сильнее создателей.
Кто-то когда-то, в давно забытых безднах времени, когда Нерг ещё не успел уйти от Радуги совсем далеко, – нашёл дорожку к иным силам, властвующим далеко за пределами Мельина. Нашёл дорожку – и соблазнился. Пропал. Кто именно, как его звали – неважно. Нерг устремился по спирали к новому могуществу – и неизбежной гибели. Кредиторы в один прекрасный день могли потребовать уплатить по векселям.
Но Императору нет никакого дела до основателей Нерга, ему безразлично, как именно те смогли вырваться в неведомые пространства, с кем в точности заключались альянсы и какую цену уплатили тогда всебесцветные. Истинные хозяева белой перчатки потребовали назад вручённый дар – их власть также небеспредельна, они вынуждены подчиняться неким законам, не в силах ниспровергнуть их даже всей мощью.
А призрак вновь оборачивается Сеамни, но на сей раз – Сеамни мёртвой, жутко изуродованной, словно её пытали перед тем, как прикончить. Вырваны ноздри, на щеках вырезаны садистски-аккуратные квадраты, сквозь них видна белизна зубов. Горло перерезано, кровь медленными струйками всё ещё стекает по шее и груди.
«Твоя судьба, – давит явившийся. – Ты – часть нас. Мы – часть тебя. Единое. Неразделимое. Ты жив лишь потому, что есть мы. Иголка нарушает равновесие весов, где на чашах – целые миры. Ты – иголка. Мы – стержень весов. Этот мир – наш. Посмотри и сам всё увидишь». Император видит.
Видит дешёвую бутафорию смерти, наивную попытку напугать. Наделённые силами, управляющие мощью – до чего ж вы прямолинейны, как же вы упёрты в смертность человека, не видя и не понимая в нём ничего иного!
Да, мы смертны. Но наше право, высокое и несравненное – выбирать не только смерть, но и богов.
Серый туман рвётся, не выдерживая напора кованых лат с василиском на груди. Император грудью раздвигает неподатливую хмарь и только теперь видит, что мгла осталась позади, а перед ним – зелёный холм, и могучий воин в чёрном панцире спускается навстречу быстрым, решительным шагом.
Текущий по жилам яд, заменивший кровь, бессилен против человеческой воли. Но явившаяся в подземелья Нерга тварь об этом не подозревает. Она приближается; правитель Мельина скашивает глаза и видит остающиеся за призраком на полу кровавые отпечатки копыт.
Всё-таки козлоногий. Суть не скроешь, вырвется из-под любой личины.
– И что же ты сделаешь, если я ничего не отдам? – усмехается Император прямо в обезображенное лицо призрака.
«Тебе – ничего. Твоему миру – всё».
Яростная вспышка боли, череп словно наяву разлетается веером осколков. Твоему миру – всё.
Он что, догадался – Императора людей не страшит смерть? Пытается купить чем-то иным?
«Ты уйдёшь отсюда. Мир станет Путём. Ляжет в основание. Но ты – уйдёшь».
Всё понятно. Правитель Мельина даже испытал нечто вроде разочарования. Нет, нагрянувшие хозяева Разлома по-прежнему не видят ничего, кроме страха смерти, по их мнению, держащего людей на коротком поводке. Значит, станем торговаться. Император вновь улыбнулся:
– Уйду отсюда? Что ж, хорошо. Уйти так уйти. Не велика цена за столь ценный артефакт, как эта перчатка. Но я уйду не один. Со мной также должны…
…Перечислял имена он нарочито долго, пока не охрип, и к концу даже призрак стал проявлять нетерпение.
«Принимается. Сейчас ты попадёшь на поверхность…»
– Зачем? Я отдам тебе твою перчатку прямо сейчас. – Император делает движение, словно и в самом деле собираясь сбросить с левой руки её костяное облачение.
Призрак издаёт сдавленный рык, сознание Императора едва не взрывается от нового натиска боли, но…
…оставив позади туман и мрак, правитель Мельина оказывается на зелёном склоне. Впереди ласково светятся окна, а совсем рядом – тот самый воин, алый плащ вьётся за плечами, и только тут Император, ещё не успев произнести ни слова, ощущает тот же свежий и крепкий порыв; ветер мчит над стылыми хлябями, над замершим оледенелым маревом, и человек с белой латной перчаткой на левой руке протягивает воителю правую.
Прямой и режущий взгляд чёрных глаз. Полуулыбка-полуусмешка.
– Ты долго шёл ко мне, мой Ученик.
– Так быстро, как только смог, – отвечает Император, глядя прямо в глаза собеседнику.
– Ты знаешь, что тебе предстоит?
О да, Император знает. В точности, не испытывая ни малейших сомнений.
– Тебе не требуется Зерно Судьбы, – произносит воин. – Я, Ракот, прозванный Восставшим, именовавшийся Владыкой Мрака, беру тебя в Ученики. Твое слово – мое слово. И моя кровь – твоя кровь. Действуй, Император Мельина! И пусть содрогнётся небо, увидев, на что способен человек!
Император совсем не удивляется слову «ученик». Словно к этому он шёл всю недлинную свою жизнь. Ракот делает короткое движение, и сковывавший левую руку стальной браслет послушно раскрывается. Император видит гримасу боли, прокатившуюся по лицу Восставшего и…
…призрак совсем рядом. По стенам в ужасе мечутся зелёные блики, откуда-то набежала целая толпа нергианцев, однако они уже опоздали, безнадёжно и навсегда.
Скрюченные, привыкшие к вечно капающей с них крови пальцы левой руки распрямляются. Скрипят сочленения белой перчатки, раскрывшаяся ладонь сжимается вновь, мёртвой хваткой вцепляясь в надетое на правой «руке» призрака.
Два беззвучных вопля, слившиеся в один. Жутко обезображенная личина Сеамни исчезает, вместо неё…
Императора и его противника стремглав потащило вверх, правитель Мельина даже не заметил, как исчезли путы. Не то лопнули сами, не то он стряхнул их, словно невесомую паутину. Разламываясь, затрещали и без того надколотые своды подземного зала. Лопается сам алтарный камень, его размалывает в мелкую крошку, прокатившаяся под рушащимися арками волна опрокидывает кристаллы, пылающие нестерпимо-ярким зелёным светом.
Человек и тень, плоть и призрак помчались вверх, несомые разбушевавшимся штормом. Разлетались вдребезги перекрытия, обрушивались несущие балки и опорные колонны – вся громада Нерга задрожала, разваливаясь на куски, готовая низринуться водопадом прямо в ждущие этого подземелья.
А Император и его враг воспаряли высоко-высоко над миром, и правитель Мельина видел ясно очерченные границы доставшегося козлоногим – там вновь копошились скопившиеся полчища тварей. Пока они ещё не устремились вперёд, но этот миг не за горами, и тогда встретить бестий окажется нечем. Есть только один выход. Безумный и страшный.
А тварь совсем близко, шипит и плюётся призрачной слюной, тянет на себя белую перчатку, не понимая, что две половинки одного артефакта спаяны сейчас намертво – их разнимет только смерть одного из противников.
От ногтей и кончиков пальцев вверх по жилам, мышцам и кости начинает распространяться холодное пламя. Белая перчатка словно впитывает в себя силу, щедро возвращая Императору некогда взятое у него. Под ними – Мельин, огромный мир, но его правитель не видит ни своей армии, ни противостоящих ей аколитов Нерга. Видит только огромное коричневое пятно, пятно гнили, расползшееся по лику земли. Не хватит никакого войска, никаких легионов, чтобы счистить эту грязь, никакой крови, чтобы её смыть.
Но даже сейчас, сцепившись с призраком, Император знает, что ему делать. Он не должен победить. Его дело – закрыть Разлом. Любым способом. И «вопроса цены» перед ним не стоит.
Нет больше башни Нерга, нет близких и битвы – остались лишь они с тенью и Разлом. Разлом да копошащиеся на огромных пространствах Империи козлоногие. Ракот помог. Один раз. Дальше – ты сам.
А тварь шипит, притягивает всё ближе, норовя вобрать тебя в собственную зияющую пустоту, ибо кто же ещё эти – обобщённо – твари Разлома, если не пустота?
Император не ищет новообретённого наставника. Он знает – Ракот появится, когда нужно. Не раньше и не позже. А пока – человеческая воля поджигает кровь в собственных жилах, вбирает в себя холодное пламя и, не разжимая объятий, в свою очередь не даёт вырваться вражьей тени. Близится миг для того самого «последнего удара».

* * *

Сеамни слабо ахнула и обмякла, повисая на железных руках Кер-Тинора. Башня Нерга, неприступный бастион всебесцветных, взорвалась изнутри, каменные блоки разлетались, словно сухие листья под ветром, из развалин вырвался тёмный смерч, дохнуло сухим жаром, точно в глубине под каменными плитами запылали слои чёрного угля.
Сежес рванула шнурок гномьего амулета, тот вспыхнул, рассыпаясь пеплом, – напрасно, башня уже оседала, проваливаясь внутрь, проваливаясь в раскрывшиеся утробы подземелий; остановились, словно окаменев, аколиты Нерга, в полнейшем недоумении уставившись на катастрофу. Они не сопротивлялись, когда легионеры принялись деловито вязать взятых в кольцо адептов; вялые, безразличные, со враз опустевшими глазами, они тащились, словно пьяные, ничего не видя вокруг. У кого-то по щекам текли слёзы, кто-то поминутно падал, точно разучившись ходить.
Проконсул Клавдий на миг зажмурился. Глаза невыносимо щипало, грудь сжало, горло сдавило так, что воздух едва пробивался в лёгкие.
Повелитель ушёл истинно по-императорски. Нерга больше нет, а вот Разлом – остался ли Разлом?! Но об этом проконсул подумает позже.

Глава пятнадцатая

Гарпия Гелерра не успела. Её полк подошёл к Эвиалу, когда вокруг закрытого мира вновь сомкнулась чёрная блистающая броня. Крылатая соратница Хедина и Ракота чувствовала, что эти доспехи совсем свежи, только что народились, но сделать всё равно ничего не могла. Надо было останавливаться и приступать к правильной осаде.

* * *

– Притащились, – буркнул Аррис. – Вернее сказать, дотащились. Сколько у нас отставших, Ульвейн?
– Хватает, – только и отозвался второй эльф. – Спасибо гномам. Волокли на закорках.
– Н-да, кому рассказать – воинство великого Хедина бредёт еле-еле, подбирая обессилевших…
– А ты никому и не рассказывай, – пробасил Арбаз, заботливо протиравший и без того начищенный до блеска ствол бомбарды. – Даже аэтеросу, как вы его называете.
Эльфы только отмахнулись.
– И что теперь? – сменил тему Ульвейн. – Эвиал наглухо заперт. Пробиваться туда…
– Придётся силой, – закончил за него гном. – Ничего, не впервой. 

* * *

Эйвилль умела ждать. А ещё лучше – умела прятаться. Она видела всё и всё слышала. Два отряда хединских подмастерьев встали в непосредственной близости от запертого Эвиала, явно готовясь к штурму и пока что не видя друг друга. Самое время ударить, разгромив их по частям.
Вампирша чуть шевельнулась – она оставалась в неподвижности уже многие часы по её собственному счёту. Шевельнулась не от «усталости» – от подобного она неудобств не чувствовала, – а просто чтобы ощутить себя «живой». Кровь богов оставляет глубокие следы.
Глупцы – и тупоумная курица Гелерра, и эльфы, так и не осознавшие, в какой стороне истина, а уж про грязных гномов и говорить не приходится. Они ещё ждут и на что-то надеются. Хотя судьбы Новых Богов уже определены, и им ничто не поможет.
Закрытие Эвиала, возрождение окутывавшей его завесы эльфийка-вампир встретила с восторгом. Пообещавшие ей в награду кровь богов не теряли времени даром.
Вновь – забытое как будто чувство жизни. Трепет, растекающийся по жилам, где давно не осталось настоящей крови, одна магическая видимость. Теперь Эйвилль не рассталась бы с этим ни за какие блага земные; блаженство ожидания превосходило всё, когда-либо ею испытанное.
Пусть эти крылатые, остроухие или бородатые полагают, будто от них что-то зависит. Пусть суетятся, «прорываются», «совершают подвиги» или даже «жертвуют жизнью». Она, Эйвилль, поступила, как должно истинному вампиру. И теперь она получит силу. Очень много, океаны. Силу, не нужную Дальним. Им её не воспринять, не просмаковать, не пропустить сквозь себя. Несчастные существа, если разобраться.
Никогда ещё Эйвилль не была настолько счастлива от того, что она – вампир. Никакое иное создание не смогло бы насладиться кровью богов так, как насладилась – и ещё насладится! – она. Поистине верно говорят, что вампиры призваны править тварным миром, соединяя в себе власть над видимым и невидимым.
Там, внизу, в обречённом Эвиале, продолжался бой. Тонкие губы вампирши зло кривились: вы все, великие и величайшие, передрались, разрывая друг друга на куски; и дождались – явились другие, единые, слитые в одно, и ниспровергли вас.
Пока ещё вы трепыхаетесь и бьётесь, как рыбы на мелководье, – но я чувствую, как стягивается сеть. И, должна признаться, испытываю при этом несказанное наслаждение.
Эйвилль не выдержала – потянулась, умиротворённо улыбаясь.
Спина вампирши ещё томно выгибалась, когда в сладостное предвкушение ворвалось совершенно новое чувство.
Из наглухо запечатанного мира (не иначе, думала Эйвилль, как волей Дальних!) – от Ракота потянулась тонкая и незримая нить. Пронзая бездны Межреальности, она достигла некоего мирка и там… Вампирша с трудом сдержала яростное шипение. На другом конце нити – человек, убивший её товарку, Артрейю. Человек, прозывавшийся Императором. Наглое, глупое и претенциозное имя.
Да, таковы Новые Боги. Одной рукой бросаете мне подачку, а другую протягиваете убийце вампиров, тех, кто, быть может, и не служил вам, как я, – но был мною создан и выпестован. Неужто мои услуги никогда и ничего для вас не значили, Хедин и Ракот?..
Что ж, значит, я была права, отдавшись под покровительство Дальних. Эйвилль глухо рыкнула, выпуская острые когти.
Ничего, убийца, с тобой я тоже посчитаюсь. Когда закончу пиршество. И моя месть – о, моя месть! – как же сладка она будет, и как станешь ты корчиться от невыносимого ужаса, когда я вырву твою душу из трепещущего тела, сделав тебя моим рабом!
Невидимая ни для кого иного нить вибрировала и гудела. Вампирша невольно насторожилась – на другом её конце человек умирал, но умирал не напрасной смертью: он вдребезги разносил твердыню её новых покровителей, и кровь его пылала таким огнём, что Эйвилль невольно отстранилась; эдакое пламя ничего не оставит от неё самой.
Нить напряглась. Соединив две сущности, две родственные души – неважно, кто человек, кто бог, сейчас они стали равны, – она исправно перебрасывала силу, которой щедро делились друг с другом эти двое.
Эйвилль вновь зарычала, уже не сдерживаясь, – в горле клокотала ярость. Перервать! Рассечь! Оставить их наедине с тьмой и отчаянием! Особенно его, убийцу. Ракота она просто выпьет досуха – кровь богов, не забывай! – а убившего Артрейю разорвёт в клочья собственными руками, вернее, когтями.
Нить бьётся всё сильнее. Неровён час, её почувствует даже такая тупица, как Гелерра. По ней, этой нити, можно прорваться вниз. Два полка учеников Хедина и Ракота – едва ли новые покровители Эйвилль обрадуются такой компании. Они ведь просили привести Новых Богов одних, без армии, способной натворить дел.
Эйвилль забеспокоилась. Как она не сообразила сразу, что появление здесь Гелерры и Арриса с гномами неслучайно? Что, если Хедин составил какой-то контрплан, ещё более глубокий, чем это кажется Дальним? И что творится сейчас внизу? Новые Боги в западне, это Эйвилль чувствовала. Но вот та ли это западня?..
От сытого, истомного ожидания не осталось и следа. Вампирша сжалась, словно пантера перед прыжком. Что же делать?
…А покровители молчат. Ни слова, ни звука. Считают, что всё идёт хорошо и ей нечего беспокоиться?
…Нить бьётся и вибрирует, Эйвилль кажется, что гул разносится на всё Упорядоченное. Человек и бог, бог и человек – и уже не, различить, кто где. Идут друг к другу. Сквозь серый туман, где так хорошо было б укрыться ей, Эйвилль…
…И сквозь чёрную броню Эвиала всё громче начинает звучать грозная песнь ещё одной силы, тоже вступившей в настоящий бой.

* * *

Не так-то просто оставаться в целости, когда вокруг почти что мировой катаклизм. Сильвия едва успевала уворачиваться от валящихся валунов, когда у неё за спиной принялись рушиться скалы. Крепости Утонувший Краб больше не существовало, исчезли серые склоны, прибрежные леса – одно сплошное месиво, щедро приправленное огнём и дымом. Тут не осталось ничего, достойного жалости.
Но где же, во имя мрака и тьмы, Наллика с Трогваром?! Или же они просто задурили Сильвии голову вы сокими словами, поймали на крючок? Обдурили, об манули, загнали в пекло?!.
Или всё-таки их что-то задержало? Неудивительно – когда кругом такое творится.
А что теперь делать? Ждать ещё? Но, похоже, от Утонувшего Краба вскоре и так ничего не останется.
…И всё-таки она ждала. Ждала и надеялась – ведь хозяйка Храма Океанов и крылатый воин говорили так красиво, так убедительно; она, Сильвия, умеет чувствовать ложь. И знает – или всё-таки лишь верит? – что ей не врали.
Сильвия решила потянуть ещё. Ещё немного, пока не поймёт, пока не утвердится в мысли, что она тут действительно одна против всех.
Она видела Спасителя. Всхлипывая и трясясь, вжимаясь в камни, показавшиеся в тот миг мягче любых подушек. Вот это – сила. Нет, Силища, потрясение думала Сильвия.
Но нашлись те, кто выступил и против Него, кто бросил вызов почти непобедимой мощи. Те двое – они ударили открыто, красиво. Сильвия видела не всё, но куда больше чувствовала – спасибо чёрному фламбергу.
…И оттого не могла не восхищаться Игнациусом. Невольно, но всё равно. Как закрутил, какую интригу устроил! Смотри, девочка, смотри и учись. Пригодится, даже очень – если только сумеешь отсюда вырваться. А сейчас сиди тихо, очень тихо, ещё тише – даже не дыши, если только сумеешь.
И она не дышала, ждала, прижимаясь к сотрясающимся обломкам. Видела, как привёл в действие давно заготовленную ловушку мессир Архимаг, как чёрный шар канул в распахнутую пасть великой пирамиды, сейчас затянутой шлейфами дыма; видела, как Игнациус – ударом в спину, прошу заметить! – до этого отправил туда мага, схватившегося было с Кларой Хюммель.
Спаситель никуда не делся. Пугающе человеческая фигура парила над тем, что оставалось от Утонувшего Краба, и невольно Сильвия пожелала Игнациусу ещё более полной победы – вот если бы он вдобавок вял верх над Спасителем…
Браво, мессир. Я, последняя из Красного Арка, от души аплодирую вам. У вас стоило бы поучиться. Я согласна на ежедневную порку или на постель; или на порку в постели; или вообще на всё, что вам нравится. Вот только я больше не та, при чьём виде у богатых и знатных старичков начинают блудливо бегать глазки.
Упасть в ноги Игнациусу? – он ведь, похоже, возьмёт верх…
Нет, пробивалось из глубины злобное. Верх возьму я, вернее, его не возьмёт никто. Я, Сильвия. Наследница великого Ордена, до всего дошедшего своим умом. Ходили слухи, будто у деда имелись «тайные советники», да только, я думаю, всё это не так.
Вы все; победители и побеждённые, те, кто внутри пирамиды и кто сражается на её ярусах, – всем вам уготован один конец.
Я подожду ещё лишь самую малость; хотя уже понятно: Наллика не придёт. Так что наслаждаться предвкушением мести – последняя оставшаяся мне радость.

* * *

Восемь драконов тяжкими бронебойными копьями падают вниз, сложив крылья в стремительном полёте. Лишь восемь, потому что девятый, Сфайрат, остался наверху, подле Клары Хюммель.
Меркнет дневной свет, по ярусам опрокинутой в глубь пирамиды горят бесчисленные алые огоньки в окнах и бойницах. Чуть впереди падают, обнявшись, две сестры, делящие на двоих одно тело и одну душу, – Рысь-неупокоенная и Безымянная, лесной голем.
Бегут по лестницам зомби в шипастых доспехах, выкрашенных алым и зелёным, – как-то там орки и Клара, выдержат ли?
А вот и какой-то отряд в белых латах играючи расчищает от зомби лестницу, тела в красном и изумрудном горохом сыплются вниз – в отличие от Рыси и Безымянной они тупо валятся на площадки нижних ярусов.
Отуда-то явилась нежданная помощь. Что ж, всякий враг Империи Клешней – мой друг.
«Папа!» – почти взвизгивает Аэсоннэ.
Мимо с чудовищной скоростью проносится человеческое тело. Сколь ни мимолётен миг, однако некромант успевает узнать Салладорца. Спина великого мага пробита, грудь разворочена, он кажется мёртвым – но, конечно, только кажется. Убить Эвенгара, автора «Трактата о сущности инобытия», не так просто.
Салладорец не просто падает, он мчится с невообразимой быстротой, точно торопясь скрыться в глубинах великой пирамиды – единственной истинно великой и достойной так зваться. Все прочие сооружения – лишь блёклые её отражения.
Вот так так, Фесс не может оправиться от изумления. Величайший Тёмный маг Эвиала и не только – проиграл, принуждён бежать с поля боя, ранен – если не смертельно, то, по крайней мере, очень тяжело. Здесь потрудилось свирепое и разрушительное чародейство – Салладорца, будто бумажную куклу, проткнуло странным, точно раскалённым клинком.
Неужели Клара?.. Неужели Алмазный и Деревянный Мечи защитили-таки новую хозяйку?
Мгновение некромант обдумывает это – но нет, не похоже. Рана нанесена чем-то иным, чья сила – ядовита. Иммельсторн и Драгнир могущественны, но чисты – они скорее бы не оставили ничего от самого тела Эвенгара. «Ты видела, дочка?»
«Видела, – отзывается Аэсоннэ. – Нашлась управа и на Салладорца. Но это не Клара Хюммель и не кто-то из её отряда. Хотя я и чувствую руку валькирии. Но главный удар нанесла не она».
«А кто же тогда?»
«Не знаю, папа. Некто очень, очень могущественный. И притом привыкший бить в спину. Не знаешь такого?».
«Уже не важно, дочка…»
Бесконечные ярусы всё тянутся и тянутся – сколько ж они могут вместить обитателей? И, если все они населены, – откуда берётся такая прорва еды? Чем они заняты, жители вечносумеречных этажей?
Неважно. Он, Фесе, в шаге от заветной цели. Салладорец получил своё, и это хорошо. Осталось совсем немного – достичь барьера, привести в действие Аркинский Ключ и исполнить, наконец, давно задуманное. Вторая половина того же артефакта – у Салладорца, во всяком случае, была…
Аэсоннэ поняла некроманта даже прежде, чем он успел закончить мысль. Меж крыльев юной драконицы заметалось серебристо-жемчужное пламя, она ринулась вниз, обгоняя и ветер, и даже саму мысль. Чаргос с остальными остался далеко позади.
Тело Салладорца падает, руки мага бессильно раскинуты, торс превратился в почерневшее месиво обугленного мяса и костей. Если он оживёт и после такого – то уж точно как зомби, думает некромант. Упокоить бы его сейчас… просто и без выдумок, строго по книгам, чтобы лежал в уютной узкой могилке и не шевелился.
Затеплилась остававшаяся у Фесса вторая половинка Аркинского Ключа, чувствуя близость двойника. Всё верно, подобное притягивается подобным. Особенно магическим.
Аэсоннэ настигала Салладорца, а сам великий маг уже не падал комком бездушной плоти. Нет, Эвенгар шевелился, полёт его замедлялся, а взгляд мёртвых глаз не отпускал Фесса.
Крылья юной драконицы сомкнулись вокруг салладорского мага. «Скорее, папа, долго мне его не удержать!»
Фесс протягивает руку – вторая половина черно-алого Ключа совсем рядом, некромант чувствует её всем существом; он касается пропитанных уже запёкшейся высохшей кровью одежд, кисть его ползёт, словно паук на добычу, пальцы нащупывают твёрдые грани… И вдруг оживает находящаяся у него часть заветного артефакта, словно делясь силой со своей половинкой. В тот же миг по телу Салладорца пробегает судорога, труп выгибается, рот раскрывается в немом вопле, глаза вспыхивают нестерпимо-яростным зелёным пламенем.
Юная драконица визжит и раскрывает крылья. Кувыркаясь, Эвенгар летит вниз, однако теперь он жив. Даже более чем жив. Фесс выдернул некую скрепу, удерживавшую великого мага на самом краю Серых Пределов, через того хлынула щедро вбрасываемая в Эвиал сила, рывком оттаскивая своего слугу от края смертной пропасти.
Салладорец что-то рычит, изо рта у него летят брызги, почему-то зелёного цвета.
Сверху надвигается яростный шум крыльев, семеро драконов настигают юную товарку, Эвенгар трусливо пригасает, сжимается в комок, обхватывая колени руками, – и проваливается вниз, в единый миг исчезая в бездне. Только что был здесь – и вот уже его нет, а вокруг лишь лопаются молнии, посылаемые защитниками великой пирамиды Утонувшего Краба.
Какая ж силища, невольно думает Фесс. Так и не воссоединившаяся со своей половиной часть Аркинского Ключа в его руке вновь холодна. Словно уснула. На время.
Чаргос и остальные берут Аэсоннэ в кольцо. Рысь-первая и Безымянная давно отстали, им, наверное, сейчас ничего не угрожает – мощь и гнев пирамиды обращены только на дерзко ворвавшихся в самое её сердце драконов, на них одних.
Вот – содрогнулся от удара молнии Редрон, взревела от боли, но осталась в строю Вайесс. Маги пирамиды пристрелялись, молнии мелькают всё ближе и ближе, взрываются огнешары, на какие-то футы промахиваются каменные ядра и острые ледяные копья.
Дно, ну скоро ли?! Или у этой бездны и впрямь его нет?! Но не зря же говорили, что Уккарон – страж перехода, что великая пирамида должна закончиться Чёрной ямой.
Слепящая нить молнии оплетает шею и крылья Беллем, кувыркаясь, отлетает в сторону Флейвелл, и Фесс кричит, не слыша собственного крика, – кажется, огненные кнуты стегают не драконов, а его самого. Что я могу сделать, что?!
…Далеко позади ровно сбегают вниз по ступеням рыцари в белоснежных доспехах, неведомо откуда явившиеся и неведомо зачем вмешавшиеся в битву. Топот множества ног – словно настойчивый стук в сознание некроманта. Мы здесь. Мы пришли. Мы поможем.
Они наступали тесным, плечом к плечу сбитым клином, каждый в строю знал не просто своё место – движения казались затвержёнными и повторенными на бесконечных учениях. Безмозглые зомби в красном и зелёном, размахивая косами, бросались на сверкающе-белый клин – и разлетались в стороны, изрубленные в мелкое крошево.
Их цель близка, понял Фесс. Цель этих воинов в белом совсем рядом, не знаю только, какая. Казалось, на ногах у рыцарей выросли крылья – некромант и драконы падали отвесно вниз, воины же сбегали по бесконечной лестнице, однако каким-то образом умудрялись не отстать. Более того – они уже не «далеко позади», стройный клин совсем рядом.
Пальцы Фесса нащупали твёрдые и холодные грани соединённых между собой магическим образом кубиков.
Половина Аркинского Ключа. Открывающая дорогу к Западной Тьме, но не выпускающая на свободу её саму. Вторая половина, оставшаяся у Салладорца, отворит врата Сущности, однако не дает Тёмному магу приблизиться к ней.
Атлика на Пике Судеб потерпела поражение. Я решил – это доказывает то, что Салладорцу без нашей половины артефакта ничего не сделать.
А что, если я был не прав?! – словно ледяная волна по спине.
Что, если и это оказалось ещё одной уловкой? Что, если он с самого начала отлично знал, какую именно из половинок «отдать» надоедливому некроманту? Некроманту, дергающемуся на ниточках самого Эвенгара?
Как я мог этого не увидеть?! – застонал про себя Фесс. Не увидеть лежащего перед самым носом!
Эвенгару не требовалось пресловутой «второй половины». Ему нужна была одна-единственная, та, что сейчас у него в руках. Всё остальное – иллюзия, чтобы заставить врагов совершать нелепые ошибки и тратить зря драгоценнейшее время.
Барьер, защищающий Западную Тьму, будет расширяться по мере того, как станет расползаться сама Сущность. Это ведь не крепостные стены, это магия. И Салладорцу такое только на руку. Настичь. Отобрать. Любой ценой!
«Я поняла, папа!» – и сейчас Фесс был благодарен дерзкой драконице, в который раз попросту считавшей его мысли.
Новый рывок. Аэсоннэ мчится, уворачиваясь от лопающихся совсем рядом молний; огни на бесконечных ярусах сливаются в сплошные полосы.
…Они словно несутся по кругу – потому что рыцари в белом совсем рядом. И они не только разбрасывают зомби в шипастых доспехах – но и очищают ярус за ярусом. Швыряют что-то внутрь, и бесчисленные бойницы выхаркивают пламя. Почерневший и мёртвый, этаж замирает, маги-защитники великой пирамиды сожраны бушующим огнём.
Почему же рыцари не поступали так сразу? Их сила возросла – стоило им достичь настоящих глубин?..
Сужается пирамида. Кажущаяся бездонной пропасть всё-таки должна чем-то закончиться.
Чаргос оказывается рядом, и в сознании Фесса возникает поразительно спокойная, умиротворённая речь старого дракона:
«Мы держимся из последних сил. Ещё немного, и мы станем умирать, молодой некромант. Смерть дракона – взрыв его Кристалла. Высвобождение целого океана силы. Постарайся распорядиться ею с толком. Мы постараемся, чтобы это произошло не раньше, чем ты встретишься с Салладорцем. Остальное потрать на Сущность, прошу тебя».
«Я… – начинает Фесс, он хочет сказать, что всё не так, что они победят и драконы-Хранители вернутся в родные пещеры, и тотчас понимает – это ложь. И Чаргоса она только оскорбит. – «Я сделаю всё так, как ты говоришь, дракон».
«Хорошо…» – эхом отзывается Чаргос и, взревев, бросается вбок, принимая на себя молнию, предназначенную едва держащейся в строю Флейвелл. Красно-кирпичная чешуя вожака Хранителей дымится, кое-где лопается, сам дракон вскидывает голову, кричит от боли, но места в боевом порядке не теряет.
А впереди вновь начинает маячить человеческая фигурка, источающая гнилостно-зелёный свет. Салладорец. И на сей раз ему не уйти.
Позади один за одним выдыхают пламя ярусы. Осталось продержаться совсем чуть-чуть.

* * *

Тишина. Мягкие щупальца протягиваются со всех сторон, оплетают голову.
Тьма. Глазницы словно залиты невесомыми чернилами. Магия. Её больше нет.
Осталось лишь то, что делает бывшего Истинного Мага Новым Богом.
– Брат? Что случилось, брат?
– Это спрашивает хитроумный Хедин? – В голосе Ракота прежняя ярость, сейчас смешанная с горечью. – Мы в ловушке. Игнациус обхитрил всех, даже тебя. Мы ждали грандиозной битвы, а нас повязал по рукам и ногам какой-то захудалый колдунчик! И даже Хаген не помог, хотя должен был следить за каждым его шагом! Куда смотрел Читающий?.. Куда они вообще делись: и мой, и тот, что сопровождал Хагена?
Про Читающих я и сам бы не отказался узнать. Что же до Хагена… Коль не справился даже он, то значит, Игнациуса никак не назовешь «захудалым колдунчиком».
– Пусть себе, – ворчит Ракот. – Можешь пошевелиться, брат?
– Нет. А ты?
– То же самое.
– Славно, – тихо произносит Хедин. – Славно попали.
– Исчерпывающе. – В каждом звуке чувствуется переполняющий Ракота гнев. – Есть мысли, как отсюда выбраться, брат?
Хедин молчит. Впервые ему нечего сказать. Да, конечно, он сможет разобраться в механизме этой ловушки. Для этого понадобится время, сосредоточенность. И его собственная «божественность». Он терпеть не может этого слова, но сейчас иного и не подберёшь. То, что невозможно отнять, от чего невозможно отсечь никакими стенами. Лежащее в самом основании сущности, носящей имя Хедин.
– Только, боюсь, к тому времени всё кончится. – Ракот не старается скрыть горечь. – Чего ты ждал, брат?
– Атаки Дальних, – признался Хедин.
– Атаки Дальних… – Кажется, в словах Ракота мелькнуло презрение. – А что, если ловушка Игнациуса – и есть та самая атака? Это Молодые Боги сражались с нами в открытую, в чистом поле, рать против рати, меч против меча. А на что способны Дальние? Ты так уверен, что…
– Ни в чём я не уверен! – сорвался Познавший Тьму. – Дай мне подумать, брат. Я найду решение.
– Не сомневаюсь. Но здесь не обойтись одними хитроумными заклинаниями.
– А чем же?
Тьма пропускает лишь голоса. Ни шороха одежды, ни позвякивания доспеха.
– Брат, Игнациус продумывал каждую деталь этого заклятия много десятилетий. Может, даже веков. Крючок цепляется за петлю, чары наслаиваются одни на другие, Даже тебе такое не расплести вмиг.
– А тебе не пробить силой.
– Как и тебе – магией, брат. Нет, эти стены разорвёт кое-что иное.
Хедин чувствует, как его губы начинают кривиться в саркастической усмешке, – однако что-то останавливает Познавшего Тьму. Никогда ещё Ракот не говорил с такой уверенностью. Бывший Властелин Мрака, похоже, знает нечто, недоступное ему, Хедину. Нечто давно им забытое – но что? 

* * *

Император воспарял всё выше и выше, окутанный волнами необжигающего пламени. Какая-то часть разума понимала, что это конец, что в «настоящем» мире, на твёрдой земле Мельина он мёртв и труп его распался невесомым пеплом в тот миг, когда две латных перчатки нашли друг друга и когда кость впилась в кость.
Но разве он умер, если может видеть, слышать и осязать? Или это гримасы агонии, бред сгорающего разума, растянувшего в вечность последние мгновения?
Враг Императора ещё рядом. Белые перчатки словно сплавились друг с другом.
Император никогда не принадлежал к сословию магов. Умел творить кое-какие чары – это верно, но лишь за счёт вручённого Радугой кольца с чёрным камнем, заставляя, в частности, порхать по библиотеке пергаментные свитки. Горящая кровь – от белой перчатки, высасывавшей из него силы, словно вампир; но злой вражий дар, сам того не желая, поделился с правителем Мельина магическим умением.
Нет ни боли, ни страха. Одно неотвязное, заполнившее всё существо желание, нет, страсть – закрыть Разлом. Пройтись по страшной ране в теле Мельина калёным железом, превратив самого себя в тлеющий рдяным стальной прут. Ране неважно, что чувствует прижигающее её.
Но для этого надо вырвать у призрака вторую перчатку. И здесь не поможет ничто, кроме собственной воли.
Под ними – Мельин, обезображенный, подвергшийся насилию, но не обесчещенный. Неведомая Императору сила – злая сила, несомненно – изгнала из него Древних, хранителей, что десятки веков стояли на страже; что ж, придётся справляться самому. Человеческая воля, твёрдо решив пожертвовать телесной оболочкой, способна на многое. Беда лишь в том, что «просто жертвой» тут не обойдёшься. Сколько легионеров сложили головы, храбро сражаясь за Империю, где они родились, и за Императора, принявшего их присяги! – и разве их пролитая кровь хоть немного, но сузила края Разлома?
«Сузила, – вдруг пришёл ответ, и правитель Мельина встрепенулся. Говорил Ракот – с трудом, словно задыхаясь, или же голос его пробивался сквозь неведомые преграды. – В тебе сейчас горит и она тоже – кровь всех, кто погиб «за Мельин», неважно, от лап ли козлоногих, от мечей семандрийцев или жертвенного ножа магов Радуги. Обратись к ним, мой ученик, возьми цену их смерти, других союзников у тебя не осталось».
Ракот ли произнёс эти слова, или просто воображение Императора – неважно. Он твёрдо знал, что делать – и во имя чего.
Огненный смерч возносил двух сцепившихся врагов всё выше, ещё чуть-чуть – и они достигнут небесного купола.
Пора кончать с ним. По-императорски. Достойно правителя Мельина.
Вот они, глаза Тени, словно две дырки в черепе, заполненном гнилью. Вы ничто, козлоногие твари, вы тлен, прах и разложение. Заклятье Нерга не ослабляло вас, напротив – придавало вам новые силы. Наделяло способностью разрушать самим, без посредников. Тогда я не разгадал хитроумный план всебесцветных, иначе никогда бы не обратился к ним за помощью.
Вы – пустота. Стоящее на грани меж бытием и небытием. Та самая грань – она состоит из вас. Вы – инструмент превращения, ничего больше.
Призрак шипит, оскалив чёрные пеньки искрошившихся зубов. Морок и видимость, но отражающая внутреннюю суть. Суть тлена и праха.
Всё живое Мельина, отжив своё, уходит обратно в его землю, возвращая всеобщей Матери взятое в долг на время собственных дней. Круг замыкается, великий круг жизни, где смерть – естественный закат, за коим – глубокая ночь, а там, кто знает, может, и новый рассвет. Но вы, явившиеся твари бездны, вы – размыкание этого круга. Нарушение установленного хода вещей, сбой в исполинских часах, регулирующих жизнь не людей, не народов и даже не империй – но миров и их совокупностей. За мной – Мельин. А за тобой, козлоногий?
От далёкой земли поднимаются лёгкие серебристые тени. Люди, животные, дома, какая-то утварь. Даже детские игрушки.
Всё, что с любовью творили человеческие руки, во что вложены труд, умение и душа.
Лица легионеров. И совсем молодых мальчишек, едва вставших в строй и погибших в первом же бою, и седых ветеранов, прошагавших от моря до моря, тех, что полегли, быть может, прикрывая тех же мальчишек-новобранцев.
Дети. Недопели, недобегали, недоиграли. Их нашёл жертвенный нож мага Радуги, уверенного, что он творит сейчас «меньшее зло». Сейчас они тоже рядом со мной.
И ещё лица – тех, кого накрыло смертоносным приливом. Кто не успел или не смог уйти, убежать от надвигающейся Лавины, кто остался на захваченных козлоногими землях; они тоже жили недолго. Твари не знали никаких ритуалов, они не приносили никого в жертву, нет – они просто убивали всё живое, оказавшееся у них на пути.
Императору кажется – в спину ему упираются тысячи рук. И даже детские ручонки обретают сейчас совсем недетскую силу.
Горящая кровь выплёскивается наружу, обволакивает задёргавшуюся Тень.
Только теперь приходит боль, рвущая, выворачивающая наизнанку, раскалывающая кости тупым зубилом. С болью подступает и страх, извечный её союзник, ужас, что на задуманное не хватит сил.
Императору кажется – он кричит, разрывая связки. Но ему отзываются – и в хоре множества голосов слышится нежный голос Сеамни вместе со звенящим детским голоском, произносящим только одно короткое слово: – Папа!

* * *

Вейде, вечная королева эльфов, обитателей леса со столь же выразительным именем, обернулась.
Всё исполнено. Обречённый Эвиал, куда ворвался вечноголодный Спаситель, остался позади. Следы уходящих заметёт, никто не бросится в погоню. Время начинать всё заново, в другом мире, под другими звёздами. Никто ведь не снимет с неё главного долга, того, что она сама возложила на себя, – спасать от посмертия всех погибающих эльфов. Неважно, где в Упорядоченном их настигла гибель, – королева Вейде, единственный настоящий некромант среди своего народа, вытащит души из долины теней. 
Что творится сейчас в покинутом ею мире, эльфийка старалась не думать. Прожив под его небом бессчётные века, видев собственными глазами первый приход Спасителя и творимые Им чудеса, она твёрдо знала – когда Ему взбредёт в голову посетить Эвиал вторично, её народа там уже не будет.
Ради этого она служила всем, кто мог помочь. Предавала и меняла союзников. Вступила в распрю даже с сородичами из Нарна – в глазах Инквизиции всё должно было выглядеть как настоящее, и потому ссора между Светлыми и Тёмными эльфами тоже получилась настоящей. С пролитием крови, всё как полагается. Святые отцы купились, без выведанного у них я никогда бы не составила такое заклятье, что позволило увести из Эвиала всех до единого эльфов, обитавших там. Даже гордецы из Заповедного леса, Царственные, как они себя называли, эльфы – последовали за ней. Все ли, не все – неважно. Кто не последовал, тот не эльф.
А там, внизу, драка будет та ещё. Даже жаль, что она, Вейде, не увидит. Глупый Анэто так и не понял, в чём главная цель её заклятий.
А она в том, чтобы оттолкнуться от непроницаемого барьера, ограждающего Западную Тьму.
Ослабленная заклинанием, надломленная, преграда не выдержала. Вейде знает, она слышала грохот обвалов, видела крипты, проваливающиеся сами в себя.
Даже жаль, что приходится уходить. Всегда мечтала увидеть, как Спаситель схватится с Западной Тьмою. Впрочем, цена соответствует. Нет больше «Вейде, королевы Вечного леса». Есть Владычица эльфов Эвиала, а вскорости – и иных миров.
Теперь потребуются тела, много тел. Предстоит возродить во плоти тех, кто поделился с ней силой, необходимой для победы.
А глупые людишки пусть остаются там, внизу. На поживу Спасителю.
…Вейде оглянулась. И едва заметно сдвинула брови – покинутый ею Эвиал сверкал гладкой, иссиня чёрной бронёй. Кто-то – или что-то – восстановил разорванную было преграду, вновь запечатал мир, да так, что теперь оттуда едва ли вырвется даже Спаситель. Точнее, Он-то как раз вырвется – это была просто фигура речи, – но даже Ему придётся попотеть, если, конечно, у таких сущностей есть пот.
Было там и что-то ещё, какое-то непонятное шевеление на самых границах. Вейде не хотела «приглядываться» (то есть пускать в ход какие бы то ни было заклятья-прознатчики) – они неизбежно выдали бы её с головой. Однако сила к пределам Эвиала подступила нешуточная.
Конечно, против Спасителя никакая армада не покажется достаточной.
В любом случае, мы убрались оттуда вовремя, успокоила себя эльфийка.
И ничто не последовало за нами следом, прибавила она.
– Каррр!
Вейде вздрогнула.
Из окутывавшей окрестности Эвиала мглы вырвался огромный ворон. Пронёсся над самой головой эльфийки, играючи увернувшись от выпущенных в него стрел. Видно, до этого он гнался за уходящими Перворождёнными, умело скрываясь в складках Междумирья, так, что всё искусство королевы Вечного леса не смогло его обнаружить.
Он показал себя не раньше, чем счёл это необходимым. Королеву эльфов пробрала дрожь.
На неё в упор смотрели глаза страшной птицы – совершенно не вороновы, красные, с четырьмя зрачками в каждом.
Вейде пошатнулась, нелепо взмахнула руками – вся магия разом вылетела из головы.
Ворон пронёсся, хрипло каркнул ещё раз и скрылся – канул в густом тумане, поднимавшемся по обе стороны проложенной в Межреальности тропы.
Потрясённую владычицу подняли. Она лишь махнула рукой – идите, мол.
Длинная колонна эвиальских беглецов продолжала путь, однако мгновенно разнёсшийся слух о жутком спутнике заставлял эльфов пугливо втягивать головы в плечи и посылать зачарованные стрелы во всё, что представлялось хоть чуть-чуть подозрительным.
А сама Вейде молчала. До самого конца ею же проложенного пути, когда впереди замаячила бело-голубая глобула нового мира, с которого – как рассчитывала эльфийская властительница – начнётся новая история её расы.
Что-то подсказывало былой королеве брошенного ею Вечного леса, что всё окажется совсем не так, как ей представлялось. Но это уже совсем другая история.

* * *

– Вот так встреча, Гелерра!
– Аррис, – церемонно поклонилась крылатая дева.
– Не ожидал тебя здесь встретить, – пробасил Арбаз, перекинув бомбарду с одного плеча на другое и без светских ухищрений протягивая миниатюрной адате широкую, словно лопата, ладонь.
Аррис с Ульвейном, элегантно кланяясь, поцеловали изящную кисть гарпии.
Оказавшись возле самого Эвиала, подмастерья Хедина не могли не столкнуться.
«Неужели наставник мне не доверяет?! – в ужасе подумала Гелерра, глядя на пару усмехающихся Тёмных эльфов, изысканных, словно обнажённые стилеты, широко ухмыляющийся в бороду Арбаз казался рядом с ними неотёсанной деревенщиной. – Не доверяет и потому прислал ещё и их мне на… на помощь? Или на смену?»
– Аэтерос отдал нам приказ идти к Эвиалу, – видя напряжение адаты, поспешно заговорил Аррис.
– И?.. Что он велел вам сделать, когда вы до него доберётесь?
Тёмные эльфы переглянулись.
– Не обращай внимания, дева, – прогудел гном, приставляя чудовищную бомбарду к ноге. – Нас не присылали встать над твоим полком. Тут такие дела закрутились… – Он помотал косматой головой. – Гаррат… то есть, я хотел сказать, аэтерос – велел нам спешить в Эвиал. Но зачем или для чего – не сказал.
– Мне тоже. – У Гелерры отлегло от сердца. Но что же тогда с повелителем?!
– И что станем делать? – с иронией, показавшейся гарпии неуместной, осведомился Ульвейн. – Ты знаешь, что там, внизу, крылатая?
– Чего пристал к девочке. – Арбаз валуном вдви нулся меж ними. – Драка там идёт, и почище, чем у нас с козлоногими. Не чуете, эльфы, и ты, Гелерра? Оно и понятно. Броня уж больно хороша, ну а мы, гномы, для того и есть на свете, чтобы знать, как через такую проломиться. И как через такую слушать, конечное дело.
– Преклоняюсь, – без тени иронии кивнула Гелерра. – Но наш учитель… Аэтерос, как говорите вы, эльфы, или гаррат, как сказал бы ты, гном… Что с ним? Он там, внизу? Ему нужны мы? Следует ли нам силой взломать броню Эвиала? Я уже почти собралась…
– Если собралась, то зачем медлить, адата? – громыхнул гном. – Наш учитель там, внизу. Его голос доносится из этого шара, словно из горной шахты. Надо ломать! Ждать тут нечего.
– Верно сказано, – басом произнёс незнакомый голос, и собеседники мало что не подскочили на месте: посреди охраняемого лагеря, разбитого не где-нибудь, а в Межреальности, куда нет хода никому праздношатающемуся, несмотря на кольца многочисленных дозорных, в том числе морматов, лучших сторожей Упорядоченного, – появляется чужак. Перед опешившей четвёркой возник старый воин, мощный телом, с орлиным носом, разметавшимися, словно после скачки, длинными седыми волосами. На поясе – знаменитый на всё Упорядоченное меч, короткий и широкий, в прозрачных ножнах, словно из хрусталя; клинок казался золотым, хотя самого благородного металла тут не было ни грана.
Старый Хрофт. Он же О?дин, Игг, и ещё множество разных имён.
Друг-конфидент Учителя и его брата, Повелителя Тьмы.
Из-за плеча Древнего Бога осторожно, переступая восемью тонкими ногами, выглядывал Слейпнир.
– Уфф, – выдохнул Хрофт. – Успел. – И сразу же, без паузы: – Поднимайте всех. Время пришло.
– Но, сильномогучий, – дерзнул возразить Арбаз, задирая бороду. – Ломить через эдакую преграду – это, прощения прошу, не деревенский плетень перескочить, курицу спереть.
– Не курицу спереть, – расхохотался Отец Дружин, выразительно берясь за эфес золотистого клинка. – Это, друзья мои, куда громче получится. Арбаз! Эта броня – по твоей части. Тем более есть в ней один изъян. Мелкий, мельчайший, вам, пожалуй что, и не заметный. А я вижу. Ударим все вместе. Все твои бомбардиры, Арбаз, все ваши лучники, Аррис и Ульвейн. Твои тоже, крылатая дева. Новомодные заклинания – это не для меня. Мы привыкли стены ломать, а не подкупать стражу. – Гелерра задумалась, не являются ли слова Древнего обидным намёком на Учителя? Старый Хрофт усмехнулся:
– Готовьтесь. Времени у нас немного, потому что Ракот и Хедин, – он перевёл дух, словно не сразу решившись донести чёрную весть, – в ловушке. И без нас им не выбраться.
О том, что братья-боги могут не выбраться даже с их помощью, Отец Дружин, само собой, умолчал.

* * *

Клара Хюммель стояла, потерянно уронив руки.
Она завела доверившихся ей орков в ловушку. Им осталось только погибнуть, нелепо и бездарно, в схватке сошедшихся на крошечном островке вселенских сил.
Отряд капитана Уртханга отступил внутрь пирамиды, укрывшись в пустых казематах её верхнего яруса. Фесс, драконы, Безымянная, Рысь-неупокоенная – скрылись в бездне. Серая пелена медленно рассеивалась, Тёмный маг сгинул в глубинах жуткого провала, исчезли рыцари в белом, взметнувшиеся чёрные паруса поглотили двух противников Спасителя, и на истерзанном Утонувшем Крабе, уже лишившемся окружавших его скал, остались только Клара с соратниками да недвижно повисший в воздухе Спаситель. У Него явно хватало работы – над океаном, насколько мог окинуть глаз, вздымались облака пара. Что там творилось – разглядеть из низкой бойницы Клара не могла, но явно ничего хорошего. Значит, ты оказалась права, задушевная подружка Аглая. Вот он, твой Спаситель. Во всей красе.
…Но там же, в этой красе, затаился и некий изъян. Словно гноящаяся рана, тщательно укрытая повязками от посторонних глаз. Лик Спасителя, страшный, обожжённый, одним видом яснее ясного объявлял приговор всему живому в Эвиале – в мире, где на Него осмелились поднять руку.
Клару восхищала безумная храбрость сделавших это. Судьба их наверняка столь же ужасна, сколь и лицо Спасителя; однако безвестные смельчаки не погибли напрасной смертью – даже Клара, маг Долины, никогда не принадлежавшая к пастве Спасителя, чувствовала Его надлом.
Этлау оторвал наконец от лица закрывавшие его ладони. Сперва бывший инквизитор, не отрываясь, боясь даже моргнуть, смотрел на Спасителя; потом, когда отряду пришлось укрыться внутри, преподобный скорчился в дальнем углу, уткнув голову в подтянутые колени, и некоторое время пролежал без движения.
– Я верил, – почти спокойно вдруг проговорил инквизитор, и Клара невольно оглянулась. – Я служил Ему всю жизнь, не сомневаясь, что защищаю Эвиал от страшной кончины. Мне казалось, что нет ничего ужаснее прорыва Западной Тьмы и…
– Ты не на проповеди, монах, – рявкнул Уртханг. Капитан орков казался явно не в восторге от появления среди них преподобного. – Короче!
– Короче, храбрый орче? – оскалился Этлау, усаживаясь. – Куда уж короче. Нас всех сейчас тут укоротят.
– Ты знаешь, что можно сделать? – прервала его тираду Клара.
Инквизитор уперся руками в пол. Сейчас он напоминал чудом выжившего в пожаре нетопыря.
– Если верить Священному преданию, то Его не поразит никакое оружие. Пророчества Разрушения исполняются. Мир гибнет – а Спаситель, когда-то заложив яд этих самых «пророчеств», явился теперь за добычей. Законной. – Этлау рассмеялся жутким режущим смехом. – Однако ж я чувствую – Он не… не всецел. – Преподобный попытался подобрать нужное слово. – Ранен. Надломлен. Я чувствую…
– Я тоже, – перебила чародейка.
– Он – тварь из Нифльхеля, – неожиданно твёрдо и звонко бросила валькирия Раина, шагнув вперёд и оказавшись рядом с Кларой. – Просто тварь из Нифльхеля и ничего больше.
Этлау пренебрежительно фыркнул:
– Называй как хочешь, прекрасная воительница. Нашу судьбу это не изменит.
– А кто же Его тогда подранил? – Ниакрис тоже ощутила изъян в почти что непобедимой силе. – И как подранили, если Он – непобедим и неуязвим?
– Откуда мне знать, – пожал плечами преподобный. – Я только чувствую, что Он взял меня… вывернул наизнанку… вырвал из смерти… и бросил, как поживу, Западной Тьме.
– Не хнычь. – Раина с презрением отвернулась от инквизитора. – Кирия, наш час пришёл. У вас – Мечи. Их силу не представить никому из смертных или бессмертных. Нечего ждать конца, как барсуки в норе. Тем более что сейчас сюда пожалуют красно-зелёные. Капитан Уртханг, тебе придётся продержаться… чуть-чуть или немного дольше.
– Мы-то продержимся, не сомневайся, – угрюмо кивнул орк. – Только ведь этот ваш Спаситель, эвон, над землёй висит, ровно окорок в погребе. Ни копьё добросить, ни из лука дострелить.
– Он спустится, – прокаркал Этлау. – Непременно спустится. Пока Он – на воздусях, полной власти над Эвиалом у Него ещё нету.
– Тем лучше, – спокойно заявила валькирия. – Пусть спускается. Тут-то мы Его и встретим.
– Если только нас раньше не упокоят эти милейшие создания, – вступил в разговор Бельт, кивая на амбразуру.
Смертоносный ливень молний и свернутых из тугого пламени ядер на время приутих – защитники опрокинутой пирамиды, продолжая безнадёжный бой, давали своим зомби возможность для атаки.
– И чего суетятся? – философски заметил старый некромант. – Если всё равно все мы окажемся у Спасителя за пазухой?
– Значит, знают нечто такое, чего не знаем мы, – отрезала Раина. – Значит, есть ещё надежда. Ну же, храбрые орки! Мне учить вас доблести?!
– Доблести нас учить не нужно! – Уртханг гордо вскинул голову. – Говори, что надо сделать, воительница.
Раина в упор взглянула на Клару, на молчаливого Сфайрата рядом с ней.
– Господин дракон. Твой черёд?
– Предлагаешь мне взлететь с Кларой на спине и рубануть Спасителя Мечами? – Сфайрат саркастически поднял бровь.
– Чем плохо? – невозмутимо кивнула Раина.
– Не понимаешь, воительница?! – проревел дракон, встопорщиваясь и словно забыв, что пребывает в человеческом облике. – Его не возьмёшь никаким оружием! Ни-ка-ким!
– Тогда зарежься сам, господин дракон, и не порти мне славный бой. – Раина тряхнула волосами, поправила круглый щит. – Или прыгни во-он туда. – Она ткнула в сторону пропасти: – Кажется, твои братья уже там? Не последовать ли тебе за ними?
Сфайрат зарычал, и Клара, сама не сознавая, что делает, положила ладонь ему на сгиб локтя.
– Раина, скажи толком, что ты предлагаешь?
– Что я предлагаю, кирия? – усмехнулась воитель ница. – То, что не успела в Боргильдовой битве. Я…
Грохот. Одинокий огнешар взорвался, угодив под самую бойницу, внутрь каземата повалил едкий дым, пол и стены сотряслись, сверху посыпались мелкие обломки, потолок треснул. Зомби в красно-зелёной броне подступили уже к дверям зала, где укрывался отряд Клары.
– Они здесь. – Бельт поднялся, спокойно отрях нул руки. – Капитан, твоим оркам придётся постараться. Мне потребуется… немного времени. Надеюсь заставить их отвернуть.
– Как же, их заставишь, – буркнул предводитель морских удальцов.
Его орки уже тащили из глубинных казематов какие-то окованные сундуки, тяжёлые скамьи, выпиленные из целого бревна, столы, чьи столешницы сгодились бы на крепостные ворота, – всё-таки в опрокинутой пирамиде обитали живые существа с каким-то скарбом, кому требовалось пить и есть, а не только мёртвые зомби или, скажем, бесплотные духи. У дверей спешно воздвигались баррикады; Ниакрис с Тави переглянулись и решительно загородили дорогу четвёрке орков, с натугой волочивших здоровенный шкаф чёрного дерева.
– Тут пусть заходят, – скрестив руки на груди, проговорила ученица Вольных. Дочь некроманта лишь молча кивнула.
– Заодно и зельице проверю, – почти ласково пропела Эйтери, поглаживая сумку со снадобьями.
– Как угодно, только продержите их, пока я не скажу. – Бельт, не поднимая головы, что-то старательно вычерчивал на полу, но не обычную в ритуальной магии многолучевую звезду.
Сфайрат не отходил от Клары. Дракон оставался в человеческом облике и, похоже, так и собирался вступить в бой – в руке появился длинный прямой клинок.
Сама чародейка тоже обнажила шпагу с рубинами на эфесе. Продержаться, дать Бельту время, а потом…
А что «потом»? – проговорил подленько-трескучий голосок внутри неё. – Спаситель вступил в Эвиал. Это конец всему. Может, даже лучше, если мы все погибнем в бою…
– Нет, кирия Клара. – Рядом оказалась Раина, глаза воительницы смотрели прямо и строго. – Даже в неизбежный день Рагнаради стоит сражаться так, словно впереди у тебя вся жизнь.
– Я говорила вслух? Или ты теперь читаешь мои мысли?
Раина усмехнулась:
– Ты посмотрела вверх, кирия. И по твоему лицу разлилось такое отчаяние… Тут не требуется читать чьи-то мысли, совсем не требуется. Не думай о Нём. Не надо. Одолеем мертвяков, и тогда раскинем руны – как сладить с их водителем.
– Я вовсе… – начала было Клара, но тут в дверной проём ввалился первый воин-зомби. Голова его тотчас слетела с плеч, снесённая саблей Тави, топор Ниакрис подсёк ему ноги, и дочь некроманта пинком вышибла мертвяка прочь, прямо в толпу его собратьев. Храм Мечей учил крепко: сбив нескольких зомби, торс пролетел весь уступ и рухнул вниз, в пропасть.
– Хорошо! – гаркнул Бельт, что-то со страшной скоростью рисуя вокруг себя на полу. – Хорошо, но мало. Давай дальше, давай ещё!
Снизу подваливали новые и новые отряды зомби в ало-зелёном; справа и слева от каземата, где укрылись Клара со спутниками, орки уже вовсю отбивались из-за наспех заваленных дверей и узких щелей-окон.
Вслед за первым лезли новые мертвяки, и, пока двух из них Тави и Ниакрис успели изрубить в капусту, третий сунулся было прямо к Кларе; Сфайрат и Раина загородили волшебницу, но всех опередила маленькая чародейка Подгорного племени. В широкую чашу один за другим опрокинулись три пузырька, тёмно-синее смешалось с изумрудно-зелёным и песчано-жёлтым – Кларе показалось, что снадобья вобрали саму жизненную эссенцию моря, леса и берега – не мёртвой пустыни, но именно берега, кишащего рыбами и крабами, птицами и так далее.
Смесь забурлила, словно кипя на незримом огне, и гнома с размаху плеснула её на подступающих мертвяков – подобно тому, что она проделала ещё в Аркине, вытаскивая одного не в меру горячего некроманта с эшафота на главной площади Святого города.
Снадобье подействовало тотчас, грудь и голова зомби таяли, испуская зловонный дым; размякшая плоть и растворившиеся доспехи оплывали вниз, словно слёзы горящей свечи.
Но за тремя первыми мертвяками уже протискивались следующие. В дело вступили Раина и Сфайрат, их мечи сверкнули вместе, и новые зомби упали; что, однако, не заставило следующих повернуть назад.
Что же ты замерла, Клара Хюммелъ? Давай, у тебя ещё остались артефакты, завалявшиеся со времён Долины, а ты даже не шелохнёшься!
«Не могу. Он, зависший в небесах над разваливающимся островом, Он смотрит мне в затылок. Пристально, предвкушающе. Нет, это не поглощение души. Что-то иное, словно сломить именно меня, Клару Хюммель, было отчего-то донельзя важно.
Или это мне кажется? Или такое сейчас ощущают вообще все, остающиеся в живых обитатели Эвиала? Может, Спасителю нужно не просто явиться в мир, но сломить всех вместе и каждого в отдельности?»
– Бельт? – нашла она силы разлепить запёкшиеся губы.
– Ещё не сейчас, – последовал хладнокровный ответ. Клара взглянула – весь пол вокруг старого некро манта покрывала неправдоподобно аккуратная вязь странных рун.
– Не успеем, надо уходить. – Внешне Эйтери оставалась спокойна, но руки гномы судорожно тискали изрядно похудевшую сумку со снадобьями и боевыми эликсирами. У ног маленькой волшебницы выстроилась целая череда опустевших флакончиков и склянок.
– Разумное решение, но, как всегда, запоздавшее, – ехидно заметил новый голос.
Архимаг Игнациус шагнул из облака дыма внутрь помещения, глядя опешившей Кларе прямо в лицо и ядовито усмехаясь. Зомби послушно расступились перед чародеем, повинуясь одному небрежному жесту.
– Ну что, дорогая моя Клархен? Доигралась, допрыгалась? – Демонстрируя великолепное презрение, он повернулся к чародейке боком, выразительно глянув в бойницу. Дым уже отнесло, стали видны сотни и сотни зомби в алом и зелёном, торопливо карабкавшихся по лестничным маршам. – Идут подкрепления. Этих милейших созданий тебе не перебить. Мне жаль поверивших тебе, Клара. Ты привела их на верную смерть.
Спутники Клары дружно переглянулись и так же дружно сделали шаг вперёд, загораживая волшебницу. Сама чародейка словно окаменела, схватившись за руку Сфайрата, – и непохоже, что дракону это пришлось не по душе.
– Похвально, – со сдержанным одобрением заметил Игнациус. – Завидую, Клара. Не всем везёт иметь столь храбрых сподвижников, готовых сражаться за тебя до последнего издыхания.
Раина не стала даром тратить слова. Немногословная, валькирия предпочитала действовать.
Игнациус скривился. Проделал руками сложный, вычурный и выспренний жест – Раина дёрнулась, выпустила меч, схватившись за правое предплечье, её щит загремел по камню.
– Сегодня не твой день, храбрейшая из храбрых, – издевался Игнациус. – И не твой, дракон в человеческом облике. И не ваш, сестры-убийцы. Сегодня – мой день, если кто ещё не догадался.
– Да неужели?
– Кто бы мог подумать? – хором выпалили Ниакрис и Тави.
– Неужели, неужели, – передразнил мессир Архимаг. – Впрочем, сегодня я добрый. Более того, предлагаю вам выгодную сделку. Ты, Клара, добровольно отдаешь мне Алмазный и Деревянный Мечи. А я выведу вас отсюда. Уберегу от Спасителя. – Он усмехнулся, вытащил из складок плаща маленький желтоватый череп, подбросил, словно мячик, снова поймал. – Сам не пойму, чего это меня так развезло? Стар стал, сентиментален.
Ниакрис и Тави мягко, по-кошачьи ступая, оказались по бокам от архимага.
– И не надо совершать… – начал Игнациус, однако в этот миг обе «сестры-убийцы» бросились на него. Архимаг ловко пригнулся, нацеленная в шею хозяина Долины сабля просвистела мимо, топор Ниакрис негодующе зазвенел, врезавшись в камни пола.
Секунду спустя прыгнул Сфайрат, широко размахнувшись клинком. Скрючившийся некромант Бельт наконец оказался у бойницы, что-то забормотал. Начертанные им руны ожили, заизвивались по-змеиному, некоторые даже попытались сами ползти к ногам Игнациуса. Тот выразительно поднял бровь – ползуны послушно отпрянули.
Клара же все не могла пошевелиться. Тело сковало словно ледяным панцирем, не шелохнуться, не поднять рубиновой шпаги, не говоря уж о зачарованных Мечах.
– Прикончим гада! – прорычал Уртханг, и его храбрецы не заставили приказывать им дважды.
Шердрада, другие орки напали решительно и без малейших колебаний. Клара знала, что это самоубийство, что сейчас их всех не станет, – и не могла даже крикнуть, останавливая безумный порыв. Мир перед глазами сжался до прищуренных, нехорошо усмешливых глаз мессира Архимага, и ничего, кроме этих глаз – да торжествующей злобы за ними, – уже не осталось.
Эх ты, чародейка. Против Игнациуса ты всё равно что деревенская девчонка против закованного в броню рыцаря. Что он сделал, как тебя обездвижил?
Сам мессир Архимаг не носил оружия. Мечи и прочие железки, предназначенные для резания, разрубания, протыкания или рассечения, он высокомерно презирал. И, надо сказать, не без оснований.
– Ка-акие мы смелые… – издевательски проблеял Игнациус, выбрасывая руку навстречу Шердраде. Хруст, треск, копьё отважной орки обращается в щепки, наконечник жалобно звякает, падая на камни. Клара понимала – все эти жесты не более чем игра, Архимаг откровенно забавляется. У него словно гора с плеч свалилась, вдруг поняла Клара. Что-то он провернул здесь, нечто поистине грандиозное. И теперь – торжествует.
Сфайрата и Раину Игнациус отшвырнул играючи. При этом он размахивал руками, выделывая карикатурные пассы, точно дурной колдун или впавший в невменяемость шаман. И это казалось странным – конечно, мессир Архимаг – чародей, каких поискать, но уж больно легко у него всё получается. Словно откуда-то к нему тянется ниточка настоящей, великой Силы.
Нет, не «ниточка». Грохочущая река, прорвавшая древнюю запруду. Игнациус словно замкнул на себя весь Эвиал, да так, что нипочём ему сейчас даже и сама Западная Тьма.
Тем временем, ошеломлённые неуязвимостью старого мага, орки подались назад. Мечи гнуло и ломало, копья щепились, щиты разваливались на части. Обезоруженная Шердрада кинулась на чародея с голыми руками – Игнациус с непостижимой и издевательской быстротой щёлкнул орку по лбу, и та со стоном отлетела прямо под ноги Кларе.
– Кирия… прошу вас… – Из носа Шердрады хлынула кровь.
Клара поняла, что ей следует, самое меньшее, сейчас умереть от нестерпимого стыда.
Рыча и подтягивая неподвижную, неестественно вытянутую ногу, отползал от чародея Сфайрат, его согнутый в дугу клинок валялся рядом. Лишившаяся щита Раина упала на одно колено, шлем слетел, отросшие за время путешествий волосы рассыпались по плечам.
– Отдай Мечи, милая Клархен, – лживо-ласковым голосом пропел Игнациус. Старый чародей даже не запыхался. – Отдай Мечи, и я выведу отсюда твой отряд. По-моему, это честная сделка. Девчонкам вроде тебя ещё рано играть в такие игрушки. Не пойму, чего ты упрямишься, – должна же понимать, что ни тебе, ни тем более твоим соратникам со мною не совладать. У меня, м-м-м, несколько прибавилось сил и возможностей, как ты, наверное, уже могла заметить. Ну-ну, храбрые орки! Ваши самострелы, конечно, вполне хороши, но вот пытаться продырявить мне пузо – это вы зря.
С этими словами, нимало не напрягаясь, Игнациуе с лёгкостью взял прямо из воздуха один за другим три арбалетных болта.
– Вас, славные воины Волчьих островов, сия безрассудно-смелая чародейка, кою я помню ещё маленькой девочкой с косичками, завела в ловушку. Вам отсюда не выбраться. Ни самим, ни даже с вашей «кирией Кларой». Спаситель загребёт всех, до кого сможет дотянуться, а дотянуться он сможет, не сомневайтесь, до всех без исключения обитателей Эвиала, неважно, что они считают на предмет наличия у них пресловутых душ. Ваш единственный шанс – уйти вместе со мной. На вашем месте я бы… постарался уговорить кирию. Пусть не упрямится, пусть отдаст Мечи…
– Почему бы сильномогучему Игнациусу не забрать Мечи самому? – негромко проговорил Бельт, выступая вперёд. Старый некромант скрестил руки на груди; единственный из всех, он сейчас смотрел на Игнациуса прямо и без малейшего удивления. – Если, как уверяет сильномогучий, он сейчас совершенно не уязвим и непобедим?
Архимаг Долины бросил быстрый взгляд в бойницу – ряды воинов-зомби в ало-зелёных доспехах словно пробивались сквозь незримую топь, настолько замедленны сделались их движения.
– Ловко, – невозмутимо бросил Игнациус. – Ловко, господин некромант, хотя и не ново. Конечно, вся эта пирамида – одно огромное кладбище, тебе есть где почерпнуть силы, любезнейший. Однако ты продержишь заклятье ровно столько, сколько я это позволю. Нет-нет, ничего разрушать я не намерен. Просто… немного подстегну этих лентяев. Ты здесь не один, кто может управиться с ходячими мертвяками.
– Сильномогучий уходит от ответа. – Бельт и глазом не моргнул. – Зачем он тратит слова и время, когда может…
– Потому что таков мой каприз. – Игнациус не скрывал раздражения. – Потому что я не хочу крови. Кого требовалось, я уже убил. Дальнейшее кровопролитие мне претит. Более того, вы, храбрые воины, и ты, некромант, и вы, сёстры-во-смерти – вы можете мне пригодиться. У меня, видите ли, большие планы. Полагаю, все уже убедились в моей компетентности и способности осуществлять задуманное? – Маг наигранно подбоченился: – Так зачем вам гибнуть здесь, в обречённом мире? У меня есть средство, позволяющее остановить даже Спасителя.
«Не врёт», – с горечью подумала Клара. Игнациуеу не требовалось блефовать. Он и впрямь победил. По всем статьям.
А как же «слово Боевого мага больше его жизни»? А как же… как же Сфайрат? Что с ним – дракон так и не поднялся, отполз к ногам Клары, шипя от ярости и боли.
Клара сама удивилась направлению собственных мыслей. Какое ей дело до этого… этого… имперсонатора, который… ой, ой, мама! Щёки чародейки запылали, словно рдеющие угли. Он же со мной… я же с ним…
Охвативший Клару жар грозил вот-вот спалить её – однако поддалась и сковавшая волшебницу ледяная броня. Чародейка шевельнула пальцем. Кистью. Ожил локоть – каждое движение обжигало, словно она касалась промороженного лютым холодом металла.
Дотянуться до эфесов. Только бы дотянуться до эфесов, а там мне помогут сами Мечи.
– Итак, я жду ответа. – Игнациус скрестил руки, надменно задрал подбородок. – Или – или. Спаситель скоро овладеет всею магией Эвиала, замкнёт её на себя и тогда, гм, придётся повозиться даже мне.
Краем глаза Клара заметила, как переглянулись Тави и Ниакрис. Сёстры-во-смерти, как назвал их Игнациус.
– Позволено ли будет мне спросить сильномогучего, как же он собирается вырвать нас из-под власти Спасителя? – с прежней вежливостью осведомился Бельт.
– Позволено, позволено, – самодовольно бросил маг. – Сегодня такой день… хочется побыть как все. Просмаковать победу. Рассказать, как она творилась. Вот. – Узкая ладонь Игнациуса змеёй скользнула за пазуху. – Я это вам уже показывал, но, увы, тщетно. Вы не прониклись. Что ж, придётся объяснять доходчивее. Это, мои дорогие, череп Его сына. Его нерождённого сына.
Клара изо всех сил старалась не замычать и не застонать от боли, не дёрнуть щекой, не прикусить губу – ледяная броня таяла, но медленно, слишком медленно!
…А мессир-то Архимаг у нас, оказывается, тоже баловался классической некромантией. Недаром так тщательно запрещал её изучение в Долине. Череп действительно мог многое. Настолько многое, что Клара зажмурилась в ужасе.
– Череп Его нерождённого сына, – повторил Игнациус, явно довольный произведённым эффектом. Все, даже неустрашимые орки, даже Тави и Ниакрис, даже Сфайрат – все содрогнулись от показавшейся им на миг свирепой мощи, заключённой в крошечной вещице. Все. За исключением старого некроманта Бельта.
– И что же сильномогучий собирается сделать с этой… с этим, бесспорно, сильнейшим артефактом? Потребуются длительные ритуалы, особое положение звёзд и планет, редкие ингредиенты – чтобы череп явил подлинное могущество.
– Ты рассуждаешь, как деревенский ветродуй, – высокомерно хмыкнул Игнациус. – Как неграмотный сельский погодник, только и способный, что вызывать дождь или отгонять от полей саранчу. Мне не требуется никаких причиндалов ритуальной магии, чтобы освободить силу черепа. Право, не знаю, зачем я тебе это говорю, всё равно не поймёшь…
– Ну, почему же. – Бельт демонстративно взглянул в бойницу. – Кажется, Спаситель вот-вот ступит на твёрдую землю, так что, если апокрифы таки не лгут, тут-то и начнётся настоящее светопреставление.
– Короче, – поморщился Игнациус. – Приятно поговорить о себе, любимом, в минуты триумфа, но они проходят, а дела остаются. Клара Хюммель! Согласна ли ты отдать Мечи добровольно?
Чародейка ощутила, как по щекам сбежали вниз горячие капли. Она плачет? Она, неустрашимая Клара Хюммель?! Ей некуда деваться. Спаситель наступает. Они – пленники ужасного, отвратительного, заражённого Тьмой мира. У них и впрямь нет выхода. Если отдать Мечи Игнациусу, он, наверное, и впрямь спасёт…
– Нет.
Кто это сказал? Неужели она, Клара? Да ещё таким твёрдым, решительным голосом, словно за её плечами целый легион волшебников, не уступающих мессиру Архимагу? Или это её глупое упрямство, то самое, что твердило про «слово Боевого мага», и в самом деле заставив поверить, будто оно – больше самой жизни? И не только её, Клариной, жизни.
– Нет.
Брови Игнациуса взлетели вверх.
– Очень жаль, – выдохнул он и, похоже, искренне. – Мне не хотелось бы убивать тебя, Клархен, а теперь придётся. Да и Мечи жаль. Они, похоже, успели к тебе привыкнуть. Вырывать их у тебя силой – лишиться немалой части их могущества – видишь, насколько я откровенен. Но… ты не оставила мне иного выхода.
– Нет! – взвизгнула вдруг Тави, бросаясь наперерез чародею. – Великий маг, прости нас! Прости и помилуй! Я не хочу умирать здесь, я ещё так молода! Возьми меня с собой, великий!
– Сестра! – У Лейт вырвался не то стон, не то всхлип.
– Тави! – отшатнулся Бельт.
– Я не хочу умирать! – с отчаянием выкрикнула ученица Вольных, делая шаг к Игнациусу и бросаясь на колени. – Меня слишком долго таскали с собой как простую мечницу! Я не хочу больше так! Не хочу!
– Гм. Кажется, я не напрасно разбрасывал тут плоды своего красноречия. – Игнациус внимательно взглянул на коленопреклонённую воительницу. – Кажется, кажется… ты говоришь правду. – Глубоко посаженные глаза буравили Тави из-под косматых бровей. – Что ж, разумно. А я тебя не забуду. В отличие от остальных. – Он довольно потёр сухонькие ладошки и мелко захихикал.
Свист клинков Клара услышала уже много после прыжка Ниакрис. Отброшенная в самом начале боя, дочь некроманта прыгнула, проскальзывая, наверное, между частицами самого времени, распластанной тенью, размазанной чертой; её железо успевало пронестись, а распоротый воздух ещё не успевал и застонать.
Игнациус уже не смеялся. С неожиданной резвостью мессир архимаг скакнул наружу, левой рукою указывая на Тави. Ученица Вольных слабо ахнула, вздёрнутая на ноги невидимой рукой. А затем оба её клинка, коротко взблеснув, ошиблись с оружием Ниакрис.
– Сестра… – вновь выдохнула Лейт. Выдохнула совершенно обречённо. И – лицо её оцепенело, превратившись в стальную маску-забрало. Чувства и память уходили, уступая место боевому умению.
– Убей её! – резко выкрикнул Бельт. – Она нас предала!
Прошедшая Храм Мечей, сражавшаяся с монахами, Охотниками за Свободными, одолевшая орды скелетов и зомби в замке собственного отца, Ниакрис билась холодно, обдуманно и точно. Если, чтобы достать Игнациуса, надо убить Тави – что ж, она её убьёт. Это просто ещё одно испытание. Как те три убийства, обязательные для ученика, прежде, чем он станет настоящим воином Храма…
Остальные мысли Ниакрис загнала глубоко-глубоко – чтобы не докопался даже проныра Игнациус.
Так и не стряхнувшая оцепенение до конца, Клара Хюммель могла лишь беспомощно наблюдать за сражающимися. Игнациусу, гаду, это, похоже, доставляет истинное наслаждение. Как же он любит марионеток, этот старый червяк, превыше всего прочего, даже внешних атрибутов власти…
Тави отступала, гнулась, уклонялась – но неистовая атака Ниакрис не оставила на ней даже царапины. Сталь высекала искры, ученица Вольных отступала мелкими шажками, но не поддавалась. Невольно отодвинулся к дверному проёму и Игнациус, на лице его по-прежнему играла самодовольная улыбка.
Сфайрат судорожным рывком оказался сбоку от чародея, Игнациус презрительно отмахнулся – дракона словно ветром вышвырнуло наружу, он попытался удержаться на краю уступа, пальцы судорожно вцепились в камень – и сорвались.
Клара дёрнулась, внутри у чародейки словно что-то оборвалось. На её глазах Аветус Стайн погибал второй раз; в этот миг волшебница и не вспоминала, что под личиной сгинувшего любимого кроется исполинский дракон с агатово-чёрной бронёй.
Клара дёрнулась – но ледяная броня всё ещё держала. Отвратительное бессилие, наверное, хуже смерти.
Как же так? – бились суматошные мысли. Почему это так? Аветус… это же он, он до мельчайшей чёрточки… и не он, это дракон, я знаю… пощадивший меня дракон, дракон, любивший меня…
Любивший. Как бы то ни было – любивший. Или… любящий? Может, он всё-таки не…
Ты окончательно обезумела. Проси Раину добить тебя, чтобы быстро и без мучений.
– Я жду, Клара. – Игнациус выразительно поднял руку. Перед магом свистела и терзала воздух злая сталь, Ниакрис и Тави рубились так, что с лезвий дождём сыпались искры – а мессир Архимаг смотрел только на Клару. На неё одну.
– Нет. Слово Боевого мага больше его жизни. Таков закон.
– Надо же. – Владыка Долины, похоже, выражал удивление исключительно в насмешку. – Госпожа Хюммель решила-таки героически погибнуть. Вместе с остальными, кого она привела сюда за собой. Но госпоже Хюммель до этого дела нет. Она заботится лишь о собственной чести. Ого!..
Возглас относился к Ниакрис: дочь некроманта выбила у Тави одну из сабель, клинок отлетел под ноги неподвижной Кларе.
– Прикончи её, Лейт! – каркнул Бельт. – Хоть одним врагом, да меньше!..
Тави зашипела, оттолкнулась свободной рукой, подскочила кошкой, вновь загораживая Игнациуса. Клара заметила, как чародей предусмотрительно отодвинулся, словно не доверяя до конца новоявленной защитнице.
Дочь некроманта больше не мешкала. Тупой конец топорища прянул Тави в лицо, заставил отклониться; в тот же миг свистнуло лезвие, сталь прошла в одном пальце от виска ученицы Вольных; а та, сложившись в немыслимом пируэте, точно складной ножик, на вид совсем-совсем легко чиркнула остриём сабли поперёк груди Ниакрис.
Дочь некроманта упала без звука, без стона. Кровь расплескалась по полу, брызги долетели до сапог мессира Архимага.
Игнациус поднял бровь, взглянул на тяжело дышащую Тави по-новому, с искренним удивлением.
– Вот ведь… – протянул он. – Что ж, спасибо, заступница. Я справился бы и сам, но…
– Теперь вы меня ведь возьмёте, возьмёте ведь, правда?! – Тави тряслась, словно в лихорадке.
– Возьму. – Игнациус растянул губы в улыбке, глаза оставались холодны. – Только сперва заберу Мечи. Итак, Клара…
Некромант Бельт, казалось, оцепенел, глядя на распростёртое тело дочери. Горестно охнув, к упавшей бросилась Эйтери, орка Шердрада, рыча от ярости, метнулась к торжествующей Тави – та отшибла орочье копьё в сторону, взмахнула эфесом сабли, угодив храброй северянке точно между глаз. Та обмякла, кулём повалившись на пол.
Остальные орки из последних сил сдерживали напор зомби, что упрямо пытались пробиться внутрь каземата.
– Вот и всё, Клара. Не помогли тебе ни шпага, ни ручной дракон, ни даже сами Драгнир с Иммельсторном. Отдай их мне, и все останутся живы. Даже она. – Он кивнул на застывшую в луже крови Ниакрис – над ней уже хлопотали орки вместе с Эйтери. Архимаг не препятствовал.
– Ат эллехим элоим! – прошипел согнувшийся в три погибели Бельт, и все его руны разом вспыхнули. Оживая, напоённые пламенем знаки отрывалась от пола и причудливыми пауками устремлялись прямо к Игнациусу; часть обратилась на воинов опрокинутой пирамиды, втягиваясь под шипастые панцири, облепляя уродливые головы, забиваясь в рот, ноздри, уши…
Архимаг дёрнул щекой, левая ладонь сжалась в кулак – и добежавшие до самых его сапог пламенные знаки погасли, рассыпаясь серым пеплом. Зомби оказались куда менее удачливы, письмена Бельта вгрызались в них, словно злобные псы, отваливались руки и ноги, головы катились под ноги оркам страшными мячами, и каждый распавшийся мертвяк давал жизнь десяткам новых рун, сплошным потоком устремляющимся прочь, на широкий уступ, где толпились сотни воинов в алом и зелёном. Игнациус усмехнулся:
– Неплохо, старик. Ловко, как я уже говорил. Для деревенского колдуна – так даже отлично. Вот только меня этим не проймёшь. Ну, Клара, ты отдашь Мечи или будешь смотреть, как я одного за другим перебью всех твоих друзей?
Перебьёт, как есть перебьёт – мысль металась птичкой в клетке.
– Отдай Мечи! – Сжатый кулак патетически нацеливается в грудь Бельту; кто-то из орков нажимает на спуск арбалета, но тяжёлая стрела вспыхивает в воздухе. – Отдай Мечи, Клара! И все останутся живы, говорю тебе.
Между ним и чародейкой оставалась только Раина; даже орки подались назад, тем более что пылающие руны Бельта оттеснили мертвяков от бойниц каземата.
– Только не отвечай «нет» в четвёртый раз, – ухмыльнулся Игнациус.
Почему я стою? Почему даже расплескавшаяся по полу кровь Ниакрис не заставляет меня шевельнуться? Лёд тает, но медленно, слишком медленно! Архимаг вновь улыбается. И делает последний шаг.
Перед ним оказывается Бельт, руки старого некроманта воздеты, с пальцев, шипя по-змеиному, срываются огненные знаки – кажется, это вытягиваются, вырываясь из плоти, сами кровонесущие жилы. Один из таких знаков хлестнул вытянувшимися отростками-лапками Игнациусу по щеке, и мессиру Архимагу изменило его всегдашнее хладнокровие.
Что он сделал – Клара понять не успела. Бельта словно сдавила невидимая длань, круша кости и выжимая кровь. Торс в единый миг превратило в тонкую спицу, руки сломались, невредимой осталась только голова да ещё ноги. Бельт ещё успел улыбнуться Кларе. И умер.
– Уйди, Раина…
– Нет, – тряхнула волосами валькирия.
– Раина, – укоризненно проговорил Игнациус. – Я же помню тебя с первого дня в Долине. Столько вместе, ты столько сражалась под моим знаменем. А теперь ты, Древнейшая, по сравнению с кем мои тридцать веков – лишь исчезающий блеск, готова погибнуть по капризу этой взбалмошной девчонки? Я люблю тебя, Раина. Пожалуйста, не заставляй меня поступить с тобой так же, как вот с ним. – Кивок на изуродованные, обезображенные останки Бельта.
– Ты не понимаешь, – покачала головой воительница, отбрасывая всегдашнюю почтительность. – У меня осталось немногое. А именно – честь. Я видела Боргильдову битву, Игнациус.
– Не только честь, но и жизнь, – сухо заметил чародей. – У мертвецов нет чести. Ничего нет. Они – просто начинающее протухать мясо. Некоторые воняют сильнее, некоторые слабее. Но им самим уже всё равно. Или ты надеешься встретить в посмертии своих сестёр из Высокого зала, внимавших речам Отца Дружин?
Раина только улыбнулась:
– Не тебе судить, на что я надеюсь, маг. В конце концов, ты сам признал, что твои тридцать веков – ничто по сравнению с моими летами.
…Заклятье Бельта очистило уступ от мертвяков, огненные знаки продолжали своё дело на нижних ярусах, но чары постепенно затухали, верно, им требовалось поддержание от их наложившего. Скоро неупокоенные пойдут на новый приступ.
…А отец Этлау так и дрожит в своём углу. О преподобном, похоже, все забыли.
Раина стоит, крепко расставив ноги. Валькирия улыбается, и в её улыбке Кларе чудится отражение совсем иных миров и времён, когда боги действительно были богами – суровыми и твёрдыми, точно старые мечи, выкованные из грубого железа: не для красоты, для дела. Игнациус досадливо трясёт головой.
– Мне и правда недосуг. Спаситель не шутит и шуток не понимает. Я вижу, число тех, кого я мог бы вывести, существенно сократилось. – Кивок на неподвижную Ниакрис, оттащенную в глубь каземата орками Уртханга. – Минус она, минус дракон, минус старик-некромант… Эх. Ладно. Нет, пожалуй, Раина, я не стану тебя убивать. Хватит крови. Да и служила ты мне исправно.
Взмах бледной руки – валькирия гнётся, словно под жестоким ветром, но удерживается на месте. Игнациус не может скрыть удивления:
– Вот даже как?
– Валькирии способны на многое, – ровным голосом отвечает Раина, – в свой последний бой.
– Опять эта патетика, – морщится Игнациус. – Что ж, прости, воительница. Ничего не имел против тебя, и потому… Нет, милая моя Тави, не стоит. Раина тебе не по зубам. Не на…
Ученица Вольных не послушалась. Свирепый, нерассуждающий взгляд был устремлён на валькирию, глаза в глаза, единственная сабля нацелена в горло воительницы, не защищённое кольчужной сеткой; но в прыжке тело Тави вдруг развернулось, правая рука рубанула наискось – и отнюдь не Раину.
– А-ы-ыых… – только и выдавил Игнациус, когда клинок мельинки распорол ему плечо и грудь. – Ы-хррр… – Из раны выплеснулась волна крови, чародей стал оседать, заваливаясь на бок. Тави по-кошачьи изогнулась, замахнулась вновь, чтобы наверняка, что бы срубить голову, но тут окровавленная рука Игнациуса метнулась к ней, вцепилась в горло, а сам Архимаг, несмотря на распоротую грудь и хлещущую кровь, рванулся наружу; копьё валькирии пробило ему левое плечо, оно обязано было пройти сквозь сердце; ещё миг – и чародей рухнул вниз, увлекая за собой Тави.
Последнее, что видели бросившиеся следом Раина и орки – две накрепко сцепившиеся фигурки, падавшие в бездонную пропасть. Что-то мелькнуло – последний луч света на острие Тавиного клинка, пронзившего Игнациуса насквозь и высунувшегося из спины мессира Архимага.
И – всё. Тьма сомкнулась над ними, словно непроглядная вода. Ледяная броня, сковывавшая Клару, исчезла.
Чародейка и валькирия снова были только вдвоём, если не считать орков и Этлау. А над ними, в небесах, спускался и уже почти достиг истерзанных камней острова Спаситель. Спаситель-во-Гневе. 

* * *

Сильвия, конечно, не видела, как протекала схватка в казематах. Однако то, как окровавленный Игнациус вывалился из дверного проёма, вцепившись в горло Тави и волоча за собой мельинскую воительницу, она разглядела во всех подробностях.
Вот так так. Всесильный мессир Архимаг – и побеждён, хоть и сумел захватить с собой своего убийцу; а до этого сбросил туда дракона.
Сильвия знала, что именно дракона, не человека – быть чудовищем и Хозяйкой Смертного Ливня имело свои преимущества: чудовища видят намного больше людей.
Ты остался один, Спаситель. Конечно, там, внизу, ещё суетятся Раина с Кларой, но они меня не очень интересуют. Я здесь, чтобы нанести последний удар: знаю я этих магов, даже пронзённые насквозь, они обнаруживают порой удивительную живучесть. По себе знаю.
Сколько ж мрази и мусора кануло в эту бездну! Все эти силы, силищи и тому подобное; все, кто привык сметать людей, словно пылинки, кто привык ступать по мирам так же, как мы говорим – «ступать по головам»!
Что ж, оно и к лучшему. Смертный Ливень готов, он исполнит последний приказ Хозяйки. Последний – потому что Эвиалу, как миру, приходит конец, а она, Сильвия, никогда не умела сама бродить по тропам Межреальности.
Удивительно, но она не боялась. Спаситель, медленно спускавшийся к земле в ауре сгустившихся кровавых облаков, казался просто дурным актёром, переигрывающим в античной драме. Тит Оливий, великий имперский трагик Мельина, приказал бы такого лицедея гнать из своего театра плетьми.
Иди, иди сюда, заклинала Сильвия. Спускайся пониже, ты, ходячая маска. Ты – совсем не то, во что верят простые пахари Мельина, совсем не то, чьим именем добрые священники порой творили простые, но действенные чудеса – скажем, помогали вдове растянуть на целую зиму единственный мешок муки. У меня нет к тебе жалости. Нет и страха – чудовищу, вроде меня, нечего бояться. Спускайся же, спускайся!..

* * *

– Она умерла как истинная валькирия. – Раина сняла шлем и опустилась на одно колено у самого края уступа. – Мы ведь все поверили. Все, кроме Ниакрис.
Клара отвернулась – глаза невыносимо щипало, слёзы так и рвались наружу.
Тави. Притворившаяся предательницей, готовая к тому, что её убьют друзья, если план хоть в малости не удастся.
Ниакрис. Первая всё понявшая и разгадавшая – и решившая подыграть, даже такой ценой.
Может, искусство гномы-врачевательницы её и спасёт – на краткий срок, потому что Спаситель – вот он, совсем рядом. Подруга Аглая частенько пыталась обратить её, Клару, в свою веру – зачитывая, в числе прочего, и «свидетельства о последних днях». Предание утверждало, что Спаситель должен «поставить стопу свою» на землю обречённого («погрязшего в грехах») мира – только тогда Он обретёт над этим миром полную власть. Так ли это?..
– Эй, монах!
Этлау больше не дрожал. Скулы отца-инквизитора заострились, глаза – ввалились, словно он не ел по меньшей мере два месяца, но смотрел он прямо и взгляда не отводил.
– Что угодно могущественной чародейке?
– Какие политесы… Отвечай, монах – что можно сделать с Ним? И… что Он сделает с нами? Согласно твоим священным книгам?
Этлау бледно усмехнулся. Опрокинутая пирамида, после того, как Игнациус и Тави сорвались вниз, словно бы поперхнулась – зомби не пытались наступать, и молнии с огнешарами больше не секли камень верхних ярусов. Там, в глубине, куда канули драконы, начиналась своя битва, и назойливых орков, похоже, просто оставили в покое. На время.
– Когда-то я был уверен, что знаю о Нём всё. Сейчас – я признаюсь, что не знаю о Нём ничего.
– Большое спасибо. Ты мне очень помог, монах. – Злая ирония призвана была заглушить вдруг прорвав шуюся в сердце пустоту.
Дракон Сфайрат, гнусный обманщик, укравший облик её погибшего возлюбленного, мерзкая змеючая тварь, так и не взлетел над ярусами гибнущей пирамиды. И осознание этого вдруг заставило Клару на миг позабыть даже о Спасителе.
– Чего уж тут. – Преподобный пожал худыми плечами. – Спасителя не остановить. Он обречён на победу. Все, дерзнувшие противустать Ему, падут. Причём не обязательно от Его длани. Нет. Они падут, потому что таков естественный порядок вещей. Как вода течёт вниз по склону, а не вверх, так и Спаситель – побеждает, ибо таково естество. Определённое, само собой, Им же, Спасителем, произнесёнными пророчествами.
– Замечательно, – криво ухмыльнулась Клара. – А нам что остаётся?
– Пасть с оружием в руках, лицом к лицу с врагом, как подобает воинам, – словно само собой разумеющееся, произнесла Раина.
– Прекрасно сказано, доблестная воительница. – Этлау поклонился с неожиданным достоинством, коего никто не ожидал от ещё совсем недавно дрожащего в углу тощего и лысого человечка с единственным глазом. – Но, мне кажется, у нас есть кое-что получше.
– Например?
– Сразиться с оружием в руках и победить, – улыбнулся инквизитор.
Клара, Раина и присоединившийся к ним Уртханг только и смогли, что разинуть рты.
– Ты знаешь, как одолеть Его, монах?
– Если бы я знал, могущественная волшебница, то, наверное, уже занимал бы Его место.
Глубины опрокинутой пирамиды внезапно содрогнулись, казалось, застонали даже камни.
– Некромант Неясыть, – понимающе кивнул Этлау. – Никогда не сомневался в его способностях.
– И потому затащил его на эшафот? – В дверях появилась нахохлившаяся Эйтери. Рукава гномы по самые плечи были испачканы кровью. – Она будет жить, эта девочка. Тави, – маленькая чародейка всхлипнула, не таясь, – она всё сделала правильно. Рана страшная на вид, море крови, но главное не задето. А все поверили, даже этот ваш Архимаг… даже я. На чуть-чуть, – тотчас поспешила она оправдаться, хотя никто, конечно, в её оправданиях не нуждался.
– Всё это неважно, доблестная гнома. – Этлау кивнул на приближающегося Спасителя. – Вот у Него своё мнение по поводу того, кому жить, а кому – нет. Мы среди последних. Как Он считает.
– И что же ты предлагаешь, монах? – Как всё-таки болит сердце. И глаза. Так хочется заплакать, прижаться щекой к камням и взвыть в голос.
Потому что он, обманщик Сфайрат, был Аветусом Стайном. И она, Клара, не распознала подмены.
– Спасителя не победить силой оружия. Но кто-то попытался. И… ранил Его. Я чувствую надлом, милостивая госпожа Клара. Думаю, ты, многомудрая гнома, тоже.
– Надлом… – Сотворяющая задумалась. – Не знаю, инквизитор. Его сияние ослепляет… мы, Подгорное Племя, никогда в Него не верили и Ему не поклонялись… за небольшим исключением.
– Надлом есть, – уверенно заявил инквизитор. Он больше не дрожал, словно на что-то решившись. – Вот уж не думал… но после того, что Он со мной сделал… на какой союз пошёл…
Речь инквизитора становилась всё более бессвязной, на бледных щеках проступили лихорадочно-алые пятна.
Клара с тоской огляделась – над краями опрокинутой пирамиды во множестве мест поднимался дым, зажжённые драконами пожары не утихали, хотя, казалось бы, чему так долго гореть среди сплошного камня?
В сошедших с ума небесах над медленно спускающимся Спасителем бесились багряные облака, стянувшиеся к Утонувшему Крабу со всех сторон света. С багрянцем смешивался тёмный жемчуг облаков пара, поднимавшихся с поверхности кипящего океана; что творится ещё дальше в море, Клара, конечно, не видела. Оставалось лишь гадать.
И всё-таки Спаситель спускался заметно медленнее. Существенно медленнее. Брови гневно сдвинуты, но за яростью читается и боль. Странно – разве может такое создание её испытывать?
Надлом, сказал этот странный инквизитор. Кто-то дерзнул выступить против Него. Что случилось с храбрецом – или храбрецами, – нетрудно догадаться. Однако чем-то они Его достали, какое-то оружие таки оказалось действенным. И, наверное, недаром Он не может в один миг очутиться на земле. Спаситель точно пробивается сквозь незримую преграду – не оттого ли так медленны Его шаги? Или есть что-то ещё?
«Помни, всемогущих не существует, – поучал тогда ещё совсем юную Клару Хюммель душевный добряк и любимый – в те времена – наставник, а именно – мессир Архимаг Игнациус. – Если сила представляется тебе именно всемогущей и бездействует, то она или не всемогуща, или подчиняется неким законам высшей категории». Не ахти какое откровение, но сейчас подходит.
Что сдерживает тебя, Спаситель? Ты уже здесь, в Эвиале. Так что же? Что?!
…Твой знак – перечёркнутая стрела – на достопамятной скрижали, разрубленной мечом Сильвии. Скрижали, как я теперь знаю, сдерживали Западную Тьму. Но когда и как на них появились Твои символы, Спаситель?
Клара затаила дыхание, забывая сейчас обо всём, даже боль в сердце куда-то отступила – чародейке казалось, что она застыла, покачиваясь, на краю, ещё шаг – и всё, ей откроется истина.
Скрижали несут на себе отпечаток силы Спасителя. Они сдерживают Западную Тьму. А что, если для последнего рывка Ему нужен встречный удар? Окончательный прорыв той самой Тьмы, кою либо запер Он сам, или же заперли Его именем?
Что, если Он ждёт именно этого? Этого прорыва, после чего у Эвиала не останется даже призрачной надежды?!
Пророчества Разрушения. Высвобождение Западной Тьмы…
…Её, Клары, лицо в чёрной туче над погибшим Арвестом… Но Западная Тьма надёжно скована. Да, скрижали разрублены, но мрак не ринулся на Восток всесокрушающим потоком. Так почему же должен устремиться именно сейчас?
Если только эту Тьму не выпустят на свободу. Намеренно или случайно. Кэр!..
Словно отвечая чародейке, из глубин донёсся новый удар, отзвук прокатился по ярусам и пирамидам, обрушивая уцелевшее после драконьей атаки. Багряные тучи закручивало спиралью, словно их затягивала в себя зияющая пропасть исполинского конуса, врезавшегося в плоть Эвиала, словно копейное навершие.
Забыв об осторожности, орки Уртханга выбирались наружу, изумлённо глядя вверх. Не все могли выдержать взор Спасителя-во-Гневе, некоторые даже опустились на одно колено, словно благородные нобили перед королём; Кларе захотелось крикнуть, что Он не заслуживает подобных почестей, что Он пришёл сюда просто пожирать и что такому не кланяются, но в этот момент из пропасти донеслись тяжёлые хлопки широких кожистых крыльев. Сердце у Клары оборвалось, она бросилась к краю уступа.
Из тёмных глубин опрокинутой пирамиды медленными и натужными взмахами поднимался огромный чёрный дракон. Перепонки надорваны, некогда блестящая чешуя брони пробита в нескольких местах, и в бездну тянутся тонкие кровяные шлейфы.
Но исполинские чёрные полотнища мерно вздымаются и опускаются, несмотря ни на что. Дракон летит, выбираясь из жадной, всё поглощающей бездны, и в пасти его клокочет пламя, готовое вырваться наружу истребительным потоком.
– Аве… – вырывается у Клары, и она вынуждена сморгнуть – потому что в глазах стало совсем мутно от подступивших слёз.
«Не так-то легко меня прикончить, Клара. – Голос в её сознании был тоже голосом Аветуса Стайна. – Что дальше, чародейка? Решай, и поскорее, пока я ещё могу летать!»
– Смотрите, кирия. – Раина нагнулась, подбирая что-то с окровавленных плит.
Череп. Крошечный череп нерождённого ребёнка. Желтоватый и блестящий, страшная игрушка магов, не дающих несчастному покоя уже столько веков после смерти. А вот у неё самой детишек так и не случилось…
Хотя она может. Да-да, может. В триста человеческих лет от роду. Одно из маленьких преимуществ мага Долины.
Спаситель замер в какой-нибудь сотне шагов от Клары, неподвижно зависнув над землёй. За Его спиной, высоко в небе, бешеным круговоротом мчались багровые тучи, завывали ветры, разрывая в клочья валящий из развалин опрокинутой пирамиды дым; однако вокруг Клары воздух застыл в тяжкой, давящей неподвижности.
«Решай, чародейка! – вновь прогремело неслышимое другими. И вновь, уже куда мягче: – Я мечтал об этом. Много десятилетий. Выйти на бой с тобой плечом к плечу…»
– Никогда не думал… – бормотал тем временем Этлау, не отрывая взгляда от недвижного Спасителя. – Что узрею… собственными глазами… Его, который… – Он внезапно сорвался на визг: – Который меня изувечил! Который меня продал! Меня и всех остальных!..
Скрюченные пальцы инквизитора вцепились в замызганное одеяние – на груди, там, где следовало висеть перечёркнутой стреле, символу Спасителя.
– Орче! Капитан! Нет ли среди твоих хоть одного, кто бы в Него веровал? – громким, но нежданно твёрдым голосом окликнул Уртханга инквизитор.
– Ну у тебя и вопросы, святоша, – проворчал пред водитель орков. – Нет у нас таких! И быть не может!
– Тогда пусть поищут среди добычи – мне нужна стрела со крестом! Немедля!
Поглядим, – без запинки отозвался Уртханг, делая знак нескольким воинам. – А ну, храбрецы, живо! В эдакой свалке чего только не сыщется…
– А тебе, Клара, придётся Его сдержать. Пока я тут всё не устрою. – Этлау метнулся обратно в каземат.
– Стой, монах, стой! Ты чего задумал, говори?!
– Чего задумал? Скоро увидишь.
– Тьфу, пропасть, нашёл время загадки загадывать! – яростно выпалила Клара. – Ты знаешь, что Он не получит полной власти над Эвиалом, пока Тьма не освободится? Ну, или, по крайней мере, получит – но не сразу?
«Она права, монах, – прогудел Сфайрат, обращаясь разом и к Этлау, и к чародейке. – Перёд Ним ещё один барьер. Я тоже чувствую».
– Значит, если Тьма не прорвётся, Он ничего не сможет сделать? – Раина сощурилась, оценивающе глядя на Спасителя.
– Сможет, доблестная воительница, – отозвался изнутри Этлау. – Думаешь, Он зря поднимает мёртвых?
– А зачем Он их поднимает? – Раина не притворя лась всезнающей.
– Чем больше ходячих трупов увидят добрые поселяне, тем сильнее станут призывать Его, – разъяснил инквизитор. – Об этом в Священном предании тоже говорилось… не впрямую, правда. «Зов верных». После того, как Он сокрушил бы тех, кто встал против него с оружием. И после мора. Которого, правда, не было. Спаситель – или Его апостолы – пророчествовал о судьбах мира. Сейчас эти пророчества исполняются.
– Но можно ли этому верить?
– В Писании многое оказалось не так, что верно, то верно, – согласился Этлау. Голос его звучал приглушённо. – Но среди лжи и полуправды обязана скрываться и истина. Победу Ему дарует всеобщий призыв.
Всеумоление. Могу себе представить, как рыдает и воет сейчас народ в Эгесте или там в Семиградье!
– Не понимаю, – покачала головой валькирия. – Но всё-таки, если Тьма не вырвется…
– То случится всё то же самое, только медленнее, – раздражённо отрезал Этлау. – Не мешай мне, храбрейшая.
Он ошибается, подумала Клара. Инквизитор во многом прав, но здесь напутал. Мёртвые и ужас, всеумоление – это просто Его оружие. Пока Тьма скована, Его власть не станет всеобщей. Он может «спасти», лишь когда мир не просто «на краю гибели», но только если окажется «за краем».
Череп. Маленький череп нерождённого ребёнка, с холодной жестокостью вырванного из материнского чрева, – Клара поёжилась, несмотря на всю выдержку. Игнациус надеялся именно на него, в случае, если Спаситель решит попристальнее взглянуть именно на мессира Архимага. Вырванный, кстати, кем – жуткими злодеями, любителями страшных и кровавых ритуалов, или же теми, кто понимал истинность принципа меньшего зла и брал на себя непрощаемую вину в надежде получить оружие против Спасителя?
Откуда у простой кости такая мощь? Почему Игнациус так на неё надеялся? И что задумал Этлау?
…Далеко внизу вновь замелькало красное и зелёное – мертвяки, выполняя раз отданный приказ, с муравьиным упорством лезли вверх по полуразрушенным маршам. Заклятье Бельта истаяло; старый некромант отбросил врага далеко назад, но полностью не истребил (да и, наверное, никто бы не смог).
Клара немалым усилием оторвала взгляд от Спасителя. Слушай, чародейка, слушай. За тобой – Эвиал, целый мир, а спасать миры – это, как всем известно, особый талант магов твоей славной Гильдии.
…И сейчас Эвиал действительно исходит последним предсмертным стоном.
Из Аркина, Святого города, по окрестным землям разливается серая тьма. Это ещё не прорыв того ужаса, что на западе, но его начало, провозвестник, предтеча.
По суше и по морю – всё едино – маршируют ряды подъятых Спасителем мертвецов. Пусть это лишь обряд, часть сложного ритуала – бедным поселянам от этого не легче.
Прииди, Спаситель! Прииди, ибо настал последний час! – раздаётся крик от океана и до океана.
Окровавленный Сфайрат опустился рядом с Кларой, нагнул гибкую шею, заглянул прямо в лицо чародейке удивительными кошачьими глазами, с узкими вертикальными зрачками-разрубами.
«Ничего не поделаешь, Клара. Надо идти. Туда, к Нему».
– Сейчас, сейчас, пойдёте, – донёсся голос инквизитора. – Вот только костерок разожгу…
– Что он несёт, Раина, какой костерок?!
– Костерок, – повторил Этлау. Из глубины каземата голос его звучал глухо. – Одну штуковину… запалить требуется. Не сейчас, правда, ещё не сейчас…
– Пока вы тут разглагольствуете, – злобно прорычал Уртханг, – глядите-ка, кто к нам опять на блины собрался!
– Вам покойник-Бельт уже говорил, что надо держаться? Ну, так и я теперь повторю, – огрызнулся Этлау. – Не за себя дерёмся, зеленокожие, и даже не за Волчьи острова! За весь Эвиал, как ни крути.
– Крутить – это я уж сам как-нибудь, – не остался в долгу орочий предводитель.
– Хватит! – рявкнула Раина. – Смотрите, там, наверху!..
Снизу надвигались зомби Империи Клешней в красно-зелёном – считай, враг уже привычный. А сверху, от разрушенного драконьим ударом венца малых пирамид надвигалась новая угроза: бесчисленные серые ряды, утопленники, вырванные силой Спасителя из крепких объятий моря.
– Значит, Ты и этим не брезгуешь?! – яростно прошипела Клара, заставляя себя взглянуть прямо в нечеловечески спокойное лицо Того, кто явился судить и спасать Эвиал.
Некромантия. Высшая некромантия. Спаситель – отец и прародитель всех, кто балуется с ходячими трупами, – пронеслась вереница суматошных мыслей. Нет, нет, что я – некроманты были всегда, в самой глубокой древности, а вот Спаситель появился не в начале начал, хотя Аглая Стевенхорст с этим бы не согласилась.
– Продержитесь! – послышался голос Этлау. – А потом – ты, госпожа Клара…
Да. Верно. Потом – я, «госпожа Клара». Единственный оставшийся нам путь – совершенно безумен, понимаю. Гордо взмыть на спине чёрного дракона и ударить Мечами, пусть и непростыми, Того, кто ещё не потерпел ни единого поражения, кто всегда…
Стоп. Не всегда. Ведь Спаситель не преуспел в Мельине, хотя там тоже вроде как оставались считаные дни до Его второго пришествия…
– Что ж, инквизитор. Зажигай, что должен. Мы подождём, но учти… – Новый громовой удар в глубинах опрокинутой пирамиды, кое-где по лестничным маршам вниз покатились каменные обломки, сметая и опрокидывая красно-зелёных зомби. К сожалению, далеко не со всех спусков.
– К бою, кирия Клара, – негромко произнесла Раина, и волшебница, согласно кивнув, выхватила из ножен рубиновую шпагу.

* * *

Ушли. Эйвилль чуть пошевелилась – сохранять абсолютную неподвижность вблизи от эдакой пляски сил не могла даже она.
Появление Старого Хрофта, конечно, раньше бы её встревожило. Древний Бог терпеть не мог вампиров, не старался даже казаться терпимым. И в присутствии её, Эйвилль, никогда не появлялся возле Хедина или Ракота.
Но сейчас беспокоиться не о чем. Сила, вставшая против Новых Богов и их подручных, такова, что победить её невозможно – потому что она не принимает боя по правилам Познавшего Тьму или его брата. И сейчас им не поможет даже Отец Дружин. Пусть, пусть уводит свои полки – тем легче будет ей, Эйвилль, основать собственную державу.
Она соберёт всех вампиров, вне зависимости от происхождения. Она примет даже вампиров орочьей крови, хотя положение они займут самое низкое, лишь немногим выше «кровяного скота» – людей, коих подданные Эйвилль станут разводить, словно сами люди – коров.
Незачем придумывать что-то новое, если имеется проверенное веками.
«Весьма разумное рассуждение, дорогая Эйвилль». 
– Вы? – вздрогнула упырица. – Я… всё сделала…
«Верной Эйвилль нет нужды бояться. Ты всё сделала, как подобает и даже лучше. Хедин и Ракот здесь, в пределах Эвиала, и с ними – шестеро тех, кого принято называть Молодыми Богами. Ямерт и его сородичи. Великолепная добыча, Эйвилль». 
– Но я ничего не сделала, чтобы Ямерт…
«Неважно, Эйвилль. Ты привела сюда Хедина с Рокотом. Молодые Боги, оказывается, следовали за ними по пятам. Всё, как мы и рассчитывали. Осталось последнее. Требуется лишь немного подождать». 
– Позволено ли будет мне узнать, чего? – не удержалась вампирша.
«Позволено, о верная Эйвилль. Спаситель выдернет последнюю подпорку, ещё удерживающую небо над головами наших врагов». 
– А если не выдернет? Если что-то пойдёт не так?
Холодный голос, отчётливо произносивший слова внутри сознания Эйвилль, словно бы усмехнулся – если, конечно, говорившее с вампиршей существо вообще способно усмехаться.
«Если не выдернет, то, дорогая Эйвилль, сработают иные механизмы. Твой бывший хозяин, Познавший Тьму, считался мастером многоходовых комбинаций, с массой запасных вариантов. Почему же ты считаешь нас глупее его?» 
– Я не считаю! – с горячностью возразила она. – Просто… просто… Познавший Тьму победил всех! И магов своего Поколения, и чародеев Брандея, и Молодых Богов, и… и… и даже вас, Дальние. Он придумал, как остановить Неназываемого. Я не считаю его лёгкой добычей!
«Можешь не сомневаться, верная Эйвилль, мы думаем точно так же. Хедин и его брат повелевают могущественными силами. Мы понимаем, чем рискуем. Но Упорядоченное должно дать рождение новому Творцу, Единому. В этом предназначение, всего и вся в сём тварном мире, как мы уже говорили тебе. Поэтому составление нашего плана и потребовало столь протяжённого времени. На нас работают самые разные силы, сущности и существа. Зачастую даже не подозревая, что все их усилия – лишь часть куда большей игры. Ловушка имеет множество уровней. Девятьсот девяносто девять раз Хедин с Рокотом могут избегнуть западни, однако на тысячном они совершат-таки ошибку». 
– А если не совершат? – упорствовала вампирша.
«Совершат, верная Эйвилль, обязательно совершат. Они ведь отказались от истинной божественности. Пытались остаться кем были. Старательно поддерживали в себе примитивное начало Истинных Магов, и даже больше – людей, особенно Ракот. А люди совершают ошибки. Это имманентно присущее им свойство, такими увидел их Творец, и таковы они с тех пор. Следовательно, рано или поздно даже хитроумный Хедин сделает неверный шаг. Вернее, он его уже сделал. 
– Могу ли я узнать, какой именно?
«Можешь. Он доверился тебе, Эйвимь». 
Упырица осеклась. Но говоривший явно не хотел как-то её задеть, унизить или оскорбить – эти понятия, похоже, были ему совершенно чужды. Он просто говорил, как есть. Да, действительно, Познавший Тьму ошибся. Он не учёл, что вампиры – не просто «слуги», а обращался он с нею, великой Эйвилль, именно как со слугой. Не имея на то никакого права.
Что ж, пусть платит. От долгов не уйти никому, даже богам.
«Сейчас, именно сейчас, верная Эйвилль, один очень глупый человек, мнящий себя магом, некромантом и прочее, прочее, прочее, довершает наш план в Эвиале. Последняя преграда, ещё сдерживающая Спасителя, падёт в считаные мгновения. После этого ты, верная, увидишь поистине невообразимое зрелище. Зрелище, что заставит померкнуть даже давнюю битву за Хединсей, в коей, как ты справедливо заметила, мы, Дальние, потерпели поражение. Что ж, мы ничего не забыли, но, в отличие от многих других, кое-чему научились. Немного терпения; верная, и тебе будет явлена наша победа».
Эйвилль промолчала. Нетерпение вновь овладевало всем её существом. «Кровь богов!» – стучало в висках, перед глазами начинало мутиться.
«Ты, конечно, создашь свою державу, великая Эйвилль, Мы не сомневаемся в твоём успехе и всегда придём тебе на помощь. Вот увидишь». 
– Я тоже не сомневаюсь, – прошептала вампирша. «Внизу», перед ней, огромный иссиня-чёрный шар Эвиала качнулся, по воронёной глобуле прошла мгновенная дрожь – от полюса и до полюса.
«Один очень глупый человек довершает наш план в Эвиале…»

* * *

Впереди – только мрак. За спиной – полыхание молний.
Восемь стремительных живых стрел отвесно падают в нескончаемый провал опрокинутой пирамиды. Бесчисленные ярусы вроде бы сближаются, но никак не могут сойтись. Сколько их уже осталось позади? Тысячи, десятки тысяч? И сколько труда неведомых рабов ушло на это титаническое строение? Полноте, да строение ли?..
Семь драконов из последних сил держат строй, собой закрывая восьмую, Аэсоннэ, на чьей спине сидит, сжавшись в комок, некромант Фесе.
В охватившей глубины темноте виднеется лишь один зеленоватый огонёк – падающее тело Салладорца. Поражённый в спину магическим клинком, великий маг, тем не менее, ещё жив – или же жизнь в нём кто-то старательно поддерживает.
Пальцы Фесса сомкнулись на острых гранях Аркинского Ключа. Последняя надежда. Салладорец обманул и обыграл всех – или почти всех. Однако великий чародей не предусмотрел, что в Эвиале окажется некто, самое меньшее не уступающий ему если не силой, то, по крайней мере, подлостью.
«Долго ли ещё, некромант?!» – Это Чаргос. Драконы едва держатся, все изранены, за каждым – кровавый шлейф. А пирамида всё не кончается, и неисчислимые ярусы продолжают изрыгать пламя в дерзкую кучку вторгнувшихся. Долго ли ещё, некромант?! Хотел бы я сам найти ответ…
Аркинский Ключ – в руке. Тело Салладорца – совсем рядом.
Тёмные Шестеро, не пора ли вам вспомнить о нашем уговоре?! Нужные слова сами выстраиваются в сознании. Ведь опрокинутая пирамида – не бездонна. Где-то она обязана перейти в Чёрную яму. Где-то впереди обязан ждать Уккарон с остальными пятью сородичами. Кто может положить предел бесконечному? Тот, кто скажет: «всё!».
Опрокинутая пирамида и Чёрная яма – они едины. Где кончается одно и начинается другое – зависит только от тебя.
«Давай, папа, давай!» – визжит Аэсоннэ.
Но Уккарон сказал – призвать Тёмную Шестёрку лишь в момент величайшей нужды, когда враг уже почти одержит верх. Конечно, хозяин Чёрной Ямы, страж перехода не станет колебаться, если надо, он принесёт в жертву всех, и даже себя. Драконы-Хранители для него такая же мелочь, как и ползущий лесной тропкой жук, один из миллионов.
Нет, некроманту надо схватиться с Салладорцем один на один. Несмотря на то что великий маг едва жив, силы у него хватит на добрый десяток таких, как Фесс. «Настигни его, Рыся!»
Драконица застонала, некроманту почудилось – он слышит треск её рвущихся мускулов.
Однако она таки вырвалась вперёд, оставив позади прикрывавших её остальных драконов. Фесс потянулся, ещё и ещё – пальцы вцепились в край одеяния Салладорца – подтянуть неожиданно тяжёлое тело ближе… ближе… ближе… Крик Аэсоннэ. Слепящая плеть молнии.
Невидимые когти впились Фессу в щёку, разодрали плоть и сорвались. Тьма. Свет.
Он режет плотно сжатые веки, словно нож рыбака, раздвигающего створки раковины-жемчужницы.
«Отец!» – безмолвный крик. Есть опора. Он садится.
Только сейчас Фесс осознал, что в ушах не свистит ветер, а бесконечные ярусы опрокинутой пирамиды словно бы раздвигаются в стороны, уступая место серому полумраку, плацдарму ночи перед наступлением тьмы или же наоборот – первым бастионам рассвета, первым полкам зари, врубившимся во вражеский строй. Дно опрокинутой пирамиды? Морок? Наваждение?
Он привстаёт. Руки тонут в абсолютной черноте, под пальцами – нечто гладкое, похожее на отполированный камень. Но кто может сказать, что именно это такое?
Где-то далеко-далеко в тумане смутно мерцают какие-то огоньки – окна в далеко разошедшихся ярусах опрокинутой пирамиды?
Это и есть граница двух миров? Граница, послушно появившаяся, стоило Фессу коснуться Салладорца.
Сам Эвенгар лежит неподвижно шагах в десяти, на ладонь погрузившись в непроглядный чёрный туман, больше похожий на разлитые в воздухе чернила. Стоп, а где же драконы?! Никого. Одна Аэсоннэ.
Где Рысь-неупокоенная и её деревянная сестра-двойник? За пределами очерченного круга? – очерченного кем, самим Эвенгаром? Не мог такой мастер не позаботиться о пути отхода на случай, если невероятное стечение обстоятельств приведёт его к поражению. Ведь даже зачарованное оружие (знать бы, чьё?), пронзив великого мага насквозь, не добило его.
Но сейчас Салладорец валяется разорванной тряпичной куклой. Живёт только чудовищная опухоль на плече эвиальского чародея – пульсирует и бьётся, словно выставившееся наружу сердце.
Где-то там вторая половина Аркинского Ключа. Казалось бы, так просто – забрать её у бесчувственного мага.
«Постой, папа. Позволь мне, для верности…» Прежде чем Фесс успевает остановить её, Аэсоннэ выдыхает поток пламени. Огонь охватывает неподвижное тело Салладорца, однако рыжие языки тотчас же опадают, словно втягиваясь под изодранные и окровавленные одежды великого мага.
– Стой! – кричит Фесс, поняв, в чём дело, – но уже поздно.
Какой всё-таки молодец, невольно думает некромант, видя, как тело Эвенгара медленно выпрямляется. Это надо уметь – так составить заклятье, что даже истребительное первоначало, драконий пламень, обратилось бы в собственную противоположность.
Или тут сработало что-то другое? Как говорила Безымянная, лесной голем, вобравший в себя душу Рыси-первой? На глубине перестанут действовать многие из основополагающих законов мироздания?
Глаза Салладорца открылись. Голова медленно повернулась, послышался жуткий скрип, словно ожили и пришли в движение древние-предревние мельничные жернова. Фессу показалось (в серой полумгле недолго и ошибиться) – или с шеи эвиальского мага осыпаются чёрные обугленные чешуйки?
«Папа. Прости…»
– Забудь, дочка. – Фесс не отрывал взгляда от Эвенгара. Тот повёл плечами, бёдрами, словно проверяя, как всё работает в который уже раз ожившем теле.
«Что ты стоишь, папа?!» Ах, Рыся, нетерпеливая драконица…
– Забыл поблагодарить тебя, юная Аэсоннэ. – Чёрные губы Салладорца разомкнулись. Слова он вы говаривал глухо, но разборчиво и без тени глумления. – Как видишь, некромант Неясыть, всё исполнилось, как я и говорил, – все без исключения твои действия лишь способствовали конечному успеху моего плана.
– А клинок тебе в спину тоже «способствовал конечному успеху»? – Фесс заставил себя усмехнуться попрезрительнее.
– Нет, – согласился Эвенгар. – Но на эти случайности я рассчитывал. Не смог лишь предугадать, кто именно нанесёт удар. Но это уже неважно. Твоя дочь помогла мне ожить окончательно. Тело, конечно, вы глядит ужасно, но заставляющее его двигаться начало – в полном порядке. И теперь я намерен довершить начатое. Эвиал будет подвергнут трансформе, пусть даже я растратил львиную долю собранной силы.
– Кстати, а где мы сейчас? – с непринуждённым видом полюбопытствовал некромант. – Раз уж, по-твоему, трансформа неизбежна и всех нас ждёт лоно Западной Тьмы – почему б тебе не сказать?
Обугленные губы растянулись в жутковатой полуулыбке, обнажая почерневшие пеньки исчезнувших зубов, словно драконье пламя пробралось и туда.
– Тянешь время, некромант? На что-то надеешься? Зря. Как ты видишь, мы вне пределов великой пирамиды. Ты видишь её далёкий отблеск, но это поистине лишь отблеск. Мне пришлось потрудиться, составляя это заклинание. Оно могло осуществиться лишь на большой глубине, где правила нашей реальности утрачивают абсолютную строгость. А теперь, – истончившаяся рука потянулась к Фессу, скрючившиеся пальцы чуть разошлись, – вторую половинку Аркинского Ключа, будь так любезен, некромант Неясыть.
– Зачем она тебе, Салладорец? У тебя – то, что откроет путь Сущности на восток. Она и так поглотит весь Эвиал. Для чего тебе вторая?
Усмешка, и со щёк Эвенгара осыпается чёрный пепел.
– Ах, бедный мой Неясыть. Даэнур так и не научил тебя мыслить абстрактными категориями. А может, как раз и научил – думать только ими. Если барьер отгораживает Сущность от тех, кто обитает в Эвиале, то как они сольются с ней, если преграда станет их отбрасывать? Они попадут в Неё только мёртвыми. А такое на руку только Спасителю, отнюдь не Той, чьим союзником я выступаю. И, если Западная Тьма начнёт распространяться сейчас, если я отворю Ей путь своим ключом, прокатившаяся по Эвиалу стена просто обратит на своём пути всё во прах. Все живущие погибнут, отправятся к Спасителю – чего последнему только и надо. А если отомкнуть разом оба замка – трансформа свершится. Мы вырвем людей из-под власти этого ловца душ, Неясыть. Ну, ты ещё хочешь сражаться? Или отдашь мне ключ добровольно?
Фесс покачал головой:
– Не верю тебе, Эвенгар. Ты болтаешь о трансформе только для отвода глаз. И всегда болтал исключительно с этой целью. Придумано ловко, не спорю. Но на твоём месте я озаботился бы более правдоподобной выдумкой.
Кривая ухмылка.
– Боюсь, здесь моя словоохотливость закончится, Неясыть. Отдай ключ. Или ты узнаешь наконец, что такое мой настоящий гнев.
– Обрати его лучше на того, кто так ловко меч промеж лопаток тебе вогнал, – прозвенел голосок Рыси – её человеческий голос.
Жемчужноволосая девчонка – нет, уже девушка! – худая, стремительная, чем-то и впрямь напоминающая хищную рысь – застыла рядом с Фессом, деловито выставив перед собою лёгкий клинок – саблю, полученную от гномов Пика Судеб. По стали твёрдыми изломами легли углоратые гномьи руны – сейчас пылающие яростным жаром, словно раскалённый металл, только что вынутый из горна. На сей раз Салладорец не усмехнулся.
– Спаситель уже здесь, – глухо проговорил он, отворачиваясь от драконицы и глядя прямо в глаза Фессу. – До его полной и окончательной победы осталось совсем чуть-чуть. Его противники… оставили поле боя, почему – я не знаю. Возможно, устрашились… не хочу гадать. Сущность даёт нам шанс, Спаситель – не оставляет ни единого. Не противься, Фесс. Деваться некуда не только тебе. Мне тоже. Я остался жив, но растратил слишком много из собранного. Устраивать тут с тобой скачки и фейерверки не входит в мои намерения.
– А чего тебе бояться, если даже мой пламень не может повредить неуязвимому Эвенгару? – опередила Фесса драконица.
– Чего мне бояться… – эхом откликнулся чародей. – Видишь ли, о неистовая Аэсоннэ, всякий план имеет запас прочности. У моего таковой почти исчерпан. Да, я не учёл появления врага с таким оружием. Не допускал мысли о том, что подобное вообще существует. Что поделать, даже великие умы, к коим я себя отношу – думаю, ты не станешь спорить, – не обладают всезнанием. Это прерогатива бога, настоящего бога, а не тех кукол, что «правят» сейчас мирозданием, и даже не Спасителя. Но об этом нам теперь рассуждать, боюсь, не совсем удобно. Итак, некромант Неясыть?..
– Как насчёт встречного предложения, Эвенгар?
– Это какого же? – скривился эвиальский волшебник. С лица вновь посыпалась зола.
– Ты отдаёшь мне свою половину Аркинского Ключа. Заодно можешь мне рассказать, кем и когда он был создан.
– Я? Отдаю тебе свою половину? Ты безумен, мальчишка!
– Вовсе нет. Я соединяю ключ в единое целое и приканчиваю Сущность. С твоей помощью или нет уже неважно. После чего можно обратиться и против Спасителя.
– Бред, – повторил Салладорец. – Спаситель не победим. Он создал пророчества Разрушения. Наложил сам на себя ограничения, чтобы обойти Закон Равновесия. С ним может справиться только Она. Западная Тьма. Наш последний союзник…
– Так и будем перебрасываться словами, Эвенгар? Вижу, нам не договориться. Давай, покажи, чего стоишь, не жди. У тебя ведь нету времени, я правильно понимаю?
– Глупец, – зарычал Тёмный маг. – Хорошо же. Ты увидишь, что такое Эвенгар Салладорский! Я выпью твою жизнь, твою самость, и сущность твоей драконицы я выпью тоже! Смотри и дрожи!
– И-эх! – Рысь метнулась к волшебнику, размахивая саблей. Лезвие врезалось в выставленный локоть чародея, просекло обугленную плоть и завязло в кости. Эвенгар дёрнул рукой, но эфес клинка так и остался в ладони у Рыси, драконица крепко стояла на ногах, успев пнуть эвиальского мага в рёбра. Хруст и треск, словно там всё переломалось.
Чародей захрипел, вцепился себе в шею, словно пытаясь разодрать горло. Сабля Рыси наконец вывернулась из её пальцев, драконица растянулась, чёрный туман немедля взволновался, струйки его попытались встечь вверх по бокам и плечам лежащей.
Здесь, на дне, законы повседневности изменены, твердил Салладорец. Он сумел превратить драконье пламя в собственную противоположность. Вобрал в себя его чистую силу. А ты, некромант? Что ты этому противопоставишь?
– И это всё, на что ты способен, Салладорец? Здесь, в глубине опрокинутой пирамиды, хватает свободнотекущей силы. Есть где почерпнуть, есть из чего сплести заклятье. А ну-ка, попробуем для начала вот это. Главное, чтобы Салладорец клюнул и втянулся.
Широкий взмах – с ладони некроманта срывается множество летающих черепов, в глазницах пылает пламя, огромные челюсти клацают.
Десяток, другой, сотня – Салладорца погребает под собой целая груда оживших черепов. Клыки впиваются в обгорелую плоть чародея, рвут – Эвенгар вопит, опрокидывается на спину, катается, словно человек, сбивающий пламя с одежды.
Черепа трещат и лопаются, рассыпаясь жёлтой костяной трухой; каждый раздробленный отзывается острой болью в груди некроманта.
Салладорец с трудом поднимается – вернее, пытается подняться, потому что некромант, едва разогнувшись, со всей силой бьёт сапогом прямо в лицо чародея. Пята попадает в цель, скула ломается, нос сворачивается на сторону. Уцелевшие черепа вгрызаются в Эвенгара, словно голодные псы в брошенную им кость.
Удар опрокидывает Салладорца наземь, руки чародея раскинуты, черепа, словно крысы, вцепились в них, прижимая к тёмному камню, не давая эвиальскому магу подняться.
Что-то всё слишком просто, – успел подумать Фесе.
Наверное, это его и спасло – некромант инстинктивно выставил защиту, простое отражающее заклятье, однако этого оказалось достаточно. Видно, здесь и впрямь не действуют многие законы…
Что его ударило, Кэр не понял, не успел даже разглядеть. Дергающийся и хрипящий Салладорец вроде бы не пошевелил и пальцем – заклинание у него сплелось само по себе.
Сверкание и блеск возле самых глаз; чудовищный пресс, обрушившийся на грудь и выжимающий из лёгких последние крохи воздуха; удушье, красная пелена заволакивает взор; Фесс чувствует, будто не то летит, не то падает.
Чернота, исполосованная молниями; за ней – сверкающий овал входа. Тоннель? Сдвигающиеся стены. Не шелохнёшься. Не вздохнёшь. Не крикнешь.
Нет! Ты не имеешь права. 
Отец?
Отец, отец. Пришло время, сын. Когда я давил прозванных Безумными Богами, я тоже был уверен, что одолею и преодолею всё одним лишь знанием. Что мои заклятья, заклятья Гильдии боевых магов, помогут одержать верх над любым противником. Я ошибался, сын. Не повтори моей ошибки. 
«Не повтори его ошибки, Фесс».
«Ты?»
«Я, некромант. Прости, но у тебя совсем не осталось времени».
«Я понял твою идею, – сказал Фесс, сжимая левой ладонью заветный шестигранник. – Ты долго намекала мне, но я оказался не из тех, что схватывают с лёту. Впрочем, ещё не поздно всё исправить».
– Папа! – Рыся приподнялась, лицо окровавлено, словно она расшиблась о невидимый пол. – Нет, папа!
Всё будет хорошо, девочка. Мне следовало поступить так давным-давно. Незачем цепляться за ушедшее. Я был просто молодым идиотом, переступавшим через чужие жизни. Те двое девчонок, походя убитых в Мельине, ещё в пору «службы» у патриарха Хеона, – что им с моего раскаяния и мучительных снов? Жизни отняты. Надо платить. Но – не абстрактному божеству справедливости, а ещё живым. Таким же девчонкам, как и те, кому выпал чёрный жребий оказаться у тебя на дороге. И плата, честное слово, очень невелика.
Салладорец выжимает последние остатки воздуха из лопающихся лёгких; пальцы некроманта судорожно стискивают шестигранник, и Фесс радуется знакомой боли.
С хрипом, натугой, едва-едва, но ему удаётся сделать вдох.
Алое мерцание в глазах исчезает – и некромант видит, как чёрный туман постепенно начинает стягиваться к нему, заключая в подобие кокона; и вот уже некромант на ногах, он стоит на знакомом пороге Чёрной башни, а прямо в лицо ему улыбается знакомый карлик-поури по имени Глефа.
– Ты опять здесь?
– Я-то да; а вот не забыл ли ты о Салладорце?
– Кто ты? Она сама? Или ты Её доверенный посланник?
– Не то и не другое, – покачал уродливой головой поури. – Всего лишь твоё собственное отражение в идеально чёрном зеркале. Больше ничего не скажу. Лишь только помогу. В одном последнем деле… Да ты входи, входи. Время здесь идёт по-своему, но медлить тоже нельзя.
За порогом некроманта встретили голые стены; там, где раньше возвышалась величественная клепсидра, колыхалась темнота, словно занавес под ветром. И сама Башня, твердыня Западной Тьмы, предстала мягкой, податливой, словно глина в руках мастера. И этот мастер – ты, Кэр Лаэда.
– Пришла пора, – спокойно кивает карлик. И на всякий случай уточняет: – Это не я тебе говорю. Это ты сам себе.
Фесс встряхивается. Сила возведённой им башни наваливается на плечи, трещат суставы и кости, лопается кожа. Преображение.
Этлау называл его облик «чёртом», потом был могучий зверь наподобие вепря… что теперь?
Нельзя победить одним умением. Или восполнимой жертвой. В схватке вселенских сил, где с одной стороны – продавшие собственное естество, такие, как Салладорец, а с другой – обычные люди, нельзя пройти, элегантно помахивая глефой.
Потребовался ужас Эгеста, смерть Джайлза, гибель друзей, слепая кукла неупокоеннои Рыси, чтобы понять и принять эту несложную и очевидную на первый взгляд истину.
Некромант сейчас даже радуется рвущей его боли. Боль – это нечто человеческое. Наше, всегдашнее, говорящее – ты ещё среди нас, ты способен чувствовать.
Ты не станешь пить драконье пламя, подобно шагнувшим за черту.
Стены башни на глазах обретают незыблемость и твёрдость. А он, Фесс, чувствует, как удлинились руки, раздались плечи и бёдра, как наливаются силой мышцы – но глаза его по-прежнему видят привычное, словно оберегая хозяина от потрясений.
…Что-то туго натянутое лопнуло наконец в груди, и некроманта опрокинуло на пол – такую боль он уже не смог терпеть. Вместо крика из горла вырвался жуткий рёв, под стать тварям Змеиных лесов.
– Я сберегу тебя, твою самость, – слышит он неестественно спокойный голос карлика. – Иди и сверши потребное. Но сперва скажи – принимаешь ли ты из вестную тебе участь?
– Принимаю целиком и полностью. – Ещё находятся силы ответить.
– Ты выбрал. – Карлик отступает, почти сливаясь с тьмой возле стен. И повторяет: – Я сберегу твою самость.
Не хочется верить тому, что это значит.
Но обратного пути нет, и горькая гордость помогает справиться с нахлынувшим отчаянием. Всё, тебе не повернуть. И не вернуться в Долину. Не постучаться в двери родного дома, не услыхать милую болтовню заботливой тётушки, не вдохнуть аромата её несравненной стряпни; и нет нужды отмахиваться от трои-четвероюродных племянниц Клары Хюммель. Встань и иди, некромант.
– Да, – отвечает Кэр Лаэда, видя перед собой печально улыбающегося отца.
…Чудовищные когти клацают об пол. Створки распахиваются, Фесс оказывается на уже знакомой чёрной равнине, видит неподвижно застывшего Салладорца – или нет, не застывшего, тот движется, но очень, очень медленно. Наступить и раздавить. Всё так просто.
Закованная в чешую громадная лапа поднимается над Эвенгаром.
Ничего не меняется. Время по-прежнему в моей власти. Я могу даже осмотреться.
За свиной Фесса – Чёрная башня. Но не тонкий стилет, а лишь один кругляш основания, первого этажа. Выше – пустота.
Всё правильно. Жертвенный путь ещё не пройден до конца, искупление не достигнуто.
Вдали мерцают огоньки, там время, похоже, не остановилось – чувствуется движение, мелькание и мельтешение, словно огромные полчища муравьев со всех ног торопятся к приманке. Зомби? Мертвые воины Империи Клешней? Хватит.
Вдоль спинного хребта прокатывается последняя волна боли, прокатывается и замирает. Когтистая лапа новосотворённого дракона занесена над эвиальским магом; ну же, рази, рази, Фесс! Раз уж ты принял эту участь.

* * *

Белый клин рыцарей Ордена Прекрасной Дамы спускался всё глубже и глубже, походя опрокидывая и сбрасывая с лестничных маршей второпях собранных против них мертвяков. Каждый боец в строю знал свой маневр; всё отточено до кинжальной остроты, каждое движение и каждый шаг. Длинные мечи рубят оживлённые чародейством тела, щиты отшвыривают их в стороны. Казалось бы, такие клинки рыцарей не годятся для боя в плотном строю; но командоры Ордена не напрасно потратили несколько сотен лет на отработку этих приёмов. Точности позавидовали бы лучшие лекари-хирурги.
Сколько осталось позади ступеней? Сколько тысяч шагов по скользкому камню? И сколько ещё предстоит сделать?
Неважно, ибо цель близка, и каждый, возложивший на себя белую броню, навесивший на левую руку белый щит с выложенной золотом эмблемой Ордена, знает это. Знает, что его собственная жизнь, с одной стороны, не значит ничего, а с другой – не имеет цены, ибо никто не имеет права погибать до мига, когда начнётся главное, и приближение этого главного в строю чувствуют все – от матёрого, как старый волк-одиночка, командора, до самого молодого из носящих рыцарские шпоры, Доаса; к наплечнику его ещё с Аркина намертво прикручена подобранная в развалинах детская игрушка – смешной тряпичный тигр, набитый ватой.
Из какого ты мира, молодой рыцарь, что привело тебя в Орден, как проник в тебя свет Вечнопрекрасной Дамы, как ты уверовал в Неё?..
Как бы ни уверовал, отвечает он на немой вопрос затаившейся черноты, как бы ни пришёл – теперь я здесь, и счастлив, что моему мечу нашлась работа.
Сперва в сторону отряда летели отдельные молнии и огнешары – командор и старшие рыцари составили щиты домиком, скомандовав «сферу отражения». Это значит – устреми свои помыслы к Прекрасной Даме, представь, что Её красота неоскверняема, и, соединённая с могущественным додревним заклинанием, созданным ещё на самой заре Ордена, твоя вера убережёт тебя и братьев.
Орден встал бы рядом с великим Ракотом и его братом Хедином в их битве против Спасителя; но превыше всего – иной долг, долг перед Прекрасной Дамой; освободись Она, и никакие Спасители не смогли бы утягивать людей за собой в бездну, потому что великая красота всесильна, она побеждает без кровопролития и ей не нужны мечи.
В тот миг, когда Прекрасная Дама воцарится в сердцах смертных и бессмертных, миссия Ордена будет исполнена и последний командор с истинным облегчением и чистой радостью сложит к Ее ногам знамя своего достоинства.
Но до полной победы ещё далеко. Тем более что не видно – пока – главного врага.
А потому вниз, вниз, вниз! Ступени сливаются, и каждый шаг переносит рыцарей на целый марш, от яруса к ярусу. Ряды мертвяков истончаются, их всё меньше и меньше. – похоже, невидимые их распорядители предпочли иную цель, не столь неподатливую.
Командор вытягивает руку с клинком – что там, впереди? Лестница заканчивается, Орден достиг дна опрокинутой пирамиды?
Иссиня-чёрная дымка, а прямо посреди неё вздыбился нелепо выглядящий обрубок, точно пень; ворота широко распахнуты, и чудовищный зверь навис над жалкой человеческой фигуркой, увенчанная исполинскими когтями лапа занесена над головой жертвы; а чуть поодаль хлопает крыльями и бьётся о незримую преграду ещё один дракон, бело-жемчужный и прекрасный, достойный носить на себе саму Прекрасную Даму.
Кондиции Ордена велят сражаться за красоту и справедливость, защищая слабых и обиженных; но сейчас командор лишь коротко командует «за мной!» и бросается прямо в распахнутые ворота обрубка Чёрной башни.
Миг спустя Доас понимает, почему – чудовище, нависшее над человеком, открыло им дорогу дальше, к Прекрасной Даме. Главный бой Ордена впереди.

* * *

Время выкидывает странные шутки здесь, на только что образовавшемся дне опрокинутой пирамиды. Мимо Фесса ураганом промчались несколько десятков рыцарей в броне удивительной снежной чистоты. Ни пятнышка на белых с золотом щитах, словно воины и не прорубались сквозь ряды мертвяков.
Не задерживаясь, рыцари скрылись в распахнутых воротах Чёрной башни.
В этот же миг страшно оскалившийся Салладорец ударил в ответ – с эвиальского мага словно спали незримые оковы. Нестерпимый блеск возле самых глаз и рвущийся из раздувающихся лёгких рёв боли – именно рёв, не человеческий крик.
Кажется, его отбросило, – почти вбив, словно барельеф, – на стену обрубка Чёрной башни. Неслышимый для прочих визг Рыси. Едва разлепляются залитые тёмной кровью веки.
Салладорец стоит, выпрямившись, запрокинув обугленное лицо. Вокруг него вновь разгорается гнилостно-зеленоватый свет, заставляя тьму отступать. Не требовалось особого магического дара, чтобы почувствовать чудовищную силу, вливавшуюся сейчас в полумёртвого и мало чем отличавшегося от зомби чародея.
Надо сдвинуться с места. Что-то сделать. Отразить. Защитить.
Откуда-то сверху на Салладорца бросается белый дракон – Аэсоннэ вступила в бой. Небрежный взмах почерневшей кисти – Рысь отшвыривает, как и самого некроманта секундой раньше.
Эвенгар делает несколько неуверенных шагов к распростёртому Фессу. Он тоже идёт с явным трудом, приволакивая ноги, словно наполовину парализованный. В протянутой руке – поблескивающая половина Аркинского Ключа. Что ж, пора, некромант. «Уккарон. Время пришло».
«Мы ждали», – доносится рокочущий гром, и земля содрогается в такт словам.
– Ключ, – заплетающимся языком произносит Салладорец. – Отдай… ключ…
Он уже совсем близко. Некроманта касается смрадное дыхание, словно на него надвигается полуразложившийся труп.
«Мы идём!»
Гром, серый полумрак секут и хлещут молнии. Чёрное покрывало вздымается, вспучиваясь шестью исполинскими курганами, под какими только хоронить замекампских богатырей.
«Мы пришли».
«Встань и иди, некромант Неясыть. Встань и иди, Разрушитель. У тебя много работы».
Разрушать можно и для того, чтобы на месте разрушенного уродства появилось что-то новое. Возросшее само, а не по чьей-то указке.
Шесть курганов раскрываются, уже знакомые тени Шестерых скользят к Салладорцу. Тот шипит, перехватывает Аркинский Ключ зубами, быстро-быстро жестикулирует, немыслимым образом выгибая и чуть ли не выламывая собственные пальцы.
Но это не его собственная сила. Он за неё не платит и ничем не рискует.
Опухоль на плече Эвенгара лопается, оттуда истекает зелёный гной, обволакивая фигуру эвиальского мага, словно перчатка.
Шестеро Тёмных замирают. Полуослепший Фесс видит, как от полюса и до полюса Эвиала начинают стягиваться земные тропы, проложенные теми, кто веками поклонялся великой Шестёрке, когда они полновластно владели Эвиалом, судя по справедливости, жестокой, но беспристрастной, как жестока и беспристрастна сама природа.
«Мы здесь. С нами всё, что ушло. Мы на своей земле и с неё не уйдём. Не тебе, Тёмный маг, решать судьбу Эвиала. Он определит её сам. Получай!»
Шесть фигур вспыхивают, пламя оконтуривает их, и словно шесть незримых клинков обрушиваются на Салладорца. Фесс видит стремительный росчерк бесплотных лезвий на колышущейся поверхности чёрного моря; твёрдое основание раскалывается, сквозь щели пробивается тёмный огонь.
Салладорец кричит, воздетые руки трясутся, зелёное свечение отделяется от него, складываясь в гротескную фигуру дуотта. Рядом со змееголовым возникает шестирукий великан, поодаль – крылатый монстр. Знаменитая троица из эвенгаровой гробницы. Заёмная сила обретает воплощение.
Трое защитников Салладорца неспешно движутся навстречу Шестёрке.
А Фесс – Фесс по-прежнему не может приподняться, оторваться от кажущихся спасительными стен Чёрной башни, пусть не настоящей, всего лишь обрубка, но…
Он видит, что сейчас творится в Эвиале. Видит зависшую над ним фигуру Спасителя, видит рыдающие коленопреклонённые толпы, сбившиеся вокруг церквей и церквушек. Видит тянущиеся бесконечные колонны мертвецов, разрытые погосты – куда там Западной Тьме! Вся сила Сущности не произвела бы и сотой части учинённого в единый миг Спасителем.
Скрепы мира дрожат. Эвиал готов сорваться с веками прочерченного пути. Небесный свод едва удерживается вбитыми во времена Творения гвоздями. Шестеро Тёмных замирают на месте.
«Не подведи нас, Разрушитель».
Не подведу, мысленно обещает Фесс. Он видит колышущуюся, как под ветром, иссиня-чёрную завесу и знает, что кроется за протянувшимися на тысячи лиг полотнищами. Выбор сделан, Кэр Лаэда. Встань и иди.
Гром бьётся в опрокинутой воронке уже непрерывно. Тьма бежит от яростного блеска слепо бьющих куда попало молний, Шестеро Тёмных сцепляются с тройкой защитников Салладорца, но, несмотря на численный перевес, их тотчас начинают теснить. Фесс видит лишь смутное мелькание, стремительные вспышки, словно там сталкиваются и разлетаются невидимые клинки.
– Отдай ключ! – Эвенгар уже совсем рядом. Его трясёт, всё тело ходит ходуном. Скрюченные пальцы тянутся, тянутся, тянутся… кости прорастают сквозь обугленную плоть, ведущие от них нити уходят куда-то совсем далеко, за пределы Эвиала, куда уже не проникает взор новосозданного Разрушителя. Эти нити сейчас рвут самое ядро мира, режут глубочайшие корни гор, и дрожат, из последних сил пытаясь вобрать безумный поток силы, все восемь драконьих Кристаллов.
Фесс чувствует, как напрягаются мышцы, натягиваются связки, как, превозмогая рвущую боль, тело пытается дать отпор. Напрасно; Эвенгар легко отталкивает страшные на вид когти, наклоняется… Некроманту кажется, что из него вырвали сердце.
Салладорец выпрямляется, что-то неразборчиво шипит. Сейчас он почти ничем не напоминает человека; покрытые зелёным пальцы одним движением соединяют обе половинки ключа.
Лопается великая струна, режет слух высокий звон, пронёсшийся от края до края Эвиала.
– Всё, всё, всё, – истерично шепчет Салладорец. Всё, всё, всё, – повторяет за ним погибающий мир. Пересекшая Эвиал из конца в конец чёрная полоса Западной Тьмы оживает. Фесс чувствует Её движение – с него словно сдирают кожу. Каждая лига там, на поверхности – сколько-то с него самого.
«Встань и иди, некромант!» Знакомый голос почти умоляет.
Под чёрным покрывалом исчезает океан, в ужасе разлетаются кто куда альбатросы, на пустых, необитаемых островках мечется мелкая живность, даже пышные пальмы дрожат, словно чувствуя приближение неминуемого. Дневной свет меркнет, наползает серый туман, оттуда, где кипят незримые подводные костры, разожжённые силой Спасителя.
Чёрная блистающая стена поглощает всё на своём пути – облака и ветры, птиц и китов, всё. Человеческому глазу не проникнуть сквозь эту завесу, не узреть, что происходит за мерным колыханием, словно по Эвиалу неспешно движется исполин, закутанный с ног до головы в плотный плащ.
– Всё, – выдохнул Салладорец, с блаженной улыбкой, опускаясь наземь. – Теперь последнее, самое последнее…
Фесс хотел было зажмуриться. Не смог.
«ВСТАНЬ И ИДИ, НЕКРОМАНТ!»
Не могу, беззвучно ответил Фесс. Не могу.

* * *

Спаситель вздрогнул, по всему его телу прошла судорога, лицо жутко скривилось. И все остальные, Клара, Раина, Этлау, Эйтери, орки – все замерли, потому что над миром пронёсся страшный предсмертный стон, словно в ужасной агонии расставалось с жизнью неведомое существо.
Лопнувшая струна. Рухнувшая стена. Покатившаяся лавина.
Спаситель выпрямился. И быстро зашагал вниз, увлекая за собой затянувший полнеба водоворот багряных облаков. Сдерживавшая Его преграда рухнула.

* * *

Пришёл твой час, Сильвия.
Хозяйка Смертного Ливня тоже, как и все, слышала пронёсшийся над Эвиалом погребальный звон. Всё, ожидание кончилось.
Прятавшееся в обломках скал существо гордо выпрямилось, взглянуло, не опуская глаз, прямо в лицо Спасителю и запело. Древнюю песнь без слов, пришедшую из тайника души, того же, где хранился облик отца. Песню зла и ненависти, ко всем и ко всему.
Сквозь багряный занавес продёрнулась первая чёрная нить.
Но никто, и даже Спаситель, не обратил на это внимания.

* * *

Две белые латные перчатки, намертво вцепившиеся друг в друга. Облака лёгкого пламени вокруг, небесный свод – и открытая рана Разлома внизу. Она исходит гноем – козлоногими тварями, растекающимися всё дальше и дальше по Мельину! Их уже не сдержат никакие жертвоприношения.
Схватившаяся с Императором тварь тоже здесь, им уже не разжать смертельных объятий. Земля и тварный мир далеко внизу, возврата нет ни для кого; но за спиной козлоногой бестии – только Пустота, а Император слышит миллионы голосов. Миллионы сердец бьются сейчас в унисон с его собственным, превратившимся в сгусток чистого пламени.
Там осталась Сеамни и их ещё не рождённый сын. Сын, чей голос он, Император, тем не менее, слышит. Там – верный Клавдий, не поддавшийся искушению. Легионеры, мужественные и упорные, сражавшиеся за своего Императора и с людьми, и с чудовищами. Гномы Баламута, не испугавшиеся пойти против сородичей.
Видишь, враг, сколько их, тех, кто за меня? А чем можешь похвастаться ты, кроме всепоглощающей бездны?
…Шумит на ветру могучий сосновый лес, приютивший под красноствольными деревьями целый сонм самых причудливых созданий. В чёрной броне, с развевающимся за плечами плащом, стоит высокий рыцарь, Ракот, Бог воинов. За его спиной – два молоденьких деревца, одно чуть повыше, из-под корней бьёт родник. В руке Ракота – горящая ярким бездымным пламенем смолистая ветка; но на лице бога нет ожидаемого торжества. Напротив, он как будто заключён в призрачную клетку, какую не сразу и разглядишь – словно серая паутина, эта завеса плавает над его головой и плечами.
– Укажи путь, – говорит Ракот. – Укажи ему путь!
Укажи путь кому?!
…Есть три способа закрыть Разлом.
Первый – завалить. Второй – заставить сойтись разодранные земные пласты Мельина. И третий – не тратя времени на засыпку, вбить в заражённую, загнившую рану раскалённый клин.
Правая рука Императора начинает гнуть вцепившуюся в неё конечность козлоногой твари. Я знаю, почему. Я ведаю, за что.
– Папа! – Мальчишке, наверное, лет двенадцать. Возраст, когда в Империи пора брать первую жизнь, сражаясь за правое дело. – Папа, давай!
– Гвин!
– Повелитель! – последнее хором выкрикивают голоса Клавдия, Сежес, Баламута и ещё – молодого Мария, нового барона Аастера.
Тварь шипит в лицо, летят обжигающие брызги слюны. Наверное, это просто кажется – ведь он, Император, уже умер, его тело сгорело в пламени первого удара.
– Возьми ветку, – слышит он Ракота. – Это укажет путь.
Богатырь-бог протягивает руку сквозь решётку своей клетки.
Горящая ветка перекочёвывает к Императору. Просто держится рядом, ведь руки у него заняты; но правая продолжает гнуть, выламывать и крушить вцепившуюся лапу бестии – каждое движение Императора словно поддерживают тысячи рук живых и мёртвых, оставшихся в Мельине. Вот пальцы дотягиваются до запястья врага, касаются белой кости зачарованной перчатки, тянут её на себя…
Яростное шипение, но на сей раз смешанное с отчаянием.
Император начинает гнуть вражье запястье, заставляя белые перчатки разойтись. И гнёт, забыв о боли и смерти, пока кость не ломается с сухим треском и перчатка врага не оказывается у него, Императора.
Ликующий многоголосый крик – от полюса и до полюса.
Но дело не сделано – тварь вцепляется в лицо, метит в глаза, боль почти гасит сознание – но Император даже не защищается.
Зубы впиваются ему в шею, клыки рвут горло – пусть. Он шёл победить, а не выжить.
Паря на огненном облаке, терзаемый изломанной, но не утратившей ярость тварью, Император видит куда больше, чем прежде. Не только Мельин, но также и иной мир, соединённый с его собственным пылающе-кровавой нитью.
На другом конце нити – Эвиал, это Император понимает сразу, знание пробивается сквозь боль и муку. Там сошлись в неистовой схватке иномировые силы, там нависла над всем сущим раскинувшая сияющие объятия фигура Спасителя, и там же – глубоко, глубоко в иных слоях бытия – насмерть схватился со своим врагом старый знакомец – Фесс.
Он тоже, как и Император, прошёл врата, за которыми – дорога только в одну сторону.
Его враг Императору не виден, зато возвышается во всей красе исполинское чёрное копьё с тускло рдеющим наконечником. И Император, превозмогая боль, делает, наверное, последнее, ему оставшееся, – взмахивает ярко пылающей сосновой веткой.
Пламя от неё перекидывается на белые перчатки, зачарованная кость горит и плавится, но боли уже нет, как нет и жизни. Зато во мгле безбрежного Упорядоченного ярко и яростно вспыхивает новая звезда. Путеводная звезда для тех, кому ещё только предстоит полечь, чтобы жили другие.

* * *

«Время настало, верная Эйвилль»,  – услыхала задрожавшая от нетерпения вампирша.
Чёрная глобула Эвиала продолжала беззвучно дрейфовать, незаметно для смертного глаза покачиваясь на волнах свободнотекущей силы. Под блистающе-агатовой бронёй кипела битва, сшибались и падали бойцы – а снаружи всё оставалось до обидного тихо и спокойно. Эйвилль бы не отказалась посмотреть, как жернова Спасителя перемелют полк этой выскочки Гелерры, как подмастерья недостойного Хедина бросятся во все стороны, словно крысы, умоляя о пощаде.
…Она не понимала, что соратники крылатой девы не бросят оружия, даже прижатыми к пропасти, и не сдадутся, обещай им хоть сколько угодно жизнь, свободу и богатство.
Иных Познавший Тьму и её же Владыка при себе не держали.
«Спаситель свободен,  – сообщил тот же холодный голос. – Все условия соблюдены, все пророчества исполнены. Эвиал выпадает из Упорядоченного. Так он достался бы тварям Неназываемого, а так – мы позаботились, чтобы распорядиться им по собственному усмотрению». 
По чёрной глобуле снова прошла волна дрожи. Эйвилль крепче сжала зелёный кристалл – залог Дальних; это помогло – взор вампирши очистился, стало видно чудовищное переплетение корней, словно прораставших сквозь тёмную глобулу и, подобно якорям, удерживавшим мир на месте. Сейчас по этим корням скользили ярко-зелёные искры, с лёгкостью пережигая сгущённую плоть Упорядоченного. Эйвилль ощутила укол тревоги.
Что они задумали, эти Дальние? Пережигают корни самого мира, накрепко запечатав его границы, – а как же она, как же её награда? Ведь Хедина с Ракотом должны были пленить и отдать ей!
«Пусть наша верная не беспокоится. Это необходимая мера, чтобы лишить Новых Богов всякой поддержки, возможности черпать хоть что-то из пределов Упорядоченного». 
Вампирша нехотя кивнула, но беспокойство её не угасало.
– Когда я получу обещанное? – решилась она на конец.
«Совсем скоро. Как только мы покончим с корнями». 
– Но что с Эвиалом случится тогда? – не уступала Эйвилль.
«Ты всё увидишь». 
– У меня ваш залог, – вырвалось у вампирши.
«Конечно. Мы дали тебе известную власть над нами. Как свидетельство наших добрых намерений и правдивости». 
Эйвилль не нашлась что ответить. Искренность Дальних казалась совершенно обезоруживающей.
Зелёные искры продолжали свою работу, корни Эвиала лопались один за другим.
«Пусть наша верная не беспокоится»,  – настаивали незримые собеседники.
Однако что-то мешало Эйвилль последовать этому совету. Вампирша дрожала всё сильнее и сильнее – тем более что Эвиал и Мельин по-прежнему связывала тонкая, ни для кого, кроме неё, похоже, невидимая нить, протянувшаяся от человека к богу. Сейчас эта нить натягивалась всё сильнее, но не собиралась лопаться. Что-то пошло не так. Ужасно не так.

* * *

Из глубин опрокинутой пирамиды теперь неслись непрерывные раскаты грома, сливавшиеся в сплошной рёв, словно там бесился целый рой исполинских драконов. В который уже раз по лестничным маршам и ярусам надвигались орды зомби в красно-зелёном; кое-где орки уже схватились с подступающей нечистью. А потом…
– Не-ет! – истошно завопил Этлау из глубины каземата, но Клара всё почувствовала и сама.
Лопнувшая струна хлестнула ледяной, обжигающей болью. Протянувшись от небес до земли, эта струна, казалось, до последнего удерживала неимоверный, непредставимый груз – целый мир. И вот – разъялась.
Нахлынуло тошнотворное, подмучивающее чувство, Клара пошатнулась, удержавшись на ногах лишь благодаря помощи Раины. Незримая стена покатилась с запада, с каждым мгновением убыстряя ход, стремительно поглощая лустые просторы океана, мелкие острова, расправляясь с деревьями и птицами, сжирая ки-товьи стада и рыбьи косяки, обращая в себя любую форму жизни и усиливаясь всё больше и больше.
Западная Тьма получила наконец вожделенную свободу. Кларе казалось – она слышит хор ликующих голосов, как будто там, за сотканным из мрака занавесом, прятались певцы, словно в античной трагедии. И тотчас шагнул к земле Спаситель.
Океан за его спиной взорвался новыми фонтанами пара – до самых небес. Камни затрепетали, в зените разгоралось новое солнце – истребительно-белое, словно напоминание о том пламени, что низойдёт на обречённую юдоль, стоит Ему завершить великий суд.
– Пора, кирия.
«Сейчас или никогда, Клара!»
– Сейчас, госпожа! Сейчас! – Это уже Этлау из каземата. Толчок силы – словно удар под дых. Тошнота усиливается – чем он там занят, этот инквизитор?!
«Некромантией, Клара. Как умеет и как может. И я бы ему не мешал. – Это дракон. Шея выгнута, страшные клыки обнажены, в глотке клокочет пламя. – Взойди на меня, Клара. Настало время для последнего полёта».
– Пора, кирия, – настойчивее повторяет Раина. Облитая чёрной бронёй шея дракона наклоняется. Валькирия взбирается первой, протягивает руку Кларе, и чародейка делает шаг.
Она тепла и кажется почти что мягкой, эта броня. Внутри дракона кипит и бьётся пламя, стремясь наружу.
Пора лететь. Пора исполнить столь давно обещанное.
Но… разве не Западная Тьма была её врагом? И что делать, если Та освободилась?
Однако недаром на сдерживавших мрак скрижалях был знак Спасителя. Начало и конец кроется именно тут, и хватит обманывать себя – Он искусно обошёл вселенские законы, заложив в Эвиале залог своего грядущего возвращения – и своего же триумфа.
– Летим! – кричит Клара, почти бросаясь на шею Аветуса – то есть, конечно, Сфайрата.
– Летим! – подхватывает валькирия.
– Летите, а я поддержу, – доносятся последние слова Этлау.
Широкие чёрные крылья разворачиваются, упираясь в сгустившийся воздух. Сфайрат отрывается от нагретого камня опрокинутой пирамиды, взмывает, бросаясь наперерез Спасителю.
Ждать больше нечего – Клара берётся крест-накрест за эфесы Алмазного и Деревянного Мечей.
Внизу, в каземате, странно спокойный Этлау кладёт в центр вычерченной им фигуры маленький желтоватый череп. Эйтери наблюдает за священником с откровенным ужасом.
– Никуда не денешься, – почти ласково произносит бывший инквизитор. – И хочешь жить вечно, да грехи не дают. Не бойся, гнома. Я знаю, что делаю.
– Откуда? – Голос Сотворяющей слегка дрожит. – Откуда знаешь, преподобный?
– Некромант Неясыть не успел тебе рассказать, что во мне намешано сейчас аж три силы, норовящие погубить Эвиал? – безмятежно откликается Этлау.
– Н-нет…
– Эх, жаль, времени совсем нет, – досадует инквизитор, качает лысой головой. – В общем, не всем нужно, чтобы Спаситель одержал здесь очередную победу, даже Его же собственным союзникам. Таковы все эти силы – грызутся за добычу хуже помоечных крыс. Отсюда… – Он даже привысунул язык от старания, осторожно поправляя череп в самой середине нарисованной им паутины. – Отсюда всё и проистекает. Иногда оказаться слугой разом и Западной Тьмы, и Спасителя и ещё небеса ведает кого имеет свои преимущества.
– Что ты задумал, монах? – рыкнул капитан Уртханг.
– Использовать смерти твоих храбрых воинов, – не моргнув единственным глазом, ответил Этлау. 

* * *

ВСТАНЬ И ИДИ, НЕКРОМАНТ! – гремело у Фесса в ушах.
Не могу. Всё кончено. Всё погибло. Всё даром. Не могу. Отстань. Дай помереть спокойно.
НЕ ДАМ, НЕ НАДЕЙСЯ! ТВОЙ ДРУГ, ИМПЕРАТОР МЕЛЬИНА, СРАЖАЕТСЯ!
А, лениво подумал Фесс, заворожённо глядя на еле шевелящегося Салладорца – как и в самом некроманте, человеческого в нем осталось крайне мало. Сражается. Пусть. Какая разница…
ТЁМНАЯ ШЕСТЁРКА СРАЖАЕТСЯ ТОЖЕ! – не унимался голос. И трудно уже понять, то ли Фесс спорил сам с собой, то ли к нему и впрямь обращалась иная сущность.
Не хочу, вяло ответил некромант. Всё сделалось неважным и ненужным. Даже бело-жемчужный росчерк на чёрном – неподвижная Рысь-Аэсоннэ – не вызывал никаких чувств. Словно от Кэра Лаэды не осталось даже души, одна низшая её фракция, заставляющая двигаться тело. Оказавшееся, однако, бесполезным, несмотря на все мышцы, клыки и когти. Император. Император сражается. Тёмная Шестёрка сражается тоже. Драконы…
…Семь окутанных пламенем чешуйчатых тел с рёвом обрушились на защитников Салладорца.
Чаргос успел первым, окатив пламенем шестирукого великана, изрядно потеснившего Зенду и Дарру, хвост дракона ударил, словно исполинская палица. Следом за предводителем вступили в битву и остальные шестеро Хранителей; они вступили, а некромант Неясыть всё не мог оторваться от нагретой его собственным телом стены.
Чёрная башня казалась чем-то вроде материнской утробы. Не оторвёшься, пока с кровью не перережешь пуповину.
Зелёное пламя трёх чудовищных тварей Эвенгара смешивалось с рыже-алым огнём эвиальских драконов. Камни Башни затряслись под лопатками некроманта – не человека, но поистине диковинного существа, соединившего в себе черты и дракона, и вепря.
А Салладорец – совсем рядом, смешная фигурка, руки и ноги дёргаются, словно ненужные, и живёт только жуткого вида опухоль на плече. Комок окровавленного мяса, где алое, человеческое, смешанное с гнилостно-зелёным, выпускает щупальца, подтягивает, перемещает беспомощное тело; всё ближе и ближе к некроманту.
Жемчужная драконица меж тем шевельнулась. Или показалось? Здесь ничему нельзя верить, ни глазам, ни даже сердцу. И «собрав последние силы» не поможет. Нет их, сил. Ни первых, ни последних.
Салладорец оказался победителем. Всё рассчитал, всё предусмотрел. Молодец…
Равнодушно-тупая мысль тонет в заткавшем сознание зеленоватом тумане. Проклятый цвет, ты повсюду – цвет смерти и распада, а вовсе не цветения и весны, как могло бы показаться.
Хлюпанье, мокрые шлепки. Совсем рядом. Вроде должен испытать гадливость, ан нет. Ничего…
Счастье, что отец меня таким не увидит. Или мама. Или тётя Аглая.
Слова. Не чувства, просто царапающие зелёный туман корявые символы. Стремительно теряющие смысл, превращающиеся в непонятные никому закорючки на страницах тома древней магии.
«Папа…»
Голосок Рыси едва-едва доносится. И сама она, могучий дракон, пусть и не достигший предела силы, еле двигается.
«Папа, мы умираем?»
В её словах нет страха. Одна лишь усталая досада. Недотянули, недоделали, оказались слабее, чем мнилось.
Умираем, Рыся? Наверное. Но это уже неважно. Я повторял это много раз, терпя очередное поражение – «неважно, неважно, неважно»; как заклинание, чтобы защититься от горького, непереносимого стыда. Даже не столько вслух, не столько именно этим словом – сколько старался убедить себя «логикой» и рассуждениями. И вот оказался у последней черты, когда уже и доказывать нечего.
Кто-то дергает, мол, встань и иди. Куда, зачем, для чего? Западная Тьма вырвалась на свободу. Даже прикончив Салладорца и отобрав Аркинский Ключ, я ничего не достигну. Не силами простого человека ставить преграды такой мощи…
…Нет, это не я говорю. Это я всё слушаю. А за меня лепечет какая-то растекающаяся зелёною слизью тварь.
…Драконы, Тёмные и твари Салладорца сплелись в один жуткий клубок. Магия против когтей, заклятья против пламени. Призраки схватились с наделёнными плотью. Там трещала и рвалась сама реальность Эвиала – враги не разменивались на какие-то там молнии и ошешары.
«Папа, – виновато произносит Рысь. – Прости. Не смогла. Очень… больно. Не пошевелиться».
Откуда-то возникает картина – Клара и воительница Раина, вдвоём на чёрном драконе, так напоминающем Сфайрата, несутся среди облаков дыма над знакомой опрокинутой пирамидой, до сих пор охваченной пожарами; а навстречу им – колоссальная, от земли до неба, фигура, раскинувшая руки, в пылающих яростным светом белых одеждах, испачканных на боку чем-то красным, вроде крови. Даже Клара не сдалась. А ты лежишь.
Слова-калеки, слова – смутные письмена. Нет смысла, нет цели, ничего нет. Где то волшебство, что позволит мне встать? Нет, не волшебство. Оно тут и вовсе ни при чём.
Из глубины памяти пробивается тёплый луч, картина, давно и тщательно отгоняемая: он, мама и отец высоко в окружающих Долину горах, на лугу возле тщательно выложенного водопада. Водопад сделала мама по просьбе мессира Архимага, Кэр это твёрдо запомнил. Грохочущий поток низвергается с вершины острой скалы, где воде, вообще говоря, взяться неоткуда. В каменной чаше у подножия водопада – круглые листья водяных лилий, мама придала им ещё и аромат, какой никогда не встретишь в природе.
Да, это был их последний день вместе. Отец уходил усмирять восстание Безумных Богов, мама… уходила тоже. Кэр не помнил, куда и зачем. Главное – что она оставляла его, не брала с собой. Бросала на тётку. Аглая была доброй, но всё равно – как может она заменить его маму! Грохочет водопад.
«…и вспененного демона ничем не усмирить!» – дочитывает мама вслух чьи-то стихи. А его усмирили.
Что-то горячее пробивается по самому краю сознания и памяти – грохот водопада, блеск солнца среди круглых смарагдовых листьев, шершавость нагретого солнцем Долины камня. Мама, отец! Я вас подвёл.
«Нет, Кэр, ты ещё не успел. Но уже очень, очень близок».
Вставай, ты, лежебока! Это уже он сам себе.
Не то дракон, не то вепрь – странное тело, заключившее в себя сознание Кэра Лаэды, вздрагивает, поджимает лапы, подтягивает их под себя.
Кажется, что рвутся все жилы. Кажется, он успел прирасти к земле, чем бы она здесь ни оказалась; а вот Чёрная башня помогает, словно подталкивая в спину.
…Вертясь, ломая крылья, диким, безумным клубком из схватки выкатывается изумрудный дракон. Грудь вспорота, видно, как бьётся сердце, толчками выплескивая из раны дымящуюся кровь. Вайесс умирает, она поворачивает голову, в упор глядя на некроманта.
В глубине разорванной груди ползает целый сонм отвратительных ярко-зелёных змей. «Добей!» – умоляет драконица.
Где-то далеко-далеко, на другом краю света, покрывается паутиной трещин Кристалл Магии, доверенный погибающей Вайесс.
Хрупкая драгоценность Эвиала на миг тускнеет, потом на мгновение вспыхивает нестерпимо-ярко, ночь в глубокой пещере сменяется летним полуднем – и, вместе с отлетающим вздохом умирающей Хранительницы, Кристалл взрывается.
Фесса-Разрушителя подбрасывает, он оказывается на ногах. Неведомая волшба ещё пригнетает к тёмному покрывалу, но тупой обречённости уже нет, заклятье перебито потоком чистой силы; Вайесс застыла бесформенной грудой обугленной плоти, некромант слышит неистовый рёв остальных драконов и видит, как бессильно падает, переломившись прямо в воздухе, бронзовая Менгли, задетая одним из клинков шестирукого.
Теперь некроманта почти швыряет на Салладорца. Когтистая лапа рвёт тянущиеся зеленые щупальца, эвиалец отшатывается, всё ещё что-то бормоча, – Фесс разбирает слова заклятья, но поток высвобожденной мощи в клочья рвёт ещё не составившиеся чары.
Но трое слуг Эвенгара напирают, и даже Тёмная Шестёрка не в силах им противостоять. Крылатая бестия бросается на Сиррина, заключая его в кокон собственных крыльев; пробивая кожу и кости, наружу высовываются сотни острейших шипов, но уже поздно, слишком поздно – крылья расходятся, а на месте одного из Шести – лишь слабо курящаяся кучка пепла. Новая волна силы.
Фесс едва подавляет неистовое желание броситься врукопашную. Нет, он не имеет права. Они не должны умереть напрасно!
Он поклялся защищать Эвиал. От самых разных напастей. Неупокоенные – самое меньшее из терзающих его зол. Есть и другие. Сущность. Теперь же – ещё и Спаситель. Я знаю, я вижу – Он здесь, и с ним сейчас схватилась Клара Хюммель.
Покончить со всеми. Силы, рвущиеся властвовать и повелевать, недостойны существования. Только те, кто охраняет баланс. Кто до последнего старается не вмешиваться.
«Торопись, некромант. Долго нам не продержаться».
Голос Уккарона бездушно-спокоен. Призраки не задыхаются, язык у них не заплетается от ужаса, они не забывают слова.
Фесс одним движением оказывается внутри Чёрной башни, нимало не удивившись, что врата словно бы раздвинулись, пропуская его новое, чудовищное тело.
– Теперь ты готов, – говорит карлик Глефа, словно ждавший тут некроманта всё это время.
– Теперь я готов, – отзывается Фесс прежним, человеческим голосом.
– Разрушитель осознал свой долг?
– Да. Жизнь есть исток Смерти и Смерть – исток Жизни. Нет никакого «бесконечного круга», что так любят философы.
– Ты прав, – кивает поури. Бесконечный круг – есть замкнутость. Ограниченность. Тюрьма, если вдуматься. Смерть – есть освобождение от жизни, точно так же, как и Жизнь – есть освобождение от смерти. И то, и другое – начало нового. Никогда не повторяющегося. И те, кто стремятся заключить великое движение в тот самый «круг», были, есть и останутся злейшими врагами Упорядоченного. Не правящих в нём богов или иных сил – но всего сущего, всего, что есть, что отделено от Хаоса, что борется против всеобщего распада.
– Прекрасные слова. А теперь уйди, не мешай мне.
– Всё, всё, уже всё, – ухмыляется поури. – Хотя куда мне уйти, если я – с самого начала часть тебя?
Коготь громадной лапы высекает искры, прочерчивая прямо в камне ровную дугу. Засечка, другая – некромант быстро наносит символы небесных созвездий.
Что делать, когда часть мира поражена неизлечимой гнилью?
Только одно – выжечь небесным пламенем. Вышвырнуть прочь из Эвиала. Любой ценой. Принцип меньшего зла всё-таки не всегда неверен.
Там, среди бесчисленных звёзд, оставшуюся грязь можно сбросить в их полыхающие костры. И самому рухнуть вместе с ними.
«Папа!»
Чёрные врата с грохотом захлопываются. Рысь-Аэсоннэ, в человеческом облике, оборванная и окровавленная, с бессильно повисшей правой рукою, привстаёт на цыпочки, одним движением нежной ладошки задвигает тяжеленный засов.
– Сейчас примутся за нас, – поясняет она, едва удерживаясь на ногах. – Прости, папа, я не смогла помочь.
Громадный зверь согласно кивает уродливой башкой. Когти продолжают свою работу.
Аэсоннэ мгновение вглядывается в переплетение линий, перехватывает саблю левой рукою, указывает остриём:
– Здесь, папа. Полуночные созвездия соединены только с утренними. Но не со своей противоположностью, невидимыми днём.
Разрушитель кивает. Драконица, конечно, совершенно права.
– Это не я, – смущённо признаётся Рыся. – Память крови – великая вещь…
Ворота Чёрной башни вздрагивают – в них словно ударили тараном, петли окутываются облачком каменной пыли.
Громадная лапа крепче сжимает исчезающе-крохотный шестигранник. Кровь струится по чешуе, но засов и петли больше не дрожат.
«Скорее, некромант».
Не бойся, Уккарон. Я не подведу. Ещё немного, ещё совсем немного…
«Кэр Лаэда! Мы готовы».
Это уже Чаргос. Старый дракон называет Разрушителя его собственным, стремительно уходящим в небытиё именем.
Я тоже готов, друг мой. До конца. До самой смерти и даже дальше.
– Иди сюда, дочка.
– Папа… – Кажется, она плачет.
– Ты боишься?
– Нет, – всхлипывает. – Вернее… немножко. Просто потому, что не знаю…
– А это и не надо знать. – Чёрная лапища всё плотнее и плотнее сжимает заветный шестигранник.
…А великая завеса Западной Тьмы уже не ползёт, не течёт – мчится на восток всесокрушающей лавиной. Ещё немного – и Она докатится до проклятого острова.
СЕЙЧАС, НЕКРОМАНТ!
Сам знаю, Сущность. Отойди в сторону, не лезь под руку.
ПОНЯЛА. УХОЖУ. НЕНАДОЛГО.
«Друзья мои. Теперь!»
Разрушитель зажмуривается. Огромная лапа осторожно опускает чёрный шестигранник в самую середину вычерченной паутины – на пересечение хорд, связавших звёзды и подзвёздный мир в единую сеть.
– Ударим вместе, дочь.
«Да, папа!» – она перекинулась. Аэсоннэ очень, очень трудно удерживаться в облике драконицы, но она держится.
Прости, милая моя, я знаю, это больно, неимоверно больно. Сейчас.
– Не так быстро, некромант!
Знакомый глумливый голос Салладорца.
Зелёные, волосяно-тонкие щупальца просовываются в мельчайшие щели, впиваются в засов и петли, напрягаются – и прежде, чем Разрушитель или Аэсоннэ успевают повернуться, створки ворот Чёрной башни с грохотом рушатся.
– Ты забыл, что здесь нет правил. Что законы здесь устанавливает сильнейший. – Вползающая через порог склизкая зеленая тварь не имеет ничего общего с человеком. Сохранился лишь прежний голос Эвенгара Салладорского, великого Тёмного мага. Он хотел открыть новые пути познания, но лишь отворил врата полчищам врагов рода человеческого.
– Будь ты проклят, Эвенгар – потоки силы уже устремились в начертанные для них русла, я не могу с тобой сражаться, но…
– Зато могу я, Салладорец.
В проёме врат появляется совершенно новая фигура. Вернее, их двое.
Те самые, рухнувшие в пропасть опрокинутой пирамиды, когда схватка ещё даже не успела начаться.
Безымянная, деревянный лесной голем – и Рысь-неупокоенная, вырванная великим заклятьем с порога Серых Пределов.
Но сейчас всё совсем не так, как было там, на верхних ярусах. Глаза Рыси-первой ярко сияют, шаг твёрд и упруг, и обе сабли вновь у неё в руках.
Безымянная же едва тащится, голова поникла, скрюченные пальцы вцепились в плечи беглянки из Храма Мечей.
Её путь заканчивается, понимает Разрушитель. Сила Спасителя творила не одно лишь зло. На краткий миг она вновь соединила душу с телом той единственной, кого любил Фесс и любившей его самого.
– Я здесь, одан, – спокойно произносит Рысь. – Ты звал меня, и я пришла. Ненадолго; но помочь успею.
Слова пронзают пространство, вспыхивая огневеющими искрами; время послушно раздвигается, пропуская их. А вот Салладорец не успевает развернуться, не успевает воздвигнуть щит – сабли обрушиваются, они рассекают, рубят и кромсают.
Колени Безымяннной подламываются, она валится на пол бесформенной грудой веток и сучьев, туловище оборачивается обрубком древесного ствола.
– Жаль, что так мало, – успевает произнести Рысь – за миг до того, как оба её клинка вонзаются в спину твари, совсем недавно бывшей Эвенгаром Салладорским. – Не упусти шанса, одан рыцарь.
– Рыся! – Разрушитель ревёт, запрокидывая голову, под прикрывающей горло чешуёй перекатывается огромный кадык.
Свистящий звук – сталь режет покрытую зеленоватой слизью плоть. Визг, в котором не остаётся уже ничего человеческого. Щупальце обворачивается вокруг ног Рыси, подсекает – та падает, но даже не думает защищаться, лишь ещё глубже вонзая клинки в тело зелёной твари.
Ни Разрушитель, ни Аэсоннэ не могут броситься ей на помощь – чёрный шестигранник в самом центре паутины, и он уже дрожит от рвущихся через него потоков силы. Её много, очень много – но всё-таки недостаточно для задуманного.
– Хорошо… удалось тебя увидеть… – Лицо Рыси-первой остаётся нечеловечески спокойно, воительница всем телом наваливается на рукояти клинков, вгоняя их глубже, ещё глубже.
– Рыся!
Она начинает задыхаться – зелёное щупальце захлестнулось-таки вокруг её горла.
– Не бойся… – хрипит она. – Не отпущу. Хоть на последок… пригожусь.
– Рыся!..
«Сейчас, некромант». – Чаргос тоже спокоен.
«Сейчас», – соглашается Уккарон.
Следом за Салладорцем в ворота Черной башни пытаются прорваться трое его прислужников. Уцелевшие драконы и Тёмные бросаются следом. Столкновение, сверкают отсвечивающие зелёным клинки, отбрасывающие соратников Разрушителя.
Два существа, жемчужно-белый дракон и иссиня-чёрный его собрат с немалой примесью вепря, застыли над содрогающимся шестигранником. Вот огромный дуотг дотянулся до бросившегося прямо на него Редрона, и ручищи чудовища разрывают Хранителя почти пополам.
Новый выплеск силы, по шестиграннику бегут трещины, но этого мало, слишком мало!
Следующим гибнет Эртан, оторвав, правда, крыло у летучего слуги Салладорца. Далеко в Эвиале, на поверхности истерзанного мира, до самых небес взмывает огненный гриб, взрыв размётывает древние горы, играючи ломая своды самых глубоких пещер, в крошки разнося неподвластный самому времени камень. Мало. Мало. Мало! «Сейчас будет ещё, Кэр».
– Я держу, – хрипит Рысь-первая. – Про меня не думай, одан. Убей их всех!
Жемчужная драконица в отчаянии запрокинула голову, раскачивается из стороны в сторону. Ничего не сделать, ничего! Даже не повернуться, не окатить врагов пламенем!..
– Ничего… – слышится последнее слово Рыси. И тут сверху доносится новый звук – высокий, отчаянный, режущий вопль, от которого трясутся стены Чёрной башни и обрушиваются плиты внутренней об лицовки.
Кричит Спаситель, и это первый звук, услышанный от Него миром.

* * *

Клара Хюммель и валькирия Раина. Дракон Сфайрат. Эфесы Иммельсторна и Драгнира в руках. И – ветер, ветер в лицо, напоённый дымом и паром, несущий облака пепла и пыли, словно и не океан раскинулся вокруг, а мёртвая пустыня, и не просто пустыня, возникшая волею природных сил, а след прокатившейся по миру злобной, истребительной магии.
Внизу умирали орки капитана Уртханга, и помочь им было некому, кроме одной лишь Эйтери, Сотворяющей народа гномов. Кицум покинул отряд, обернувшись золотым драконом, Тави канула в пропасть, увлекая за собой Игнациуса, Ниакрис тяжело ранена, её отец убит Архимагом…
Ах да. Ещё преподобный отец Этлау, занятый малопонятными манипуляциями с крошечным детским черепом, столь драгоценным для мессира Архимага.
– Выше, дракон, выше!
Спаситель оказался под ними. Он не обращает внимания на дерзкую троицу – что она Ему? Последние, Им самим установленные преграды пали, Западная Тьма устремилась на восток… кстати, вот она уже и видна.
Существо, принявшее человеческий облик, ступило на истерзанные драконьим пламенем камни опрокинутой пирамиды, и от края до края Эвиала вновь прокатился глухой подземный гром. Клара болезненно сморщилась – рвались незримые магические струны, удерживавшие мир на его месте в Упорядоченном.
Всё сильнее парило море, серые клубы мчались со всех сторон к Спасителю и втягивались, исчезая, Ему под плащ. Орды мертвецов, наступавшие на орков Уртханга от верхнего края опрокинутой пирамиды, натолкнулись наконец на стену щитов и копий, отшатнулись, потому что перед воителями Волчьих островов мигом возник сплошной завал изрубленного человеческого мяса. Именно «мяса», словно в лавке – топоры и мечи не знали ни отдыха, ни промаха.
Но бесстрашные бойцы Рейервена тоже погибали. То тут, то там неудачливый орк падал, опрокинутый вцепившимися в него мёртвыми руками, мигом исчезая под навалившейся массой неупокоенных.
– Сейчас, госпожа Клара, – донёсся вдруг спокойный голос инквизитора, словно тот сидел на спине дракона рядом с чародейкой. – Ещё немного. Спасибо некроманту Неясыти, сиречь Кэру Лаэде, научил… пусть даже не своей волей.
– Я вижу надлом. – Раина напряжённо вглядывалась в неподвижно застывшую фигуру Спасителя. – А ты, кирия Клара?
– Кровь? На левом боку?
– Да. Кто-то сумел достать Его. Значит, сможем и мы.
– Сейчас, госпожа Клара! – резко выкрикнул Этлау, и дракон, сложив крылья, коршуном ринулся на цель.
Спаситель соизволил повернуться, медленно поднять взгляд. Клару едва не сорвало со спины Сфайрата, она удержалась лишь благодаря валькирии, замершей с поднятым копьём, словно изваяние – свободной рукою Раина подхватила шатнувшуюся чародейку.
Засвистело, загудело в ушах – дракон набрал скорость, словно намереваясь грудью смести и раздавить неподвижную фигурку, кажущуюся отсюда такой беззащитной и хрупкой.
Спаситель улыбнулся. Поднял руку – и воздух перед несущимся драконом словно бы исчез, крыльям стало не на что опереться, Сфайрат беспомощно закувыркался и…
Замерший в горделивой позе великий судия, принимающий последние вздохи мира, вдруг оторопело уронил грозно вытянутую длань. Отчаянно бьющий крыльями дракон успел выровняться в считаных саженях от острых обломков им же разнесённой пирамиды.
Что-то творилось сейчас в каземате, где преподобный отец Этлау сидел на корточках перед тщательно вычерченной магической фигурой.

* * *

– Всё, гнома. – Инквизитор невозмутимо подвинул маленький череп на одному ему видимый волос, добиваясь идеального, со своей точки зрения, положения. – Сейчас, думаю, хватит.
– Чего хватит, монах? – Эйтери держала на коленях голову неподвижной Ниакрис, голос маленькой чародейки звучал еле слышно.
– Силы, – спокойно отозвался преподобный. – Орки – хорошие воины, хорошо умирают. Не чувствуешь?..
По круглому лицу гномы катились быстрые слёзы, она их не утирала.
– О чём ты?..
– Вот об этом. – Этлау протянул руку, закатал левый рукав рясы. Вздохнул.
– Так не хочется… – пожаловался он. – Так всё… интересно. И страшно. Раньше я точно знал, куда уйду после смерти, гнома. А теперь – один туман. И оттого я ужасно боюсь. Праздную труса. Что, если правы ересиархи, и там – вообще ничего? Просто пустота, даже не тьма?..
– Ты уверен, – сглотнула слёзы гнома, – что сейчас самое время говорить об этом?
– Угу, – вздохнул инквизитор. Подобрал валявшийся на полу нож, потерянный в суете кем-то из орков, и провёл остриём по запястью.
Несколько капель крови упали прямо на желтоватую кость черепа, и он немедленно задымился. Этлау опустился на колени, запрокинул голову, дико закричал – его левая рука сама собою метнулась к середине магической фигуры, прирастая к черепу и щедро поливая его кровью.
Ноги инквизитора скребли по полу, смазывая им же заботливо вычерченные линии, – но маленький череп горел синим бездымным пламенем, и гноме показалось, что стены каземата начинают растворяться, а единственной реальностью остаётся окровавленная голова Ниакрис у неё на коленях.

* * *

Спаситель замер, согнувшись, словно человек, получивший жестокий удар в живот, выбивший дыхание. Покорные Его воле мёртвые остановились, орки внизу получили минутную передышку. Сфайрат, заревев от натуги, последний раз взмахнул крыльями, очутившись подле сгорбившегося… бога? Сущности? Силы? – столько слов и ни одно не подходит.
Клара не помнила, как очутилась на острых камнях, рядом со скрюченной фигурой самого могущественного существа в Упорядоченном. Спаситель не защищался, он только и успел, что с немым укором взглянуть на чародейку.
Алмазный и Деревянный Мечи вдруг сделались неожиданно тяжёлыми, словно на каждом висело по целому миру.
Клара замахивается. Она не думает, на что – или на кого – поднимает руку.
Иммельсторн вонзается в бок Спасителю, там, где краснеет кровяное пятно, Драгнир соскальзывает, словно по надетой кирасе, разрывая Его одежды, и только вторым ударом Клара вгоняет Алмазный Меч рядом с его деревянным собратом.
Спаситель выгибается дугой и кричит, кричит так; что дрожат небеса и океанские глубины. Это крик существа, никогда ещё не знавшего настоящих поражений, существа, вечно планировавшего даже собственные муки, – но причинял Он их себе, считай, сам – а тут на Него впервые посягнули с оружием.
«Но если бы не надлом, не та жертва – моё оружие ничего бы не сделало Ему», – мелькнуло у Клары.
Спаситель падает на колени, продолжая кричать, и неподвижно застывшая чародейка видит, как дыбом встают сразу три стороны горизонта. Только три, потому что с четвёртой сплошным валом катится чёрная волна, закрывая уже полнеба.
Зачем мы сражаемся, для чего, почему? – спасения уже нет. Оттолкнув Клару, замахнулась копьём Раина.
– И не таких, как ты, видывала, – прошипела валькирия перед ударом. Древко разлетелось облаком щепы. Крик оборвался.

* * *

С Эвиалом творилось что-то непредставимое. Отряды Гелерры, Арриса и Арбаза покрыли бы расстояние «от небес до земли» в считаные мгновения, тем более если их возглавляет сам Отец Дружин.
Нет, теперь всё не так. Сгустился воздух, истончилась сила, так, что многие едва удерживались от стремительного и беспорядочного падения. Или идти медленно, или падать, но быстро, – как заметил Арбаз.
Гелерра видела, как на западе мира поднимается чёрная стена, как она начинает разбег, поглощая всё перед собой – живое и неживое.
Слейпнир дико заржал, вокруг ног жеребца заметалось пламя – и он стал двигаться чуть быстрее, но лишь чуть.
Куда мы? Зачем мы? Что нам тут делать? – успела подумать гарпия за миг до того, как заметила фигурку Спасителя.
Отец Дружин вёл три объединённых полка прямо на Него.

* * *

Гелерра никогда ещё не оказывалась в таких переделках. Вокруг соратников Хедина рушился целый мир, а они ничего не могли сделать. Познавший Тьму учил их сражаться, а не строить, разрушать, а не сохранять. Возможно, гномы Арбаза… но и они давно променяли вековые умения Подгорного Племени на меткость и убойную силу своих начищенных бомбард.
Да, они прорвались сюда – но что смогут сделать? Мир разваливается, надо отступать – иначе сам великий учитель не сможет их вытащить!
– Всем стой! – вдруг гаркнул Отец Дружин, заставляя замереть Слейпнира. На лице его угасала тень огромного удивления, словно он столкнулся с чем-то совершенно невозможным. – Здесь я один справлюсь. А вам всем вниз, вниз, вниз! Круг составьте, скорее, не мешкайте!
– Куда именно «вниз», Хрофт? – с почти что от чаянием выкрикнула адата. – В пропасть? Но зачем?..
– Главный бой сейчас там, – наспех бросил хозяин Слейпнира. – И я чувствую вход. А за ним – о, за ним те, о ком я ничего не слыхивал уже много веков. Вот уж неожиданная встреча! Вскрыл кто-то их берлогу, потянуло застарелой вонью… не принюхивайся, такое только я и почувствую, ну, кроме Хедина и Ракота, конечно же.
– Кто ж они таковские? – безо всякого почтения врубил Арбаз.
– Брандей. – Единственный глаз Отца Дружин гневно сверкал. – Последнее брандейское поколение. Познавший Тьму с братом разгромили их твердыню, но самих слуг Хаоса так просто не уничтожишь. Пошёл бы сам с вами, да вот он, – кивок на Спасителя, – не дает. Но поспешу следом, как только смогу. А вы, как окажетесь там, внизу, помните – вам лишь бы помешать им уйти бесследно, не дать забиться в новую нору. Эту мы ведь так и не смогли бы найти, если бы не стечение обстоятельств.
Он торопился, частил, почти захлебываясь словами, совсем не похожий сейчас на себя. Хрофту предстояло гнать полки Гелерры, Арриса и Арбаза почти что на убой, в полную неизвестность – однако знал он и то, что вскрывшийся гнойник необходимо выжечь каленым железом.
– Составьте круг! – повторил он. – Я не знаю, как брандейцы оказались здесь, не знаю, в каких они сейчас обликах и на что способны. Всё это вам придётся узнать в бою. Да пребудет с вами удача!
Гелерра не рассуждала и не мешкала.
– В круг! В круг, скорее!
Руки смыкаются со щупальцами и лапами. Морматы в одном строю с эльфами, людьми, гномами, радужными змеями и им подобными.
С миром творится нечто ужасное, судороги пробегают по самым глубоким корням, он словно судно, гонимое жестоким штормом. Гелерра вдруг понимает, что Эвиал действительно вот-вот сорвётся с предначертанного пути и его понесёт – куда? Не в пасть ли Неназываемому?
И силы мало. Только составив древнее, как сама магия, «кольцо», тысячи учеников Хедина могут хоть чем-то помочь Старому Хрофту, оказаться там, где, по его мысли, он сейчас нужнее.
Холодная молния пронзает ладонь крылатой деве, та едва не разрывает круга – нельзя, нельзя, надо держаться!
Слейпнир срывается с места. И мчится, и мчится вниз – туда, где друг против друга застыли фигуры Спасителя с вонзёнными в бок полыхающими клинками и какой-то воительницы со щитом.
Отец Дружин мчался прямо туда, на скаку обнажив знаменитый Золотой Меч.

* * *

Вокруг сгрудившихся Подмастерьев Хедина стремительно разламывалось сущее. Заклятье кольца могущественно, оно швырнуло их вниз, прямо в разверстую, источающую дым пасть опрокинутой пирамиды. Арбаз хохотал, беззвучно разевая рот, эльфы совершенно одинаково морщились, а она, Гелерра, не знала, что и подумать.
Брандейцы! Здесь, в Эвиале – на дне этой проклятой пропасти, что ли? Откуда они здесь взялись? Это их работа – укрепления на острове? И как с ними сражаться, где уязвимое место? Штурм Брандея обошёлся Учителю очень недёшево, что смогут сделать они, его верные ученики?
…Полёт сквозь исполинский колодец, режущий лица ветер. Дым и тьма, становящиеся всё гуще.
А потом, в один неразличимый момент, открытое пространство становится узким тоннелем. Швырнувшая отряд вперёд сила истаивает, оставляя учеников Хедина и Ракота одних в давящем мраке.
– Адата! – рычит где-то позади неё Арбаз. – Пусти нас вперёд. Зря, что ли, бомбарды волокли?
– Резонно, – кивает полузадушенный Ульвейн. – Если только твои сородичи, Арбаз, по головам пройдут.
– По головам не по головам, но пройдём, коли надо!
Гелерра не отвечает, она вслушивается – темнота звенит туго натянутыми струнами, и чутьё крылатой девы не может обмануть – враг там, впереди. Растерянный, сбитый с толку, но всё равно враг.
В узком, словно драконья кишка, тоннеле сгрудились сотни и сотни воинов. Тут не до правильных боевых порядков.
…Тоннель вывел на свет, как и положено. На яркий, режущий белый свет, в пустое белое же пространство, где никого и ничего, только твёрдое под ногами да привычная земная тяга. И ещё – ощущение врага.
Гномы Арбаза сноровисто разбегались в стороны от тоннеля, становились на одно колено, прикладываясь к бомбардам. Занимали позиции лучники и мечники, медленно воспаряли над готовыми к бою шеренгами морматы.
В белёсой мути впереди что-то движется, перетекает, переливается…
Никто пока не атакует хединских подмастерьев, и адата Гелерра знает, почему – брандейцы (если это они), что есть сил пытаются заткнуть сейчас огромную брешь, сквозь которую из их цитадели стремительно утекает сила, словно вода, прорвавшая дамбу. Они, враги, и близко, и далеко. Тут, в их логове, многое из привычного не существует. Но Гелерра уверена – брандейцев можно достать и здесь.
– Арбаз! Пали!
– Во что палить-то? – огрызается гном.
– Не задавай лишних вопросов! Просто пали вперёд, прямо перед собой!
Арбаз что-то недовольно бурчит, но в голосе крылатой девы сейчас такая уверенность, что спорить он не решается. А Гелерра чувствует и кое-что ещё. Нечто, заключённое в… наверное, в клетку, хотя клетка эта незрима. И слышит едва уловимый шёпот: Начинайте. Они рядом.
…Бомбарды с рёвом и грохотом выплёвывают пламя, и белая муть разлетается, пронзённая во множестве мест огненными шарами.
За ней – смутные тени, метания и кружения, змеиный шёпот, ползучие голоса, исполненные злобы; за огненными ядрами гномьих бомбард следуют эльфийские стрелы, а затем в бой бросаются мечники. Привычное дело.

* * *

Рыцари Ордена Прекрасной Дамы спускались всё ниже и ниже – бесконечной лестницей, уводившей куда-то в иномировую глубь. Мрак надвинулся, поглотил всё, способное дать пищу взгляду. Лишь твёрдые ступени под сапогами да дыхание товарищей.
Лишь это да неколебимая, словно сталь обнажённых мечей, уверенность в том, что Орден – в полушаге от цели.
Ниоткуда не доносится ни звука, ни шороха. Рыцари одни в великом переходе, тоннеле, соединившем реальности. Молодой воин с игрушечным тигром на плече не отстаёт от товарищей. Как и все, он чувствует приближение черты, за которой – верит он – начнётся всё совсем-совсем другое. Что именно – он не знает, да и не пытается сейчас понять: ослепительная сказка явит сама себя, нет нужды слабому разуму пытаться предугадать непредставимое.
Шагавший, как и положено, первым, командор Ордена внезапно споткнулся, едва удержавшись на ногах. Что там, что такое?..
Черта. Граница. Великий предел, прочерченный чёрным по чёрному, мраком по мраку и тьмою по тьме. Граница, отделяющая созданное от разрушаемого. Граница того, что пришло строить, и того, что явилось просто пожирать.
Доас ощутил миг перехода, словно разом очутившись и в ледяной воде, и в кипятке. Его одновременно потянуло во все стороны, и толкая в спину, и упираясь в грудь. Сочленения доспехов застонали, словно под тяжким гнётом; молодому рыцарю пришлось навалиться плечом на незримую преграду, чтобы сделать хотя бы шаг.
Пробились, кстати, не все. Почти половина рыцарей так и осталась беспомощно топтаться перед невидимым барьером, иные пытались рубить его мечами, напирать на него щитами – бесполезно.
– Прошли лишь лучшие! – объявил Командор. – Лучшие из лучших, чистейшие из чистых!
Чья-то рука словно задёргивает занавес – и вот оставшихся позади товарищей уже не видно. Пробившиеся убыстряют шаг, и Доасу кажется – их сейчас не остановят никакие армии.
Лестницы, лестницы, лестницы. Когда же вы наконец…
Свет. Со всех сторон, словно внесли множество солнечно-ярких факелов. Исчезает земная тяга, и Доас чувствует себя свободно парящим, точно на могучих ветрах.
Это оно и есть? – успевает спросить себя он. Блистающая сказка? Конечный абсолют? Свет, полёт – и больше ничего? И где все, почему я один в этом страшно-белом, слепящем свете?
Мне показалось или тигр на моём плече шевельнулся?
Я лишаюсь рассудка? Может, я просто валяюсь на ступенях чёрной лестницы и все это мне лишь пригрезилось?
В разлитом вокруг свете начинает угадываться некая точка, более яркая, чем окружающий фон. Она ярка настолько, что смотреть в том направлении совершенно невозможно, и рыцарь отворачивается, только теперь поняв, что его плавно несёт именно в том направлении.
Свет стал блекнуть, в сплошном сиянии теперь можно было различить детали – ими оказались так же беспомощно дрейфующие, как и сам Доас, его товарищи по Ордену. Только… почему никто из них не шевелится? Так плавают всплывшие утопленники – раскинув руки и ноги. Щиты и мечи – выпущены, медленно кружат возле недвижимых хозяев. Но если они все погибли – почему же я ещё жив?
Стой, а кто это впереди? Командор? Он – он шевелится!
Старый рыцарь развернулся лицом к Доасу. Их разделяло, наверное, два десятка саженей, но голос командора молодой рыцарь услыхал так, словно тот шептал ему прямо в ухо:
– Мы остались вдвоём. Прошли второй барьер.
– Мы… верили? – Доас с трудом разлепил губы. Больше ничего не приходило на ум. – Другие… сомневались?
– Не знаю. Но я тоже… чувствую, что недолго… задыхаюсь… – Командор попытался вскинуть обе руки к горлу, словно стараясь разорвать невидимые путы. – Высасывает… выпивает… но ты… держись…
Он захрипел. Дёрнулся, словно кукла на верёвочке, и бессильно обмяк. Брошенные меч и щит, подобно оружию других рыцарей, мрачно и торжественно по плыли вокруг почившего хозяина.
Ты один, Доас. Один в море яркого света. Что тебе осталось, рыцарь Прекрасной Дамы, лучший из лучших, если верить предсмертным словам командора? Почему тебя до сих пор щадят? Здешним заправилам ведь не нужно никакое оружие, чтобы отнимать жизни. В своей твердыне они – всесильны.
Рыцарь не оглядывался. Он впервые постарался взглянуть на слепящий свет прямо, не пряча глаз – резануло, словно саблей, навернулись слёзы; тело пыталось защищаться от враз поглупевшего разума.
Он не отвернулся и не сморгнул. Его несло всё дальше и дальше, и вот среди жуткого безмолвия ему почудился первый звук. Потом – ещё и ещё; где-то совсем рядом зажужжали голоса, и, хотя Доас не понимал слов, злобу, ужас и растерянность он уловил безошибочно, не сомневаясь.
Он пробился сквозь барьеры. Один-единственный из всего Ордена. И теперь хозяева этого места не знали, что с ним делать. Он выпал из-под их власти.
Почему, отчего? – невольно молодой рыцарь вспоминал легенды Ордена, его сказочной основательницы, бывшей в ученицах самой Прекрасной Дамы. Да, конечно, записано было, что «дойдёт только один», но позднейшие толкователи считали это обычным сказочным преувеличением. А оказалось…
Да, он, последний, любит Прекрасную Даму. Её не стало – и на земле, в разных мирах, воцарились беззаконие и злодейство. Убийство слабого сильным. Насилие над женщинами и детьми – пальцы в железной перчатке коснулись игрушечного тигра. Он, Доас, пришёл в Орден не ради знаний или боевого умения, не с желанием ощутить себя частью грозной и могущественной дружины. Он пришёл, потому что видел сны о Прекрасной Даме, потому что Её голос чудился ему везде и всюду; и чудаковатого паренька в свой черёд нашли те братья-рыцари, чей обет велел им странствовать под множеством солнц, отыскивая тех, на ком Прекрасная Дама, даже пленённая и скованная, смогла поставить свою печать.
Доас ушёл за рыцарями и не пожалел ни мгновения.
А сейчас – что же, он и впрямь – лучший? И на нём – защитные чары той самой основательницы, обещавшей, что в решающий миг верный рыцарь получит помощь?
А голоса всё громче, всё настойчивее. В белом море вокруг Доаса начинают проявляться фигуры, уродливые и гротескные, словно кто-то задался целью высмеять все пороки человечества. Под ногами появляется твердь, мелькают высокие стрельчатые окна, за ними – море и облака над ним, но каким-то образом Доас знает, что это всё – обман. Он видит круглый стол, успевает заметить даже инкрустацию, но тут тени преграждают ему дорогу.
Шипение и свист, словно он угодил в гнездо рассерженных змей. Ему пытаются заступить дорогу, и в дело вступает меч рыцаря. Клинок рубит сгустившиеся тени, они отлетают с жалобными стонами; а впереди – сердце, средоточие света, куда он рвался с такой неистовой силою; в последний раз мелькают раскрашенные декорации богатых покоев, магические атрибуты, наспех брошенные расшитые плащи – перед Доасом оказывается клетка, грубые стальные прутья, замкнутые тяжёлым засовом. Конечно же, думает рыцарь, это всего лишь аллегория. Нет здесь, в мире заклятий, никаких решёток и засовов. Это лишь чудится, зрение тщится помочь представить непредставимое.
Что в самой клетке – Доас не видит. Он лишь знает, что надо сделать.
…Где отказывают глаза, на выручку приходит сердце. Цель всего Ордена – там, за уродливыми прутьями. Красота. Идеал. Невыразимый, поскольку он – идеал, а следовательно, и видеть его Доасу нет необходимости.
Он видит пару драконов, чёрного и белого, застывших над неким шестигранником, артефактом, одним из замков, запирающих клетку. Видит, как они возносят когтистые лапы и вместе, дружно обрушивают их вниз. Разрыв! И нахлынувшее чувство великого освобождения.
Рыцарь с игрушечным тигром на плече размахивается. Его клинок вспыхивает в воздухе, распадаясь чёрным пеплом, но последняя огневеющая нить, поддерживаемая, казалось, кровью самого сердца, играючи и беззвучно перерубает прутья темницы.
И последнее, что видит Доас, – прекрасный феникс, с гортанно-ликующим криком расправляющий крылья. А потом накатывается всё сметающая чёрная волна, швыряет, мнёт и крутит – пусть, рыцарь не сопротивляется. Он закрывает глаза с блаженной улыбкой – перед ним до сих пор и навечно воспаряющий к незримым небесам феникс, символ возрождения.

* * *

Кричит Спаситель, и Его крик проникает, кажется, во все поры Эвиала, доходит до самого сердца обречённого мира. Он колеблет всё и вся, так что трещины, коими покрылся заветный шестигранник, становятся ещё шире. Сердце Чёрной башни дрожит, но ещё не сдаётся, есть силы, пытающиеся собрать его обратно, зарастить разломы и заполнить их. «Прощай, некромант. Прощай и победи за нас!» Голос Уккарона тает. Оставшиеся Тёмные обступают троих защитников Салладорца и больше не пытаются оборонить себя. Аххи, Зенда, Уккарон, Шаадан – бросаются все вместе, подминая великана, дуотта и крылатую тварь. Та, тяжко раненная погибшим Эртаном, валится первой, судорожно дёргаясь и разбрызгивая во все стороны зелёную слизь.
Вместе, дочка!
Ломаются о камень ударившие когти – и чёрный шестигранник распадается в мелкую пыль..
Я знаю, что всё сделал правильно. Я намертво связал себя и свою кровь с сердцем Чёрной башни, а она, в свою очередь, намертво связана с сердцем самой Сущности, может, и сама является им.
Разбей сердце, гласит закон войны. Разбей и стань им сам.
Драконы, Тёмные, дуотт и великан – всё смешивается на пороге Чёрной башни. А сама она вдруг начинает расти, подниматься и расширяться с лёгким шелестом, точно из ножен выходит отлично смазанный клинок.
«Ты успел, Кэр Лаэда! – Торжествующий, несмотря на боль и предсмертную муку, голос Чаргоса. – Сохрани… мою… внучку…»
Последний из Хранителей вцепляется в глотку шестирукому великану и опрокидывается вместе с ним.
Некромант чувствует, как в жилы словно втекает жидкий огонь, расплавленное железо бойко свершает круг, гонимое мощно бьющимся сердцем..
– Ты… смог… – произносит Рысь-первая. Глаза её закрываются, губы напоследок успевают сложиться в улыбку.
Последним усилием она вонзает клинки до самых эфесов.
Шестигранник раздроблен, Аэсоннэ бросается к Салладорцу, одним движением вспарывает опутавшие Рысь-первую щупальца – и тело великого Тёмного мага вихрем вышвыривает за распахнутые ворота Башни, рвёт в клочья налетевшей бурей; а сама Башня, всё расширяясь и расширяясь, достигает устья опрокинутой пирамиды. Желтоватый камень сталкивается с чёрной бронёй, и весёлые солнечные брызги так и хлещут в разные стороны.
Магия свободна, магия течёт без руля и без ветрил – погибли драконы-Хранители, погибли их враги – прислужники Салладорца, ничто больше не управляет потоками сил, они словно воды, прорвавшие запруду – натворят великих бед, если не найдётся отводной путь. Такой путь есть.
Чёрная башня растёт, чешуя её боков дробит казематы опрокинутой пирамиды с той же лёгкостью, как ребёнок рушит им же возведённый песочный замок.
Звенит туго натянутая струна, на другом её конце – горящая сосновая ветка в руках туманной фигуры.
Все барьеры сметены, и Разрушитель исполняет свой долг – открыв ворота Западной Тьме, он ценой собственной крови превращает её сейчас в строительный материал для исполинского конуса.
Нет никого, лишь тело Рыси-первой на полу, лишь плачущая над ней Аэсоннэ, сейчас – человек; да тяжело повалившийся на пол Разрушитель. Бока вздымаются и опускаются, из пасти с трудом вырывается хриплое дыхание.
Он знает, куда направить удар. Он слышит зов и видит путь. Он разрушает обречённое.

* * *

Клара и Раина застыли подле неподвижного Спасителя. Мечи тонко звенели, воткнутые в тело, словно в древесный ствол. Но что Ему какое-то там оружие, пусть и трижды магическое? Что Ему телесные раны?
Растерянность и пустота. Мир сворачивается, завеса тьмы прибли…
– Кирия Клара!
Нет, Западная Тьма уже не мчится на восток сметающей всё лавиной. Чёрная стена замерла, дрожа и заметно опадая. А из глубины опрокинутой пирамиды доносится гром, становится оглушительным, рвущим слух, непереносимым. Что творится там – невозможно даже представить.
А Спаситель медленно выпрямляется, по Алмазному и Деревянному Мечам прокатывается последняя дрожь, и вонзённые в Его плоть клинки вспыхивают. Клара размахивается рубиновой шпагой – просто чтобы не погибать, уронив руки и сдавшись.
Раина отталкивает свою кирию, нагибается, выдернув нож-засапожник.
– Уходи, Клара! Моё время вышло.
– Дура! – срывается и чародейка. – Куда уходить?!
«Куда угодно!» – слышит она голос Сфайрата. В следующий миг когтистая лапа дракона обхватывает волшебницу и безо всяких церемоний закидывает на чешуйчатую спину. «Я, быть может, смогу вынести – одн…»
Клара кричит и рвётся, как она может жить, бросив подругу там, перед разъярённым ликом непобедимого врага, но дракону нет дела до обезумевшей чародейки. Он мчится вверх, навстречу рушащемуся небу, и последнее, что слышит Клара, – спокойный голос оставшейся внизу Раины:
– Спасибо тебе, дракон. Ты всё сделал правильно.

* * *

Что случилось потом, Гелерра не очень поняла.
Уродливые тени потянули навстречу подмастерьям Хедина длинные многосуставчатые руки. Огнешары рвали их и ломали, отбрасывали назад, стрелы пронзали навылет полупрозрачные тела, и было видно, что, даже бесплотные, враги уязвимы.
Они налетели, взмахи крыльев-плащей обернулись режущими клинками; удушье, боль, рвущая лёгкие: соратники Гелерры падали, разрубленные пополам, а другие, кого накрывали серые шлейфы летучих теней, бросали оружие и корчились, разрывая собственное горло.
Но строй подмастерьев Познавшего Тьму не дрогнул, не развалился: морматы вцеплялись щупальцами в парящих призраков и, о чудо! – сугубо вещественные, эти щупальца держали бесплотные тени немногим хуже, чем существ из плоти и крови. Ответные взмахи рубили летучих спрутов, но и сами призраки становились добычей мечников, собратьев крылатой девы. Битва разгоралась, и Гелерра кинулась в самую гущу. Однако…
Только что совсем рядом маячили зловещие тени, только что среди них рвались гномьи огненные шары – но вот пронеслось нечто, словно незримая волна, подхватившая врага и поволокшая прочь. Укрывище неведомых противников стремительно заполняла пустота – именно пустота, из пределов Межреальности, открывалась дорога из Эвиала на свободу; этим путём и устремились крылатая дева с соратниками. Что они сделали, чего добились? Кому открыли путь?..
Об этом она подумает после. А пока – прочь, прочь отсюда! Здесь недоброе место, куда хуже любого логова или даже того замка, куда враги пытались заманить Учителя и его, брата.
Здесь не было стен и башен, бастионов и подземелий, лишь яркий слепящий свет да скользящие в нём невесомые тени – но отчего-то Гелерру терзал постыдный, как она считала, ужас – нелепый и необъяснимый.
Гнойник, уродливая рана в теле Упорядоченного. Наверное, так мог выглядеть… Хаос. Эвиал оставался позади.

* * *

Разрушитель, запертый внутри возносящейся вверх Чёрной башни, видит сейчас весь Эвиал. Видит исполинские массы мрака, вливающиеся в стены его творения, чувствует, что Сущность становится частью Башни, остриём стремительно выковываемого копья.
Но океан первородного мрака, одеяния Западной Тьмы, надо не только встраивать в стены Башни – их требуется чем-то крепить. Средств не так много – или чужая кровь, или собственная. Но тогда вместе с собственной жизнью, даже если это жизнь Разрушителя.
Он лежит громадным телом на раздробленном ключе, отпершим ему Чёрную башню, и чувствует, как множество острых осколков, поднимаясь сами собой, впиваются в него, легко пронзая внушительную, достойную любого дракона, броню. Теплые струйки бегут по животу и груди, слегка кружится голова, но боли словно бы и нет.
– Папа, – тихонько произносит Аэсоннэ, прижимаясь к его неровно, затруднённо вздымающемуся боку. Она уже не плачет, она понимает, что значит кровь, текущая из-под такого грозного на вид тела.
– Ничего, дочка. – У Разрушителя ещё получается произносить слова человеческим голосом. – Ничего… зато Эвиал мы оставим чистым.
Вся сила и мощь, таившиеся в Западной Тьме, сейчас высвобождены. Исполинское чёрное копьё вздымается всё выше и выше, дробя острым наконечником ничтожные каменные кубики, возведённые охваченными гордыней глупцами для других глупцов, жадных до дармовой силы.
Я вырву из мира эту заразу. Вытащу её прочь, на свалку, в поганые канавы, сожгу в звёздах – найду, что сделать. Только бы дотянуть. Только б дожить…
– Остался свободный Кристалл, – всхлипывая, шепчет драконица. – Кристалл Сфайрата. Он… теперь вне Эвиала.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. – Она слабо пытается улыбнуться. – Я же дракон. Дракон, не имевший, что хранить. Пустоту и незащищённость Кристалла я чувствую сразу.
– И что?
– В нём – огромная сила, папа. Потому что он – последний, вся сошедшая с ума магия Эвиала сейчас вливается в него, в него одного. Мы сможем это использовать – когда не останется иного выхода.
– Спасибо, дочка. А теперь…
– Фесс. – Спокойный знакомый голос. Из плавающего перед закрытыми глазами тумана выступает Император: – Давно не виделись, старый друг.
Рядом с правителем Мельина возникает ещё один воин, огромного роста, широкоплечий, в чёрных доспехах. В руках у Императора – горящая сосновая ветвь.
– Приходи, – говорит Император. – Я укажу путь. Правь на мой огонь.
Вдоль незримой, но трепещущей струны, вдребезги разнося подземные бастионы и казематы, движется чёрное остриё. Разрушитель знает, что поверхность близка – а там те, кого он не хочет убивать.
Мысли и желания – просты, отчётливы и коротки. Разрушитель вновь видит себя человеком, стоящим подле огнистой трещины, за плечами развевается плащ, чьи полы тянутся до самого горизонта. Император стоит на другом краю трещины, пламя обвивает его ноги, языки поднимаются – однако он остаётся спокоен, и Разрушителя пронзает острая боль потери: правитель Мельина тоже… как Рысь-первая, как драконы, как Тёмная Шестёрка…
Император протягивает руку. Бессильное пламя яростно шипит; Разрушитель, в свою очередь, делает шаг навстречу. Две ладони встречаются над огненной бездной, и разъять это рукопожатие не под силу уже никому.

* * *

– Я так и не собрал стихиалий, – угрюмо бросил Трогвар с порога Храма Океанов. – Не слушают, ничего не понимают, разбегаются.
– Спаситель. – Наллика сидела, закрыв лицо руками, в самом дальнем углу. – Ничего странного.
– Ты знала, что так будет?
– Что явится Спаситель? Нет. – Наллика попрежнему не смотрела в глаза крылатому воину.
– Нет. Что стихийные существа выйдут из повиновения, когда Он уже оказался здесь!
– Догадывалась. – Дева Лесов резко выпрямилась: – Трогвар, что ты хочешь от меня?
– Исполнения слова. – Крылатый Пес даже не счел нужным скрывать свою ярость.
– То есть чтобы мы с тобой вдвоем отправились бы на Утонувший Краб? Перестань. Мы ничего бы там не сделали.
– А что сделаем здесь? – Трогвар с трудом сдерживался.
– Спасем то, что можем спасти. – Наллика наконец приподняла голову, слегка повела рукой, точно от страняя невидимую завесу; по Храму прокатился густой гул. Ожил Колокол Моря, посылая весть, что разнесётся от края и до края Эвиала.
– Будем спасать, – твёрдо повторила Наллика. – Великий Хедин знал, что этот день придёт, что в некий час мы неизбежно столкнёмся со Спасителем. Познавший Тьму был прав, как всегда.
– А Сильвия?! Мы дали ей слово!
– Она выберется. – Наллика осталась непреклонна. – А вот нам пора браться за дело. Играй, мейели!

* * *

Сильвия ждала долго, бесконечно долго. Она видела схватки и дуэли, видела нескончаемые приступы неупокоенных, раз за разом отбрасываемых отрядом Клары Хюммель и капитана Уртханга. Она видела, как рухнул в бездну мессир архимаг Игнациус, – наверное, перехитрил сам себя. Видела, замерев, как чародейка Долины посягнула на Спасителя, как чёрный дракон закинул Клару себе на спину и свечой устремился в небеса.

* * *

Раина осталась лицом к лицу с выпрямляющимся Спасителем. Валькирия не боялась – весь страх навсегда остался там, на политом кровью подруг Боргильдовом поле. Её копьё разлетелось в щепки, но был ещё небольшой круглый щит на левой руке да широкий нож-засапожник в правой.
Дракон Сфайрат уносит кирию Клару. Пусть. Может, хоть им удастся спастись – подобно тому, как спаслась сама Раина в тот проклятый день столько веков назад.
Тогда спаслась ты. Теперь черёд уходить другим. По меркам чародейки, Клара едва достигла зрелости. Перед ней ещё много-много всего: миров и солнц, друзей и врагов…
А старой как мир валькирии, помнящей победные кличи под сводами древнего Асгарда, пришла пора уходить. Но – не одной.
В глубине опрокинутой пирамиды нарастает яростный рёв, там бесится невиданное чудовище, сокрушая вековой камень с той же лёгкостью, что медведь – валежник. Раина чувствует приближение силы, сделавшейся квинтэссенцией разрушения. Если что-то и может справиться со Спасителем – так лишь это.
А сам Спаситель – вот он, выпрямился; оба Меча пылают в его боку, сам Он дрожит, лицо искажено. Раина чувствует исходящую из погибающих Мечей силу, как она уходит вниз, вбираемая разогнавшимся чудовищем.
Валькирия делает выпад. Спаситель даже не думает защищаться, он просто смотрит на нее налитыми кровью глазами – и Раину отшвыривает, она катится по острым камням, едва удерживаясь на краю полуразрушенной пирамиды. Нет, вставай, вставай!
Она не чувствует ушибов. Поднимается, успевая бросить краткий взгляд в бездну, – оттуда стремительно несётся прямо на нее огромное черное копье, скорее даже стенобитный таран со сходящим на волос остриём. Оттолкнуться как следует, и…

* * *

Храм Океанов дрожал от фундамента до крыши, взбесившиеся волны рвались ко входу стаей бешеных псов. Внутри самого строения плескалась тьма, словно вода в трюме галеры, избиваемой штормом. Воздев руки, Наллика застыла напротив входа; а за её спиной, не умолкая, звучал Колокол Моря, и казалось – его грозные удары отбрасывают рассвирепевшие воды, посягнувшие на собственную Цитадель. У самого порога, скорчившись, свернувшись в комочек, играла эльфийка; дивные глаза плотно зажмурены, пальцы порхают над отверстиями флейты, выводя плавную, льющуюся подобно спокойной реке мелодию. Трогвара видно не было, крылатый воин оставался снаружи, рубя с обеих рук пенные гребни волн, словно головы живым врагам.
Они знали – корни мира не выдержали, Эвиал медленно, но верно поплыл куда-то, увлекаемый незримой рекою, пронзающей и омывающей всё сущее; но знали они также, что из обречённого мира куда-то на внешнюю сторону протянулась исчезающе тонкая ниточка, единственно удерживающая мир на краю великой всепожирающей бездны. И надо сделать всё, чтобы ниточка не оборвалась.
Даже если от Храма Океанов в конце ничего не останется.
Они делали одно дело, Сильвия на Утонувшем Крабе и трое обитателей Храма, поставленные хранить Эвиал от потрясений. Уберечь не удалось; но появилась надежда не отдать его в руки врага без боя.
– Не удержать! – выкрикнул Трогвар, улучив момент между парой накатившихся валов. И впрямь, стройные колонны Храма покрылись паутиной трещин, исполинские массы воды, обрушившиеся подобно таранам, раскололи даже зачарованный камень: твердыня Наллики отдавала сейчас все силы, чтобы удерживающая Эвиал от падения струна не лопнула.
– Держись! Держись! И думать иначе не моги! – раздалось в ответ. Скорчившись, играет флейтистка.
Неподвижная, замерла Наллика, однако любому, даже насквозь невежественному, понятно, какая ноша давит сейчас ей на плечи и какие силы сейчас потребны, чтобы все-таки выстоять, не согнувшись.
Не умолкая, звучит Колокол, густо, тяжко, плотно, словно тяжело раненный зверь. Из углов Храма Океанов выползает темнота, свивается клубками, течет струйками, взбираясь всё выше, точно морские воды, бессильные пока прорваться внутрь, послали вперёд призрачного своего двойника.
И трещины становятся всё глубже, оплетая не только колонны, но и стены, и даже кое-где потолок.
– Ещё немного, Крылатый Пёс. Еще совсем не много. И пусть повезёт Сильвии!

* * *

Он её сейчас прикончит, подумала Сильвия, глядя на замерших друг против друга Спасителя и Раину. Прикончит, и я ничего не смогу сделать.
«Сможешь, Сильвия! Сможешь! Как смогла у Ордоса. Возле Храма Океанов…»
«Хранительница… Наллика… Что тебе, предательница?»
«Я не предавала тебя. Храм Океанов ведёт собственный бой. Прости, но смогла дозваться тебя только сейчас. Ты можешь – накрой их Смертным Ливнем! Ударь всем, что у тебя есть! Только так мы ещё можем выстоять!»
«Мы – это кто?»
«Мы – это Эвиал».
«А меня ты уже стёрла с листа живых, многосовестливая Хранительница?»
Голос Наллики искажён мукой, но слова она выговаривает с преувеличенной отчётливостью, словно боится, что её неправильно расслышат:
«Я всех стёрла с этого листа, девочка. Включая и саму себя. Давай же, не медли! Только ты способна провести черту, чтобы Смертный Ливень накрыл лишь тех, кто достоин его капель!»
«Хватит! – оборвала её Сильвия. – Хватит меня поучать. Сама всё знаю!»
Она выпрямилась во весь рост, потерявшая человеческий облик, высоко подняла заветный фламберг.
Ты один остался у меня, верный друг, отцово наследие. Раина – она была смелой. Хорошим товарищем. Не знаю, на что рассчитывает Наллика, – никому из них, простых смертных, не уйти из обречённого мира. Но черту я проведу. Раз уж так просят.
Волнистое лезвие зачарованного меча крест-накрест чертит небо. Давно протянувшиеся там чёрные нити стремительно сливаются. – А-ах! Словно удар под дых.
Что у тебя осталось, Сильвия? Бросай на стол, делай последнюю ставку. Пусть все, все, все, кого всосала эта пирамида, узнают, что такое Смертный Ливень!
Над воронкой провала соткался круг иссиия-чёрных туч. Набрякли и сорвались вниз первые капли – как под Ордосом, как возле Храма Океанов. Тугой хлыст Смертного Ливня хлестнул по источающим дым руинам, и камень зашипел от боли ожогов.
Сильвия не промахнулась. Косой взмах Ливня прошёл в полушаге от Раины, так, что воительница отшатнулась от шибанувшей в нос кислой вони, но саму её не задело. Зато выпрямившийся Спаситель вмиг оказался покрыт с ног до головы. Капли словно целились в Него, стремясь не оставить ни единого сухого клочка.
– Беги, беги, слышишь?! – загремел чей-то голос с небес.
Надо же, подумала Сильвия. Раину спасают. За ней пришли. Кто-то могущественный вспомнил о ней – и вот, пожалуйста: седобородый всадник на диковинном восьминогом жеребце. Тут как тут. А ты, несчастное чудовище, в очередной раз спасающее всех, кроме себя самой, подыхай. Подыхай, воя от жуткой предсмертной тоски, понимая, что спасения нет, что жизнь Сильвии Нагваль, мечтавшей так высоко подняться, пресекается здесь, пусть и в грандиозной битве сошедшихся в Эвиале сил, но всё равно – пресекается!
…У чудовища вырвался глухой рёв, и Смертный Ливень тотчас сделался ещё злее и гуще. Оплывал, плавясь, камень, от остатков армии зомби в красно-зелёном остались одни воспоминания – потоки разъедающей всё и вся жижи устремились вниз опрокинутой пирамиды, обращая в ничто всё на своём пути. В глубине казематов перевели дух орки Уртханга – они, конечно же, никогда не видели Смертного Ливня, но мигом поняли, что соваться под его струи не стоит.
Тихонько плакала Эйтери, всё укачивая на руках полуживую Ниакрис. Целительница сделала всё, что могла. Осталось только ждать – но не избавления, а смерти.
Чудовищный Ливень смёл и растворил и нахлынувшие орды неупокоенных Спасителя – в конце концов, их тела ещё принадлежали тварному миру Эвиала и подчинялись его законам.
Пылающие Мечи, так и остававшиеся вонзёнными в бок Спасителя, окутались едкими клубами ядовитого пара, но даже Смертному Ливню оказалось не под силу сбить с них огонь.
Да, это был удар, достойный именоваться «последним». Всё, оказавшееся под Ливнем, растворялось и таяло, а Сильвия, раскинув руки, всё гнала и гнала к земле убийственные-струи. Она ждала ответа. Ну же, давай. Покажи себя, Ты, кому поклоняются целые миры! Неужто станешь стоять и терпеть так дальше? Или Тебе нипочём даже мой Ливень?
…А седобородый всадник – вот он, уже совсем рядом с Райной. Протянул к ней руки. Спасает. А вот она…
Валькирия упала на колени – но только на один миг. Потому что превыше старого стыда, превыше собственного бесчестья в тот миг было иное. Битва, которую вела молоденькая, по сравнению с ней, девчонка-чародейка из Мельина, кого Райна и всерьез-то не воспринимала.
На поясе явившегося за ней висел меч. Золотой Меч, добытый уже много после того, как на Боргильдовом поле наступила страшная тишина.
Валькирия совершила небывалое. Она вцепилась в ножны чудесного оружия, повисла на них всей тяжестью, рванула так, что едва не опрокинула Слейпнира; и прежде, чем обезоруженный Отец Дружин успел хотя бы разинуть от удивления рот, бросилась назад, к Спасителю.
Но на этот раз Он уже защищался. На этот раз Его лицо исказилось самой настоящей яростью, такой, что у Раины едва не отнялись ноги.
…Но страх валькирии – он похоронен всё на том же поле, рядом с подругами.
Золотой Меч взлетел и косо рухнул – так, что даже Смертный Ливень в ужасе расступился перед ним.
Спаситель, чьё лицо и тело сейчас покрывали жуткого вида язвы, дымящиеся, словно в каждой тлели угли, встретил Меч голой рукой, пальцами, где в глубине тех же язв стала видна кость.
Удар, вспышка, и Раина катится обратно, прямо под ноги Слейпниру. Жёсткая и сильная рука подхватывает её, втаскивает на спину коню, и волшебный жеребец с диким ржанием устремляется наверх.
– Но там же… там же… – задыхается Раина.
Она хочет сказать, что в казематах пирамиды остались её друзья. Орки, их предводитель, гнома-чародейка и даже инквизитор. Снизу катится чёрный таран, сверху хлещет злой Ливень – простым смертным нет спасения, за ними не прискачут на восьминогих жеребцах – и осекается при одном взгляде на лик спасшего.
Отец Дружин не был таким даже в день Боргильдового разгрома.
– Хедин… Ракот… – вырывается у него. – Не помочь… нет…
Слейпнира нет нужды подгонять. Он изо всех сш мчится вверх, к расколовшемуся, словно весенняя льдина, небу. А Спаситель-то? Спаситель?!
Спаситель провожает Старого Хрофта долгим взглядом. У ног Его медленно истаивают обломки Золотого Меча. На левом предплечье Спасителя – глубокий разруб, однако Он не повержен. И, кажется, нет такой силы, что смогла бы Его одолеть.

* * *

Разрушитель видит и слышит всё, творящееся на поверхности. Смертный Ливень и медленную гибель Мечей в пламени. Отчаяние замкнутых в казематах орков и спокойное самоуничтожение преподобного отца Этлау. В силу обращается всё – в том числе и отдаваемое Мечами. Разрушитель не может думать и рассуждать о «меньшем зле», он сам – меньшее зло. За ним с рёвом и грохотом несётся исполинский чёрный таран, чудовищное копьё, во что обратилась Западная Тьма. Сейчас Разрушителю слышатся отчаянные, хоть и приглушённые вопли – кого-то тащит за собой его башня, кто-то кувыркается в лавине… Кто именно – Разрушителю не так важно. Он многого не узнал, не докопался до многих тайн – что поделать, сейчас он уже не личность. Он – оружие. Брошенный пилум. Пилум, отлично знающий цель. Всё идёт, как и должно.
Грохот, остриё Чёрной башни вздрагивает, и Разрушителя корчит жестокая мука: славно в его собственных внутренностях катается раскалённый стальной шар. Нечто металось сейчас и по самой Башне, сокрушая стену и перегородки, проламывая потолки; удар был настолько силён, что не выдержала даже несокрушимая броня.
И значит, ему, Разрушителю, вновь заполнять прорехи собственной кровью. А её надо беречь, потому что ещё предстоит вырваться из Эвиала – и попасть туда, куда следует.
Лопаются жилы. Что-то кричит Аэсоннэ, но поздно, поздно, дочка, – твой папа уже не человек, он Разрушитель, и обязан пройти дорогу до конца – закончив, как и положено, разрушением самого себя.
Кровь смешивается с тьмой, прорехи затягиваются, но недостаточно быстро, и по исполинскому чёрному острию начинает ползти трещина.
– Папа! Кристалл!
Ну конечно, дочка. Кристалл, и так почти лопающийся.
Спасибо за дар, Сфайрат. Это потребует от меня почти всей крови, без остатка, потому что чистой Силой такую пробоину не зарастить. Но как же Пик Судеб? Гномы?!
Нет, Разрушитель, ты знаешь, что обратной дороги нет. Незачем держать «последнее». Копьё долетит, обязательно долетит.
…Он знает, что сейчас в опустевшей пещере Кристалл Сфайрата в последний раз вспыхивает яростным пламенем. Оно перебрасывается сквозь пространство, оживая прямо тут, в мрачных залах Чёрной башни, шипит и разбрасывает искры, вцепившись в пролитую кровь Кэра Лаэды.
Броня стягивается, раскол исчезает – Чёрная башня словно выталкивает из себя жуткий и неведомый снаряд, заставляя его возноситься вместе с собой.
Придётся постараться, чтобы не пострадали друзья, ещё остающиеся в казематах, думает Разрушитель, когда боль чуть утихает, а рассудок наконец воспринимает отчаянные крики драконицы. Ещё сколько-то крови. Может не хватить на главное – но здесь принципы уже не играют роли. Всё рассчитано. И последующая судьба Разрушителя тоже. Правь на горящую ветку, Кэр Лаэда. И – вот оно, вот!
Поверхность, слепящий свет после вечной тьмы один бок чёрного копья словно вминается, перестаёт бесконечно расширяться, и оторопевшие орки видят проносящийся мимо них исполинский монолит.
Сильвия Нагваль задыхается, её жизнь истаивает – а Смертный Ливень становится всё гуще, и даже Спаситель не может пошевелиться, покрытый слоем всеразъедающего, наверное, истинно-алхимического Абсолютного Растворителя. Он не побеждён, ещё не побеждён, ибо… Нет такого оружия, чтобы прервать Его дни.
Но есть иное, что заставит отступить даже такую сущность, потому что в пределах Упорядоченного нет истинно всесильного. Всесильный же, породивший сам Хаос, – вне пределов сущего и не-сущего…
Чёрное копьё взлетает над обречённым островом оставляя лишь крошечный ломтик развалин, где укрылись орки.
– Вот и всё, – слышит Разрушитель негромкий вздох Этлау. Маленький желтоватый череп сгорел дотла.
Сильвия Нагваль чувствует, что сердце её, пусть даже это сердце отвратительного монстра, вот-вот разорвётся. Ей больше нечего делать и некуда бежать. С отчаянным криком она бросается прямо в несущуюся чёрную лавину, Смертный Ливень охватывает свою хозяйку, она корчится, умоляя о смерти, она надеялась, что та наступит мгновенно, но нет, и тут обман, один обман, о-о-о!..
Её собственный стон сливается с яростным гудением фламберга. Меч сотрясается, он знает последнюю цель, выше которой не знало ещё ни одно оружие.
Полярная сова тяжело взмахивает дымящимися, едва удерживающими её в воздухе крыльями. В когтях – содрогающийся фламберг. Она не то летит, не то плывёт в облаках Смертного Ливня, прямо на застывшего Спасителя.
Последнее превращение. Пусть я монстр, но меч умеют держать даже самые отвратительные чудовища.
Пусть же никто не уйдёт. Пусть Эвиал станет могилой для всех этих Сил, так любящих, подобно стервятникам, пировать над свежими трупами. Взмах.
Чёрный фламберг, Меч Людей, не разрубает Спасителя, на первый взгляд вообще не причиняет Ему никакого вреда. Клинок просто отбрасывает Его прямо на несущуюся громаду.
В этот миг угасает маленький жёлтый череп, инквизитор мешком валится на пол, и Чёрная башня, проносясь, подхватывает с собою Спасителя, блистающая чешуя смыкается, вбирая Его в себя. Исполинский антрацитовый конус поднимается над миром, пронзая небеса, впитывая истребительный яд Смертного Ливня, втягивая в себя всю гниль, всю испорченную кровь Эвиала, оставляя на западе лишь серую гладь опустевших морей. Кое-где грязь въелась слишком сильно.
Всё выше и выше над Эвиалом поднимается чёрное копьё. Сотрясаются основы мира; так, что корни его, ослабленные и истончённые, не выдерживают.

* * *

Для Эйвилль всё произошло почти мгновенно.
Вот лопнули последние скрепы, удерживавшие Эвиал в незримых волнах Упорядоченного. Вот мир покачнулся и поплыл – туда, к пропасти, где свет и тьма равно становятся ничем. Вампирша вскочила, отбросив осторожность. Обманули! Предали!
Чёрная глобула, всё ускоряя движение, начинает дрейфовать куда-то в сторону и вниз, удаляясь от упырицы. Идеально-агатовый шар, заключивший в себя правых и виноватых, победителей и побеждённых, и её, Эйвилль, законную добычу!
Незримая нить, связавшая Эвиал с Мельином, натянулась и тонко загудела.
«Что такое?  – раздался холодный вопрос. – Откуда это?» 
– Ты у меня спрашиваешь? – прошипела вампирша. – У меня, кого предал?
«Тебя никто не предавал, верная,  – удивился Дальний. – Всё идёт по плану. Ты получишь обещанное вознаграждение. Скажи только, что это за нить? Мы заметили её только сейчас. Она не входила в первоначальные планы». 
Как же они меня презирают, горько подумала упырица. Презирают настолько, что продолжают врать, когда даже и ребёнку стало бы ясно, в чём дело.
«Что за нить? Узнай»,  – настаивал голос.
Эйвилль выбралась из убежища – то ли ещё на что-то втайне надеясь, то ли потому, что приближавшаяся нить своими вибрациями напоминала о чём-то очень болезненном и неприятном, о гибели Артрейи и о человеке, её убившем.
Вот она, невидимая, неосязаемая – но оттого не менее прочная, нить, протянувшаяся через межреальность и Астрал; вампирша осторожно повела ладонью, стараясь ощутить её биения.
Что ж, если её обманули Дальние, ей осталась лишь одна дорога. Отомстить за созданную ею; и потом, схоронившись в глухом углу, подумать, как она сможет рассчитаться с обманщиками.
Но залог?! Они же оставили залог? Часть своей силы. Он безошибочно выведет к ним! Хедин отдаст за него многое, очень многое… Но сперва она посчитается с убийцей Артрейи. Нить сама укажет дорогу к нему. 

* * *

Чёрное копьё, покрытое ядом Смертного Ливня, пронзало небеса Эвиала. Тяжесть Спасителя казалась почти неподъёмной; а это значит – нужно ещё, ещё и ещё больше крови.
Разрушитель видит, что Эвиал заключён в прочную, почти идеальную глобулу. Спаситель и все прочие, ворвавшиеся в него, не оставили двери открытыми, кроме… Правь на мой огонь, Фесс.
Разрушитель глухо рычит – каждый звук знакомого голоса, звучащего уже с другого плана бытия, терзает хуже калёного железа.
Натянута нить, ровно горит сосновая ветвь, указывая путь.
И туда, в единственную точку неба, где идеальная сфера, отгородившая Эвиал от остального мира, дала крошечную слабину, и ударяет чёрное копьё.
Башня, превратившаяся в оружие, содрогается от вершины до потерявшегося в глубинах основания. Разрушитель чувствует, как кровь его хлещет из каждой поры, но копьё выдерживает удар, гром от которого разносится по всему Эвиалу.
Небо пробито навылет, вместе с Чёрной башней Эвиал покидает Спаситель.
От края и до края земли подъятые Им мёртвые валятся обратно, бессильные горсти праха.
Эвиал тоже содрогается – лишённый корней, несомый течением, он изменяет свой путь, Чёрная башня увлекает его за собой. Острие же копья пронзает Межреальность, точно следуя вдоль дрожащей нити, соединившей два сердца и два мира.
Держись, Разрушитель. Ты выгребаешь сейчас против течения, ты волочишь за собой Целый мир, поползший к пропасти, что ещё хуже Разлома.
Горит огонь, натянута струна – и какая разница, чем за это придётся заплатить?

* * *

Эйвилль оглянулась.
Чудовищный гром разнёсся по окрестностям Межреальности. Антрацитовая броня Эвиала раскололась, обломки её разлетелись далеко окрест; и сам мир уже не утопал в глубине Упорядоченного, а двигался следом за вскрывшим глобулу исполинским чёрным копьём.
Попытка Дальних провалилась, чья-то воля – уж не презренных ли смертных?! – вырвала Эвиал из уготованной ему западни. А вместе с ним и Новых Богов. Тех, кого она, Эйвилль, предала.
Нечего, врать себе, незачем обманывать: Хедин не простит. Никогда и ни за что. Он станет преследовать её до самого края мироздания, и нет такой дыры, щели, провала, где она смогла бы укрыться.
Она предала оказавшегося сильнее. Планы Дальних рухнули; Хедин одолел. И чего теперь стоят все рассуждения её, Эйвилль? Предала. Просчиталась. Предала сильнейшего.
Вампиры не знают стыда или угрызений совести. Разве что самые мудрые из них, сумевшие возродить в себе утраченное в незапамятном прошлом.
Эйвилль словно застыла, не пытаясь убраться с пути нёсшейся прямо на неё громады.
Потом – в последний момент, когда всё было уже поздно – вампирша закричала, дёрнулась, бросилась в сторону – напрасная попытка. Вырвавшись из тенет Эвиала, чёрное копьё расширялось; упырица взвизгнула, увидав совсем рядом отблеск агатовой брони – и её не стало.
Её не стало, но уцелел зелёный кристалл. Отброшенный далеко в сторону, он беспомощно вертелся там, пока его не подобрали совсем иные руки. Руки крылатой девы Гелерры. Но это случилось не сразу…

* * *

Мессир Архимаг, чародей Игнациус Коппер, многовековой владыка Долины, её некоронованный король – бежал. Вернее, пытался это делать.
А ещё вернее – полз на боку, судорожно дёргаясь, словно уличный пёс с перебитой спиной.
Проклятая девка, грязная шлюха – обманула, обвела вокруг пальца, и кого! Его, многомудрого; составившего такой замечательный, со всех сторон идеальный план! Чуть совсем не убила…
Ну, последнее-то, конечно, ей не удалось. Чтобы прикончить мессира Архимага, надо кое-что поострее пары обычных клинков; но как же, проклятие, больно!.. Магия работает, однако всё имеет свою цену, и защищённость – тоже.
А теперь ещё и это чёрное чудовище, громящее всё на своём пути!.. Откуда, как, почему? Кто выпустил Западную Тьму на свободу, кто придал Ей такую форму, навсегда уводя из Эвиала?..
А ловушка-то его, как ни крути, сработала. Боги в заточении. И старые, и новые. Спаситель может сколько угодно опустошать Эвиал, твари Неназываемого сколько угодно пировать над пустой раковиной мира, но дело сделано. В главном он, Игнациус, добился успеха. Да, с последней частью замысла – поставить силу богов после их пленения себе на службу – возникли некоторые затруднения. Но чёрному шару некуда деться из Эвиала, а если он куда-то и денется – то раскрыть его невозможно. Поэтому он, Игнациус, спокойно уберётся куда подальше – может, и в Долину, почему нет? – где спокойно приведёт себя в порядок. И займётся новым планом, куда лучше старого. Теперь бы только поскорее выбраться отсюда.
Руки Игнациуса тряслись, слова заклятий не выговаривались – за спиной всё нарастал и нарастал грохот, чудовищный таран крушил всё вокруг себя, обращая в пыль самые крепкие казематы опрокинутой пирамиды.
Чародей тонко завыл, засучил ногами, задёргался, в, ужасе пытаясь отползти ещё хоть на немного, ещё хоть на чуть-чуть, потому что он не может погибать так глупо, он, всех обведший вокруг пальца, во всём преуспевший, всех пленивший!
Чары вспыхивали и распадались. Слишком близко, тут уже полный хаос, ничего не работает, ничего!..
Но до самого последнего момента он всё бормотал и бормотал какие-то слова, пытаясь заставить сработать заклятье мгновенного перемещения, – пока чёрная громада не пронеслась сквозь него, раздробив пол, стены и перекрытия и не обратив само тело Игнациуса в неразличимую глазом пыль.

* * *

Теперь Император мог ждать. Сделано всё и даже больше.
Огонь в его руке укажет путь. Именно туда, куда нужно. Не ему, конечно же – после телесной смерти человеку для себя уже ничего не требуется, – другим. Маяк горит. Торопись, друг. Я могу ждать – я, но не Мельин. 

* * *

– Что ты делаешь? – не выдержал давящей тишины Хедин.
Брат уже долго молчит. До этого – отвечал невпопад, порою негромко, сдавленно постанывал – словно сам у себя рвал больной зуб. Познавший Тьму чувствовал – Ракот где-то очень далеко, шагает по тропам, где никогда не пройти даже ему, Хедину, Новому Богу, остановившему Неназываемого.
Он с кем-то говорит, бывший Владыка Тьмы? На что он рассчитывает, там, где пасуют изощрённый разум и тонкий расчёт? Ведь ясно – чтобы открыть ловушку Игнациуса, ему, Хедину, потребуются годы. Придётся отказаться от телесной формы, развоплотиться, впитаться стенами, втянуться в них, сделаться их частью, поняв скрепляющие их силы, и только тогда…
– Здравствуй, мой Ученик, – вдруг ясно и чётко проговорил Ракот, вставая.
И грянул гром.

* * *

Разрушитель точно знал, куда нацелить чёрное копьё. Над Мельином призывно горела путеводная звезда, туда звал огонь в руке друга, туда вела натянутая нить. Ведь он не просто уводил Сущность из Эвиала. Оружие, скреплённое его кровью, несло с собой и Спасителя. Непобедимого. Неуязвимого. Почти всесильного. Но – несло!
Потому что даже Ему не сломить волю людей, умирающих, чтобы жили другие. И чтобы жили свободно, а не по указке каких бы то ни было сил.
Уходила кровь, с нею вместе уходила и боль. Оставалось только ясное понимание – что и как надо сделать.
Чёрная башня вобрала в себя и Смертный Ливень – последний шанс его Хозяйки показать, что в любом зле и любой злобе можно отыскать хоть искорку добра.
Правь на свет, Разрушитель. Правь на огонь, Кэр Лаэда. Не ошибёшься.
И последним усилием он вдавливает чёрное копьё тьмы в нагноившуюся рану Разлома.

* * *

Император видел, как всё совершилось.
В небесах над Мельином, над разверстой пастью Разлома, возникла исполинская тень. Тень громадного острия, иссиня-чёрного копейного наконечника, нацеленного прямо в бездну. И в тот миг, когда блестящее антрацитовое навершие погрузилось в рану, словно скальпель хирурга, он услыхал спокойный голос Ракота:
– А теперь иди ко мне, мой Ученик. 

* * *

Мир Мельина содрогнулся от края до края. Видимое из самых дальних краёв, чудовищное чёрное копье погрузилось в белую муть, заполнявшую Разлом. Броня Чёрной башни ломалась – ей нечего больше защищать, напротив, пришло время раскрыться.
Разрушитель знал, что это всё. Что его долг исполнен, что сейчас получит свободу Смертный Ливень и его Хозяйка тоже.

* * *

Уже совсем близко от Мельина, на развалинах Храма Океанов, по грудь в накатывающихся волнах, и Наллика застыла на коленях, запрокинув голову и сжав кулаки.
– Пожалуйста, сделай это! Ну, пожалуйста!.. – вырвалось сдавленное рыдание, обращённое сейчас к существу, совсем недавно бывшему Сильвией Нагваль. – Вспомни, о чём мы говорили! Спаси всех и дай мне спасти тебя!..

* * *

– …Нечего больше держаться за призрак. Призрак собственного могущества, всесилия, непобедимости. Ты жадно гналась за ними, мёртвыми вещами, наделёнными по тем или иным причинам магической мощью.
Ты славно служил мне, отцовский меч. Но, наверное, папе б хотелось, чтобы на сей раз ты постарался уже не для меня.
Взмах, пальцы разжаты – чёрный фламберг вырывается из рук Сильвии, разлетаясь облаком ярких искр; каждая – словно крошечный фитиль.
А над Хозяйкой Смертного Ливня склоняются два человеческих лица, добрые, внимательные и чуть встревоженные.
– Мама, мамочка!.. Папа!
– Ты сделала всё, что могла, последняя из Красного Арка. – И я для тебе сделаю то же, – шепчет Наллика. Звучит Колокол Моря.

* * *

Смертный Ливень не останавливался. Густые облака окутали остриё Чёрной башни, и там, где сшибались сейчас Эвиал и Мельин, потоки извергаемого яда смешались с живым туманом.
Взлетел фламберг, взорвался, снопом огненных стрел рассыпались его обломки, и порождающая козлоногих хмарь вспыхнула. Волны пламени пронеслись от моря и до гор, по всей длине Разлома, выжигая всё, оставляя лишь мёртвый, спекшийся камень.
Разлом не имеет дна, он ведёт обратно, из Мельина в Эвиал – и сейчас этот провал заполняли бесконечные волны мрака. Тьма исполняла извечное своё предназначение – лечить и врачевать, затягивать раны, нанесённые миру неразумными его обитателями.
Но этого мало. На огромных пространствах Мельина, сейчас мёртвых, покинутых всем живым, хозяйничали козлоногие. Этого так просто не оставить, они способны истребить ещё множество жизней, забрать с собой, даже погибнув сами. И потому следом за чёрным копьём идёт Эвиал.
Мир, сорванный с основ, его корни рассечены. Ему требуется якорь.
Император видел, как заполненная чёрным пламенем пропасть Разлома раскрывается. Тьма не стягивает разрыв в плоти мира, она не властна соединить несоединимое. Её огонь очистит рану, но исцелит окончательно её совсем иное.
И Спаситель испускает последний вопль, от которого падают навзничь все, от мала до велика в Эвиале, крик распадающейся человеческой оболочки.
Эвиал идёт следом за чёрным копьём, и те моря, что остались серы и безжизненны под вековой тенью Западной Тьмы, первыми сталкиваются с раскрывшейся пастью Разлома.
И Мельин, и Эвиал сотрясаются. Рушатся стены городов, обваливаются высокие башни и шпили – но мёртвые камни нетрудно сложить наново.
Император видит, как исполинские массы воды врываются в Разлом. Чёрное копьё раздвигает складки реальности, творя невозможное: два мира сливаются в один. Сходят с ума потоки свободной магии, чудовищное столкновение жадно осушает их до дна, и в Межреальности разражается шторм, равного которому Упорядоченное не видело уже много, много веков…
В последний раз такой бушевал, когда один Истинный Маг, вернувшись из изгнания, принял Зерно Судьбы своего последнего настоящего ученика.
Огромный северный континент Мельина разрывает: там, где был Разлом, появляется новое море, трещина доходит до северной оконечности, до вечных льдов. И туда, в это новое лоно, ложится Эвиал.
Над слившимися мирами носится неистовый феникс, Император чувствует, как он сшивает, стягивает незримыми нитями плоть двух миров.
Моря Эвиала сузились, Правая и Левая Клешни приблизились к Старому Свету; но Западной Тьмы нет, нет и тех, кто держал прекрасного феникса в клетке.
Очищается небо, и два солнца, помедлив, тоже сливаются в одно – оперение феникса вспыхивает дивным многоцветьем.
Люди в Эвиале медленно поднимаются с коленей. Безвременье кончилось. Всё успокаивается. Дуют ветры, и плывут облака, и кошки возвращаются к нагретым местам…
– А тебе всё это хранить, мой Ученик, – слышит Император, и знает, что это правда. Ему не вернуться обратно, но он увидит, как родится и как станет расти его сын. Иногда, во снах, Император сможет приходить к нему и рассказывать.
А ещё он придёт к Сеамни. К своей Тайде. И тоже расскажет ей всё-всё. И она поймёт, конечно же, поймёт, не может не понять!
Император раскинул незримые руки, обнимая весь Мельин. Он знал – ему предстояло стать корнем и кроной, почкой и листом, ветром и волною; ему хранить два слившихся вместе мира и постараться сделать так, чтобы обитатели их поняли, что можно жить рядом, не вцепляясь друг другу в глотки. Но это потом. Сейчас его ждёт Учитель.
Нет, это слово неверно. Наверное, ближе всех окажется иное – «друг».
…Это очень странное ощущение – не иметь тела и видеть всё не только перед собой, но и справа, и слева, и даже сзади.
– Гвин! – Голос спокоен и уверен. Император поворачивается – и его взор тотчас сужается, вновь делаясь как у человека.
Высокий и широкоплечий, в чёрной броне с развевающимся алым плащом за плечами, Ракот шагает навстречу, протягивая руку – как равному.
– Спасибо тебе, друг.
– Разве не ученик, нет? – Тело Императора вновь проявляется из ничего, словно выныривая из незримо го сумрака. Знакомые латы, вычеканенный василиск – но белые перчатки исчезли бесследно. Впрочем, нет, не совсем бесследно – левая рука изуродована шрамами, кожа тёмно-багрова.
– Ученик? Да, наверное. Как и я тебе, – кивает Ракот. – Мне кажется, что мы можем многому друг от друга научиться. Друг от друга, – повторяет он.
– Ты знаешь моё настоящее имя?
Ракот кивает.
– Ты мне открылся.
– Так называет… называла меня только Сеамни. 
Воин в чёрных доспехах кладет руку на плечо Императору.
– К этому не привыкнешь. – Он понижает голос: – Ты должен был остаться там, внизу, но, верно, горел слишком жарко и ярко. Котёл не выдержал. Ну и я помог, самую малость. Уже после того, как твоё пламя помогло вырваться и мне с братом.
– Так я…
– Да. – Ракот смотрит прямо в глаза Императору. – Ты – дух, хранитель нового мира. Мой тебе совет – отыщи Храм Океанов, с ним ничего не должно было случиться. Тебе найдётся о чём поговорить с его Хозяйкой. Ну и я тебя не оставлю.
– Моё тело. Оно…
– Только когда я рядом, – перебивает Ракот. – Большего не проси. Не могу.
– Просить не стану. – Император гордо вскидыва ет голову.
– Да, мы не просим, мы берём сами. Но с братом я всё-таки тебя познакомлю. 

* * *

Хедин ошеломленно огляделся.
Тела нет. Далеко под ними – мир. Новый мир. Слитый из двух старых.
Ни в Эвиале, ни в Мельине не осталось и следа гнили. Чёрная пылающая волна, выплеснувшаяся из Разлома, прокатилась по занятым козлоногими землям, не оставив после себя ничего живого. Но всё же это была земля, а человеческие руки и пот рано или поздно оживят её.
Ловушка Игнациуса лопнула, не выдержав соударения миров. Чудовищные жернова перемололи хитроумно сплетённые заклинания, и братья-боги оказались на свободе.
Никогда ещё за всё время своей «власти» над Упорядоченным Хедин не был настолько близок к гибели. 
Никогда ещё не замирал так надолго перед бездной, никогда не смотрел столь пристально в многоглазую личину Ничто, терпеливо, словно подколодная змея, ожидающую редкостную добычу.
Разламывающая боль. Тела нет – распалось и вернётся не сразу.
Брат где-то рядом. Ему, кажется, досталось больше, однако он не один – с ним ещё некий дух, бывший ещё совсем недавно человеком. Они о чём-то говорят, и Хедин с удивлением чувствует нечто вроде узнавания – Ракот обрёл своего Хагена.
Вернее, нет. Не просто ученика. Нечто большее, много большее. Друга.
Где-то рядом и Хаген. С ним ничего не случилось, Познавший Тьму уже чувствовал это.
Наваливались бесконечные «дела», неисчислимые тревоги неутихающей войны, и Новому Богу некогда было даже перевести дыхание. Пройти по следу развоплотившегося Спасителя. Выяснить, что случилось с Эйвилль.
Узнать, сработала ли его ловушка – вампирша должна указать дорогу к Дальним. Следов не могло не остаться. Это также не терпит отлагательств. Но это уже обычные заботы и тревоги…

* * *

– Сильвия! Ты слышишь меня? Очнись, дочка, очнись!
Твёрдый камень, холодный, ледяной, но воздух над ним тёплый и нежный. Но странно густой, словно вода – нет, пожалуй, это не воздух, это именно вода, разреженная и смешанная с аэром до такой степени, что ею можно дышать.
Сильвия открывает глаза, с усилием приподнимает веки.
Не хочу говорить, не хочу шевелиться. Хочу просто дышать.
– Очнулась, – облегчённо вздыхает Наллика, устало роняя руки. – Как же мы тут все испугались…
Последняя из Красного Арка не спрашивает, что случилось. Это совершенно неважно. Хранительница Эвиала выполнила обещание.
– Ты больше не чудовище, не монстр. – Наллика быстрым движением утирает глаза. – И не Хозяйка Смертного Ливня. Он сгорел в им же подпитывавшемся пожаре. Зажжённом при помощи твоего фламберга.
Сильвия не хочет ни двигаться, ни отвечать, ни даже улыбаться. Она сейчас – словно золотая рыбка, вновь оказавшаяся в родной стихии:
Наллика склоняется над ней, что-то говорит, ласково и успокаивающе. Сильвия вновь зажмуривается. Кажется, первое желание у неё появилось. Спать.
А потом… ведь ей откроются все дороги. Пусть нет ни фламберга, ни золотой пайцзы, ни крупинок драконьего Кристалла, нет даже Смертного Ливня – но осталась память последней из Красного Арка, а это тоже немалого стоит.
Может, она останется здесь, в Храме Океанов. Может, отправится странствовать по миру. А может – выберется и за его пределы, посетив, в частности, знаменитую Долину Магов. Игнациус, чувствовала она, больше не будет помехой.
Что осталось, что даровано? Что взращено тобой, а что посеяно? Дорога длинна, бесконечна, опасна. Но она осилит её.

* * *

Дно Миров. Некогда здесь прошёл отряд Клары Хюммель, некогда именно здесь очутились Ниакрис и её отец – а сейчас, пробив небеса, сюда медленно падала огромная иссиня-чёрная скала, словно наконечник сломанного копья. Неведомая сила плавно опустила агатового исполина наземь, камни застонали, раздвинулись, подались, принимая невиданную тяжесть.
Но вот – стихли последние скрипы и стоны, воцарилась тишина, и любопытные обитатели Дна рискнули сунуться к странному пришельцу.
Безмолвие нарушил негромкий безнадёжный плач – так может рыдать любящая дочь, потерявшая отца, уже почти смирившаяся с утратой, но всё равно заливающаяся слезами всякий раз при одном воспоминании об ушедшем.
Множество глаз видели, как из трещины в скале выскользнул серебристо-жемчужный дракон. Израненный, он всё равно оставался прекрасен.
Кто-то из живности прыснул в разные стороны – дракон внушал инстинктивный, необоримый ужас.
Он не летел, он медленно, из последних сил ковылял – но всё равно, даже самые сильные и злобные из обосновавшихся на Дне не дерзнули заступить ему дорогу.
Сделав круг, дракон вернулся обратно. И одним огненным выдохом закрыл за собой трещину.
А если бы жители Дна Миров смогли увидеть, что творится внутри каменного исполина, то их взорам предстало бы, как жемчужный дракон осторожно обвивается вокруг тёмного неподвижного тела на полу, обнимает, прижимается – и, уронив голову на лапы, смежает грозные очи, погружаясь в вечное ожидание.

* * *

Спи, Разрушитель. Пусть будет спокоен твой сон. Ты всё свершил, всё успел. Цена? – не бывает цены у такой победы. Отдал всю кровь. Всего себя. Искупил, чего было искупать.
Спи. Ты знаешь, что твоя дочка – рядом, что она не покинет тебя. 
Спи, до той поры, пока не изменятся круги этого мира, пока он не станет совсем, совсем другим.
И пусть последним, что задрожит на внутренней стороне смежившихся век, будет новое солнце над новым миром – миром, составившимся из Мельина и Эвиала. Спи.
Я буду рядом, я охраню твой сон. Я, твой отец, Витар Лаэда. Ты слышишь меня? – нет, конечно же, нет. Ты теперь дух, как и я, но скован куда более крепкими цепями. Я не жду, что ты пробудишься, – даже духи, вроде бы «бессмертные», на самом деле не таковы и истаивают со временем. Истаю и я, не дождавшись твоего пробуждения, – не в пределах этого мира совершится оно, я не надеюсь.
Восстание Безумных Богов открыло мне глаза, я понял, как хрупок баланс, установившийся в Упорядоченном. И понял, что он может длиться «вечно» с точки зрения простого смертного или даже эльфа-долгожителя; но для правящих здесь сил это покажется совсем недолгим. Равновесие нарушено. И уже, похоже, необратимо.
Но тебя, мой сын, это волновать не должно. Ты исполнил свой долг, и я горжусь тобой. Горжусь безмерно, как только может отец. Я испугался смерти, не потратил последнее – и вот скитаюсь неприкаянным призраком. Ты пошёл дальше. Ты отдал всё, отдал и жизнь, получив взамен этот сон, куда больше похожий на смерть. Сможешь ли ты проснуться? Слишком крепки путы.
Пока не изменится этот мир, тебе на него не смотреть.

* * *

– Повелитель… – Райна стояла на одном колене перед гневно встопорщившим бороду Отцом Дружин. – Мне нет прощения. Я знаю. – Вновь звучал древний язык Асгарда, не раздававшийся в пределах Упорядоченного уже невесть сколько времени. – Прости за твой Золотой Меч…
– Оставь, валькирия. – Один положил руку ей на плечо. – Подумаешь, меч… добуду себе новый. С твоей помощью. А пока – займёмся лучше теми, кого ещё можно спасти.
– Орки?
– Да, орки. И другие, кто ещё жив. То немногое, что мы можем для них сделать. 

* * *

Клара уже не кричала. Боль и отчаяние, всё имеет свой предел. И, если твоё тело отказалось умереть, рано или поздно всё отступит, оставляя тебя наедине с пустотой.
Сфайрат нёсся вверх с рёвом не то ярости, не то боли. Дракон с лёту пробил небесный свод, в облаках собственного пламени вырвавшись за пределы Эвиала. Только тут он остановился – как-то сразу, вдруг, словно в единый миг лишившись сил. Огромные крылья опустились, длинная гибкая шея вытянулась, голова, увенчанная рогатой короной, завалилась набок.
Тишина. После всего рёва и грохота – мёртвая, всепоглощающая тишина.
Клара повалилась на тропу – Сфайрат вынес её не просто куда-нибудь, туда, где она могла стоять и дышать.
– Дракон.
Безмолвие.
– Эй, что с тобою?
Нет ответа.
– Ты ранен? – встревожилась чародейка. С усилием приподняла тяжеленное веко, взглянула в неподвижный глаз со стянувшимся в тонкий вертикальный росчерк зрачком, словно на ярком свету.
«Нет, – раздалось у неё в сознании. Слабо, едва ощутимо. Но это был именно голос дракона, и спутать его ни с чем она не могла. – Просто мой Кристалл… его больше нет».
– И что?
«Значит, нет и меня», – просто ответил неподвижный Сфайрат.
– Но ты же есть! – испугалась Клара.
«Ненадолго».
Огромное тело вздрогнуло, подёрнулось дымкой, стало таять. Несколько мгновений спустя перед Кларой остался лежащий человек в богато изукрашенных доспехах. Их она узнала тотчас – по той памятной встрече-поединке в пещерах.
Забрало обильно гравированного шлема откинуто, под ним – бледное лицо. Слишком, слишком хорошо знакомое.
– Ну уж нет, – рявкнула Клара, чувствуя, как к ней вновь возвращаются силы и решимость. Достаточно потерь там, внизу.
– Не стоит, – прошептал дракон, и это вновь был голос Аветуса Стайна. – Ничего не сделаешь. Я нарушил договор. Бросил свой Кристалл. И он… и теперь…
– Молчи!
Клара срывала с себя так и оставшиеся невостребованными артефакты. Они не помогли ей там, в Эвиале – но кто знает, может, сработают сейчас?
– Эта хворь… – Шёпот Сфайрата то и дело преры вался. – Не поддастся никаким заклинаниям…
– Кто бы говорил про заклинания, – пробормотала чародейка.
Кольцо из ничем не соединённых рубинов, всё прочее, захваченное в своё время из Долины, – вещицы одна за другой летели в кучку прямо на тропу.
Дракон теряет силы, сейчас уже неважно почему. Артефакты, магические предметы способны, сгорая, дать очень и очень много. Если этим распорядиться с толком…
– Я тебя вытащу, слышишь? – Клара склонилась над раненым, заглянула в до ужаса знакомые и родные глаза. – Даже и не думай, что опять от меня ускользнёшь!
Мне нужен мир, лихорадочно думала Клара. Какой угодно, но мир. Якорь, плотина, стены и крыша. Здесь, в Межреальности, дракон остаётся пленником Эвиала, даже формально вырвавшись за его пределы. Мне нужен мир. А там – там будет видно.
Потому что, когда под ногами настоящая трава, а над головой – настоящее небо, куда легче бороться с самыми страшными проклятиями и наговорами.
…И она дотащила-таки его. До самого обыкновенного мира, подвернувшегося им по пути. Её рубиновое кольцо догорело, распалось пеплом, его силы как раз хватило, чтобы мягко опустить Клару и Аветуса на поросший ароматной травой склон холма, полого сбегавшего к неторопливой широкой реке.
– Я тебя вытащу, – с яростной убеждённостью повторила волшебница.

 Эпилог

 А потом, тётя Клара? Что стало потом?
…Дом стоит чуть на отшибе, большое село отделено полосой садов, внизу, под холмом, извивается река. Здесь привычное голубое небо, вода в колодцах вкусна и холодна до ломоты в зубах, позднелетние яблоки тают во рту.
Крепкие бревенчатые срубы поднялись в два этажа, на первом – лавка, на широком подоконнике за стеклом выставлены игрушки – куклы, звери, повозки и так далее и тому подобное. Когда к окну подходит кто-то из ребятишек, игрушки оживают – раскрывают нарисованные глаза, тычут в маленьких зевак пальцами или лапками, дразнятся и потешаются.
Тётя Клара, Клара Хюммель, бывшая глава Гильдии боевых магов, осела в далёком мирке. Она делает и продаёт магические игрушки, успев прославиться на всю округу.
– А потом, тётя Клара? Потом-то что было?
Дрова в камине прогорели, сложенный из них домик обрушился горкой алеющих углей. На блестящих боках яшмовых статуэток, что напротив очага, заиграли отблески – как тогда, в глубине великой опрокинутой пирамиды…
– Тётя Клара?
Восемь пар глаз – соседские ребятишки вперемешку с собственными. Сбились кучками, натащили цветасто-лоскутных одеял, подушек, устроили гнёзда и крепости – самые надёжные крепости в мире, защиту от детских страхов.
– Потом… – Клара обвела детвору взглядом: – Потом всё устроилось. Всё кончилось хорошо.
– Как? Ну тётя Клара, ну как же? Скажи, ну, пожалуйста!
– Они встретились, все вместе. – Глаза чародейки неотрывно смотрели на пламенеющие угли. – Под голубым небом, только лёгкие облачка набежали. Трава зеленела, а роса холодила босые ноги. Над озером… над озером собрался туман, там плясали водяницы, не боясь рассвета. Они выходили из мглы, скрывшей заливные луга, миновали мокрые ветлы. Дорога поднималась в гору, вела на широкий холм, расплывшийся, словно хлеб у дурного пекаря. Там виднелся…
– Замок!
– Нет, Зося, то был постоялый двор, большой, шумный и весёлый. Потому что его хозяин был сам большим, шумным и весёлым. И очень любил гостей. Всяких. Даже тех, кто безобразничал – в меру, конечно, – поспешно добавила Клара. – Безобразничал весело, конечно же. Никого не обижая и не буяня зло…
Рассказ лился, превращался в сон, пробирался прихотливыми тропками, возвращался обратно, к «настоящему», но больше следуя привидевшемуся, открывшемуся внезапно, словно сквозь нежданно распахнувшееся окно.
Клара рассказывала, уже не детишкам, не прислонившемуся к косяку двери Сфайрату – себе самой. Детворе подавай приключения, и обычно Клара на ходу придумывала что-то, о добрых драконах и безмозглых зомби, морских кровожадных чудовищах и злобных правителях. Но сегодня всё совсем другое.
И ребятня слушает. Вовсе не о приключениях и подвигах, что случается нечасто.
…Из мокрого тумана на солнечный свет. Там, где перекликаются птахи, а воробьи деловито купаются в песке, словно собираясь на великосветский раут. Он бредёт, впитывая тепло всей кожей, держа свою спутницу за руку. Настоящую руку, живую, обманчиво-мягкую, и даже натёртые рукоятями сабель мозоли куда-то исчезли.
Неподалеку в озёрных туманах плещутся водяницы. Заметили их, замерли, уставившись огромными глазищами. Замолчали. Пялятся. Что ж, смотрите. За погляд денег не берут.
На трактирной вывеске – обнявшиеся орк и гном, оба с пивными кружками, коронованными густой пеной.
Дверь распахивается, на пороге появляется хозяин, огромный, в кожаном фартуке, лысый.
– Ну, наконец-то! – громыхает он, протягивая ручищу. – Как добрались? Легка ль была дорога? Туман да мгла – трудно пришлось? Вижу, что не заплутали, молодцы.
– Твоим, хозяин, словом подпирались, – улыбаясь, негромко произносит коротко стриженная девушка в лихо сбитом набок берете. – А туман… что ж туман. Горько только поначалу. Потом, когда руки встретятся, уже ничего.
– Застыли только совсем, – говорит её спутник, молодой, но совершенно седой. Он опирается на чёрный посох с набитыми железными кольцами, в навершии – янтарно-жёлтый, словно глаз дракона, отполированный камень.
– Это ничего, – добродушно басит хозяин, глаза его странно поблескивают. – Заходите. Все уже собрались. Только вас ждут.
– Что ж, войдём, – произносит мужчина, галантно распахивая дверь перед коротковолосой спутницей. Та благодарно улыбается, быстро пожимает ему пальцы, шагает через порог.
– Сегодня встречаются друзья, – провозглашает хозяин у них из-за спины. – Да, вы не ослышались. Друзья, хотя прежде, до времени тумана, могли и скрещивать мечи. Теперь всё по-другому, во всяком случае, здесь, у меня. За каждым стояла своя правда, и я никого не сужу. Здесь те, кто поступал, как велела им совесть, ну а те, у кого она отсутствует, – у меня не задерживаются.
Гости видят длинный стол, уставленный бочонками с пивом, деревянными подносами, где дымится вепря-тина, глиняными чашами с мелкими пупырчатыми огурцами, оранжевыми земляными головками и блестящими чёрными ленивцами. Поднимается парок над чугунками с кашей, не забыты мочёные брусника и листвянка, прозрачными ломтиками нарезан копчёный жир подкорника. Простая еда, без изысков – но так здесь и дом простой. Дом, где каждый найдет то, что искал.
– Хой! Хэ-хей! – приветствуют вошедших. Мужчина с посохом, его спутница с саблями останавливаются, молча оглядывают собравшихся, улыбаются в ответ.
Вот могучий зеленокожий орк, на бритой голове оставлен длинный чуб, тщательно перевитый кожаными шнурками и закинутый за спину, щёки покрывает клановая татуировка. Вот низкорослый гном, широкая борода лопатой, у пояса – знаменитый шестопёр. Вот девушка, задорно-курносая, высоко выгнутые брови, мягко скруглённые щёки, высокая грудь – на неё стриженая воительница с двумя саблями покосилась не без зависти. Вот старый дуотт, усмехается, взявшись за посох, увенчанный рубиноглазой головой дракона; вот печально улыбающийся мужчина, элегантный и невысокий, небрежно прислонив к столу белый посох, обнимает за плечи красивую женщину с роскошной русой косой, переброшенной на грудь. А вот и священник в скромной рясе, улыбается, глядя на вошедшую пару единственным глазом, осторожно поглаживая нагрудный косой крест. Вот и высокий, благородной осанки воин, даже за праздничным столом не расставшийся с доспехами, на груди у него вычеканен царственный василиск, напротив воина – старый серокожий вампир в идеально чёрном. Здесь и пожилой мужчина, высокий, седой, узкие глаза с приподнятыми уголками, что могли бы принадлежать какому-нибудь эльфу.
…Клара называет имена, однако в её собственном повествовании они растворяются, улетают невесомым дымком, рассеиваясь без следа, словно тут, пройдя через туман, всё приходится начинать сначала, и даже обретение имени.
… – Садитесь, садитесь, не стойте. – Хозяин подталкивает новоприбывших в спину.
Распахиваются двери, легко впархивает тоненькая эльфийка, флейта в левой руке, в правой – огромный букет полевых цветов, совсем свежих, покрытых росой.
– Они будут с тобой. – Флейтистка протягивает букет стриженой воительнице, та смущается, но принимает дар. – Простоят, сколько ты захочешь.
– Спасибо… – Стриженая прячет лицо среди голубых и жёлтых венчиков. – Спасибо… такие красивые…
– У нас ведь сегодня свадьба, – внушительно произносит хозяин. – Вернее, у вас. Давно пора, вы и так слишком долго ждали…
… – Урааа! – голосит кто-то из девчонок – Клариных слушательниц – и тут же получает тычок в бок от подруги, мол, не мешай, самое ведь интересное!
… Мужчина с чёрным посохом и девушка с двумя саблями медленно идут сквозь двойной ряд гостей, обсыпающих их хмелем и цветочными лепестками. Во главе, на возвышении, стоит священник, он изо всех сил старается сохранить серьёзность, но всё равно – улыбка сама просится на лицо.
… – И они поженились. – По щекам Клары текут слёзы, хорошо, что видит их один Сфайрат. – Поженились, и всё было так красиво. Невеста надела золотистое с шафрановым, а гном подарил ей берилловую диадемку. С небес же спустилась жемчужного цвета драконица, ударилась оземь и обернулась прекрасной девушкой, с волосами цвета собственной чешуи, цвета самого лучшего и нежнейшего жемчуга. И тогда они все…
…Тогда они все садятся за стол, едят и пьют, однако яства не убывают. Играет музыка, они танцуют и веселятся, рассказывают какую-то смешную чепуху.
Они знают – день миновал и за стенами сгущается вечер, с холодного озера наползает мгла, заглядывает в окна, настойчиво напоминая о своих правах.
Начинают расходиться гости, один за другим они шагают за порог, и туман словно проглатывает их, силуэты исчезают в один миг. Приключения закончились.
– Они ведь пошли домой, да, мама?
– Ну конечно, Зосенька. Они все пошли к себе домой. А молодожёны вместе с девушкой-драконом остаются за столом, и говорят, говорят, говорят, не в силах наговориться. Хозяин то и дело подбрасывает дров в очаг, изредка вставляет фразу-другую.
Ледяные волны тумана подступают к постоялому двору со всех сторон, исчезают забор и конюшни, сараи, амбары, клети, кладовые – в сгущающейся тьме остаются светиться лишь пара окон, разделенных переплётами на четыре части каждое, за которыми – теплый свет камина, и аромат свежих пирогов с вареньем, и неспешная беседа.
Клара останавливается. Боль становится почти невыносимой. 
 Но никто не боится тьмы и тумана…
…Завеса мглы смыкается. Ещё некоторое время можно разглядеть сквозь колышущуюся хмарь озарённые изнутри живительным пламенем окна, но вот угасают и они.
– Никто не боится тьмы и тумана. – Голос рассказчицы вновь набирает силу. – Потому что придёт новый рассвет. Туман рассеется, и наши путники вновь увидят дорогу, и лес, и озеро, и холм за ними. Только это уже будут другие дорога, лес и озеро. На холме… на холме будет город, которому грозит беда.
А какая беда, расскажу в следующий раз, – ох, ну что ж делать с этими глазами? Опять на мокром месте. И разве так рассказывают сказки детям? Им подавай волшебные приключения.
Детвора возмущённо загалдела, Зося попыталась перекинуться в дракона – и перекинулась бы, кабы не железное «Нет!» решительным отцовским голосом.
…Укладывали ребятню, целовали в теплые лбы и облупленные носы. Подтыкали одеяла, помогали забраться живым игрушкам. Пришёл Шоня, здоровенный кот-страж, свернулся клубком на пороге коридорчика к детским спальням.
– Смотри в оба, – как обычно, напутствовал его Сфайрат.
– Когда я не смотрел, хозяин? – как обычно, с наигранной обидой отозвался котище.
Клара и дракон вдвоём вышли на крыльцо. Закат мягко угасал, небо чистое, ни единой тучки; с востока прилетел тёплый ветерок, распушил волосы чародейке.
– Всегда слушаю, как ты рассказываешь. – Сфайрат встал у неё за плечами, отвёл в сторону косу, мягко коснулся губами шеи. – И сам верю. Словно вижу всё это. Трактир, гостей, свадьбу…
– Значит, – Клара шмыгнула носом, тыльной стороной ладони стёрла следы слёз, – значит, так оно и было.
– Хочешь, полетим? – негромко предложил дракон. – Сегодня спокойная ночь, я чувствую. Да и Шо-ня не подведёт, если что.
– Давай в следующий раз, милый, ладно? – Клара обернулась, закинула руки ему на шею. – Что-то я сегодня…
– Конечно. – Сфайрат не обиделся, Клара знала.
– И тебе завтра Зоську на обрыв брать, пора девчонку на крыло ставить. Не трать силы зря, я ж знаю, как тебе тяжело перекидываться после того, как эвиальский Кристалл угас…
– Меняешь тему? – усмехнулся Сфайрат.
– Меняю. Возьмёшь Зоську и старших. У меня работы много, товар в лавке подразобрали.
– Подразобрали… скажи уж лучше – подчистую смели!
– Да, расторговались мы. Игрушки хорошо идут, – похвасталась волшебница.
– Ничего себе «игрушки»… ты ж их живыми делаешь! Ох, Клара, чую – недолго нам в этом мирке осталось. Вроде б самый тихий, самый спокойный выбирали, а всё равно – беды нас не минут. И чего не захотела ты возвращаться в Долину?..
– Ты ж знаешь, Сфай.
– Знаю, Клархен, знаю… – отвернулся дракон.
– Не могла… не хотела. Видеть их, слышать, снова во всём этом барахтаться… Даже Аглая. Не могу, ну, никак. Весточку ей послала, она знает, что я жива, – и только. Даже мой тамошний дом – глаза б на него не смотрели.
– Не кручинься. – Дракон обнял жену, стал укачивать, словно ребёнка. – Всё у нас хорошо, а будет – ещё лучше. Вот увидишь. И Зоську я завтра на крыло, как обещал…
Он говорил что-то ласковое, мирное, повседневное. Клара кивала, поддакивала и улыбалась. А потом обернулась – по самому краю ночного полумрака и последних остатков закатного пламени шли трое. Вернее, шли уже двое, потому что третья расправила крылья и взлетела, заложив лихой кульбит, от которого Кларин старший, Чаргос, навеки потерял бы покой и сон. Чародейка потрясла головой. Наваждение. Привиделось.
Нет ничего на границе света и тени, дня и ночи, никто не шагает по великому пределу. Или всё-таки?..
Три тени растворяются в сумерках. Летит жемчужный дракон, идёт мужнина с посохом и воительница с двумя саблями. Сквозь миры и времена. И – где-то рядом с ними – воин с василиском на броне.
– Идём спать, Клара, – тихонько говорит Сфайрат, и руки дракона крепче обнимают чародейку. – Сегодня хорошая ночь. Волшебница краснеет. До сих пор, словно девчонка.

* * *

– Вот всё и кончилось, брат. – Ракот стоял у стрельчатого окна, смотрел на испещрённое протуберанцами небо. Крепость Хедина – одна из тех, где Познавший Тьму разрешал себя навещать.
– Ну что ты. Всё ведь только начинается. – Пальцы Познавшего Тьму гладили новообретённый шрам, протянувшийся от левого уха до уголка рта по низу щеки. – Мы вырвались из ловушки Дальних, мы получили их залог. Теперь им некуда деваться. Придётся идти на открытую войну.
– А замок? Замок-то им зачем понадобился? – не оборачивался Ракот.
– Слишком очеловечились. Слишком заигрались. Стали испытывать эмоции, что-то чувствовать. Вот и не выдержали – так хотелось сделать хоть какую-ни будь гадость. Мелкую. Подлую. Бессмысленную. Показать, что и здесь мы тебя достанем. Твою цитадель, куда не допускается даже Хаген, – найдём и отправим в пекло.
– Действительно, мелко. Но ведь всё равно – от нас они ускользнули. И Спаситель скрылся.
– Верно. – Хедин кивнул, не глядя на брата. – Он – наш главный враг. Он, а вовсе не Дальние.
– С ними, кстати, у тебя хорошо получилось.
– Спасибо. – Познавший Тьму поклонился с невесёлой усмешкой. – Я знал, что Эйвилль не выдержит. Но… мне хотелось бы ошибиться.
– А мне хотелось бы знать, что они ей наговорили. Что пообещали, чем сманили? Это ведь первая измена в рядах наших подмастерьев, верно?
– Верно. А чем сманили… какой-то тайной, высшим предназначением. Эйвилль ведь потому и сдалась, что внутри у неё не осталось ничего, кроме зияющей пустоты. Вечная жизнь – это ловушка, куда угодили многие вампиры.
– Хорошо, что не угодили мы, – съехидничал Ракот.
– Мы не угодили, потому что вечная жизнь – не про нас, – серьёзно, совершенно в ином тоне ответил Хедин. – Мы с тобой только называемся «бессмертными». Наша смерть отодвинута надолго, но не навсегда.
– Ты умеешь радоваться победе, брат, – рассмеялся бывший Повелитель Тьмы.
– Я радуюсь, поверь. От всей души. Ведь сделано немало – остановлен Спаситель, сохранён Эвиал, закрыт Разлом. Два мира слились в один, и, мне кажется, они в надежных руках нового Хранителя. Старые же…
– Станут ему надёжными помощниками.
– Верно. Во всяком случае, надеюсь. Наллика не из тех, кто цепляется за «власть».
Молчание. Оба думали об одном и том же.
– Спаситель.
– Да, Спаситель. Он не успокоится.
– Пока мы наконец не потолкуем с ним по-свойски, – рыкнул Ракот.
– Мы попытались, брат. И ты сам убедился, что обычные заклятья, доставшиеся нам ещё из арсеналов Поколения, на Него не действуют.
– Верно, – согласился Владыка Мрака. – Но есть нечто иное, Ему ненавистное и для Него нестерпимое. Ведь Он дрогнул – тогда, на золотой лестнице, когда двое магов Эвиала пожертвовали собой, чтобы только остановить Его.
– Вряд ли Спасителя остановит некромантия, – покачал головой Хедин.
– Не некромантия, вовсе нет. – Ракот нахмурился, потёр лоб ладонью – скорбные воспоминания ожили вновь. – Готовность отдать жизнь за других… нет, не так, хотя и это, конечно, тоже. Встать рядом с богом, бросить ему вызов. Не польститься на обещаемую «вечность Спасения»… прости, брат, я сам ещё не могу сформулировать это. Но Спаситель претерпел куда больше от погибших мага и волшебницы, чем от всех моих чар.
– И тем не менее мы Его не уничтожили, – заметил Хедин. – Он уцелел даже в обвале миров. Я согласен, хитроумные маневры и многоступенчатые заклинания Ему нипочём. Он лишь воплощение Силы, а она-то сама – в сознании тех, кто в Него верит.
– Мы слишком долго боролись с Неназываемым, считали его главным врагом, – хмуро бросил Ракот.
– Он таковым и остаётся, – пожал плечами Хедин. – Во всяком случае, Спаситель берётся за один мир, в то время как Неназываемый готов поглотить сразу всё сущее.
– Но с последним мы научились справляться, – возразил Ракот. – Границу всеобщего разрушения мы пока что сдерживаем. А вот Спаситель одерживает победу за победой.
– Не везде. Ему пришлось убраться из Мельина.
– Но зато ему едва не достался Эвиал. И я не поручусь, что мы так же сумеем отстоять следующий мир, куда Он соизволит явиться.
– Знать бы ещё, куда именно, – заметил Хедин. Мы не стремились иметь «глаза» во всех и каждом мире Упорядоченного, слишком положившись на Читающих.
– А они-то в решающий момент и подвели, – буркнул Ракот.
– Да. И, должен признаться, брат, это волнует меня едва ли не больше, чем Неназываемый, Спаситель и Дальние вместе взятые.
– Не удивляюсь.
– Да. Если Спаситель обрёл власть даже над провидением Читающих… Если Ему удаётся затуманить им взгляд… – Хедин покачал головой.
– То у нас выходит уже совсем другая история. – Ракот смотрел в окно, взглядом следя за чем-то среди бушующих протуберанцев. – Давай не торопиться. Пока что я бы не слишком уповал на Читающих…
– И не прибегал бы пока к их услугам, – докончил Хедин.
– Точно. О-о, постой, кажется, мне пора. Сдается мне, к тебе пожаловали гости. А я пойду. Поразмыслю в одиночестве.
– Г-гости? – запнулся Познавший Тьму.
– Ну да, – ехидно бросил его названый брат. – Вот, видишь? Летит… Красивый такой…
Среди пламенных фонтанов, бесстрашно ныряя в огонь и стряхивая с великолепных крыльев алые брызги, к парящему над океаном магмы замку мчался величественный феникс.
– Пойдём мы, – ухмыльнувшись, повторил Ракот. Все трое шагнули к двери – она распахнулась им на встречу.
На пороге застыла Сигрлинн, прекрасная и грозная в золотом и алом. На плече примостился игрушечный тигр.
– Сестра, – поклонился ей Владыка Тьмы. Император и Хаген повторили его жест. – Счастлив видеть тебя в добром здравии.
– Спасибо, Восставший. – Она протянула ему руку для поцелуя, Ракот с несвойственной ему галантностью приложился губами к тонкой ладони. – Ты… и Хаген… и этот незнакомый мне, но, безусловно, доблестный воитель – вы уже оставляете нас?
– Вынужденно, исключительно в силу обстоятельств. Неотложные дела, знаешь ли. После всего случившегося, – Ракот чуть задержался, пропуская Хагена и Императора вперёд.
– М-да. Ну ничего, тогда я поблагодарю тебя в следующий раз. За штурм Брандея, чтобы ты не сомневался.
– О! – только и нашёлся Ракот.
– Да, Восставший, да. Я знаю теперь, каково пришлось тебе, развоплощённому, на Дне Миров.
– Несладко мне там пришлось, – проворчал бывший Владыка Тьмы, отворачиваясь. – Однако то дело прошлое, а я пошёл. Дел невпроворот, Мельин с Эвиалом слились, все потоки перемешались, должен же кто-то за порядком следить, пока… – Он осёкся.
– Пока я отвлекаю твоего брата от важнейшего и неотложного? – вкрадчиво поинтересовалась Сигрлинн.
– Э… гм… ладно, счастливо оставаться. – Ракот в панике выскочил за дверь и захлопнул её с почти не приличной резкостью. Однако и Познавший Тьму, и его гостья слышали последнюю фразу Восставшего, обращённую к Хагену и Хранителю Мельина:
– Должно же хоть иногда и у богов находиться время на что-то действительно важное…
Хедин и Сигрлинн остались вдвоём.
Познавший Тьму только сейчас сообразил, что продолжает сидеть, судорожно вцепившись в резной край письменного стола, заваленного свитками. В качестве грузов, чтобы пергамент не свёртывался, служили крупные аметисты и сапфиры вперемешку с золотыми самородками причудливой формы.
– Гномы надарили, – заметила Сигрлинн без тени сомнения. – Молодцы, трудяги, но ни капли вкуса. А тебе, как обычно, не до этого.
– Сигрлинн… – Познавший Тьму прочистил горло, поспешно и неловко вскочил:
– Ты…
– Ну да. Я. Вернулась. Поговорить, Хедин.
– Как ты нашла…
– О, мужчины. Больше всего на свете вы не любите щелчки по носу. Конечно, это не самая тайная твоя цитадель, но пути-дороги ты прятал достаточно тщательно. И тут вдруг – я. Без спросу, без предупреждения… У тебя нет какой-нибудь очередной Огненной Девы в шкафу? – вдруг подозрительно осведомилась она.
– Сигрлинн… о чём ты… что ты…
– Думаешь, – голос у неё дрогнул, – мне следовало бы разрыдаться, кинуться тебе на шею, восклицая: «Любимый! Сколько же веков я мечтала об этом мгновении?»
Хедин опустил голову.
– Я пришла, – буднично и спокойно сказала Сигрлинн, – сказать тебе, что не для того провела в плену на Брандее и потом, в тенетах Западной Тьмы, все эти столетия, чтобы сейчас пикироваться по мелочам. Я пришла сказать, что впереди у нас – война. Война, по сравнению с которой побледнеют все восстания Ракота и даже твоё собственное. Я пришла сказать, что наши враги живы и не дремлют. Я… я пришла быть с тобой. Встать рядом. Спали тебя Ямерт, Хедин, скажешь ты хоть что-нибудь?
– Скажу. – Только теперь Познавший Тьму смог взглянуть ей в глаза, полные ярости и неушедшей боли. – Мы такие, какие есть. Но можем измениться. До определённого предела. Некогда ты сказала, что я, от рёкшийся от себя, тебе не нужен.
– И я, отрёкшаяся от себя, не нужна тебе, Хедин.
Он с трудом выдерживал горящий взгляд,
– Я буду счастлив сражаться рядом с тобою, Сигрлинн. Не важно, против кого. Но важно, за что.
– На этот счёт не беспокойся.
Их руки встретились. Губы ещё произносили какие-то слова, а пальцы искали друг друга. А потом наступило долгое молчание.
За стрельчатым окном вспух очередной протуберанец, совсем близко от замка, рассыпался торжественно-брачным салютом. Двое стояли у проёма, их тени сливались – они знали, что им предстоит, или, по крайней мере, уверили себя в этом.
– Брандей… – наконец проговорил Хедин, когда молчание стало совсем нестерпимым. – Как они… почему они…
Два его пальца, указательный и средний, касались опущенной кисти Сигрлинн. Гладкой, шелковистой и тёплой. Как тогда, в Джибулистане…
– Хедин, Хедин, – вздохнула его собеседница, не торопясь отвести руку. – Больше всего на свете ты боишься себя самого. Боишься быть сам собой. Поистине, нет у тебя врага страшнее, чем ты сам… Брандей, говоришь? Да, они считали, что выстроили неприступную твердыню. Целый мир в заложниках, не шутка, зная твою щепетильность.
– А… ты? Что они хотели от тебя?
– Многого, – поморщилась Сигрлинн, по-прежнему не убирая руки. – В кое-каких вещах я до сих пор понимаю больше, чем они все вместе взятые, хотя Макран и Эстери готовы были из-за этого удавиться – если бы только призраки действительно могли повеситься.
– Ты помогала им?
– До определённого предела, – нехотя промолвила волшебница. – Иного выхода не было. Моё существование оставалось у них в руках, хотя со временем мне удалось… воплотиться.
– Тот самый феникс?
– Да. Не случайно же первая моя смерть была от огненной чаши, которой я же сама и вооружила своих учениц. – По лицу Сигрлинн прошла тень давней, но не забытой боли.
– Первая смерть… – эхом откликнулся Хедин. – Я искал тебя, искал…
– Плохо искал, значит! – отрезала Сигрлинн. – Во всяком случае, хуже, чем брандейцы. Очнулась я тогда уже в их клетке. Ничего не могу сказать, обращались они тогда со мной вполне терпимо. Им требовался залог.
– Залог чего? – Какой же у неё взгляд. Какой взгляд!
– Бедный мой Познавший… Ладно, сочту это комплиментом. Ты резко поглупел в моём присутствии, поскольку моя красота поразила тебя в самое сердце?.. Брандейцы, по совету всё того же Макрана, считали меня залогом своей безопасности. Мол, Хедин никогда не решится на прямой штурм, зная, что его… гм… в общем, ты понял.
– Я понял. – Он не мог взглянуть ей в глаза. – А вместо безопасности…
– Получили штурм, – тихонько шепнула Сигрлинн. – И я умерла второй раз, Хедин. Было очень больно. Очень. И очень страшно. Потому что, думала я, второй раз оттуда мне уже не выскользнуть. И… я и впрямь не верила, что ты станешь штурмовать. Но ты с порога отверг идею, что твои враги могут порой говорить правду и… Вы с Ракотом разгулялись на славу.
– Прости. – Хедин не опустил голову, он вскинул подбородок, заставив себя взглянуть прямо ей в глаза. – Но я считал…
– Что ты считаешь, я и так знаю. Упорядоченное в опасности, множество чужих жизней на кону, и я, мол, не имею права думать о той, кто… тьфу, Хедин, ну почему я опять вынуждена всё говорить за тебя?!
Она перевела дух, сама крепко взяла его за руку – только что едва касавшиеся её пальцы чуть не отдёрнулись в ужасе.
– Я не верила, что ты станешь штурмовать. Но знала, что станешь. Да, да, вот так. Знала, но не верила. Не верила, но знала. У нас так бывает.
– А они выдернули тебя вторично. Спасли, если быть точным.
– Спасли, – кивнула Сигрлинн. – Ну, теперь ты, наверное, хочешь узнать, как они оказались в Эвиале? Почему именно там? Очевидно, потому, что там успели свить гнездо твои давние враги, а их новообретённые союзники – Молодые Боги. Не пытайся сделать вид, что ничуть не удивлён, Хедин, ты при этом ужасно глупо выглядишь.
Эвиал – ключевой мир, и это понимал не только ты. Ямерт, представь себе, в своё время тоже дошёл до этой мысли. Ключевой в том числе и потому, что Хаос здесь очень близок, что границы – в силу каких-то, сейчас не важных причин – здесь тонки, и царство бесформенного разом и далеко, и близко. Молодые Боги это понимали. Так и появились Кристаллы Эвиала. Для тебя это новость?..
Познавший Тьму промолчал.
– Но поставленные Хранителями Кристаллов драконы оказались в конечном итоге слишком независимы, слишком своевольны. А у падших Ямерта и его собратьев уже не осталось сил, чтобы повернуть всё назад. Так их новые союзники – брандейцы – оказались против союзников старых.
И как же мне пришлось постараться, чтобы всё так и осталось!..
Хаос рвался в Эвиал, Хедин. Но брандейцы, наше с тобой Поколение, к тому времени уже служили не только ему. Потерпев страшное поражение от тебя с Ракотом, они отчаянно цеплялись за оставшееся у них жалкое существование – и готовили месть. Ради чего заключали любые сделки и шли на любые предательства. В том числе и с Неназываемым. Не поднимай брови, среди его козлоногих слуг есть и очень хорошо умеющие рассуждать. Стакнулись они и со Спасителем. Ну, а я… мне пришлось хитрить и играть на две стороны, делать то, от чего самой не хотелось жить, пришлось готовить свою собственную гибель. Попутно уверяя брандейцев, что ненавижу тебя, поскольку ты, именно ты, своим отказом обрёк меня на тогдашнюю участь.
– И, надо полагать, – решился Хедин, – уверить Макрана с Эстери в последнем тебе удалось без особых усилий?
Сигрлинн вздохнула, снисходительно взглянув на Познавшего Тьму.
– Больше всего вы, мужчины, страшитесь нашего равнодушия. Вы, умеющие зажигать звёзды, – дрожите от устремлённого мимо вас взгляда.
– Я не умею зажигать звёзды! – торопливо запротестовал Хедин, и волшебница наконец-то рассмеялась.
– Да, я их убедила. Странным образом, но твой удар по Брандею причинил его хозяевам всё-таки больше вреда, чем мне. Потому что я-то и так… а вот они, сидя повыше, и рухнули куда глубже. И оказались в чём-то зависимы от меня. Ну, а я – я составила собственный план освобождения и следовала ему, – лицо Сигрлинн ожесточилось, – невзирая ни на что и не останавливаясь ни перед чем. Но… Хедин! Ты ж меня со всем не слушаешь?
– Угу. Я не слушаю. Я на тебя смотрю.
– И что же?
– Ты куда красивее, чем когда мы строили Голубой Город.
– До чего же банальный комплимент! – Сигрлинн шутливо надула губы. – Но сочтём и это за достижение. Раньше ты меня не баловал и подобным.
– Я… – Слова куда-то пропадают, дыхание пресекается. – Я так рад, что ты здесь, Сиги.
– Сколько ж ты меня так не называл… – задумалась чародейка. – Помоги, Четырёхглазый, вспомнить – три тысячи лет? Четыре?
– Три тысячи по какому счёту?
– Ах, неважно. – Сигрлинн вдруг отвернулась к окну, поглаживая игрушку на плече. – У тебя тут есть кухня, Познавший?
– К-кухня? Зачем?
– Выбрать сковородку потяжелее и, в полном соответствии с традицией, дать ею тебе по голове. Хотя иной мужчина мог бы и предположить, что его гостья голодна с дороги, но я на это не рассчитываю…
Хедин хлопнул себя по лбу. Через мгновение Познавший Тьму и Сигрлинн стояли друг напротив друга и, держась за руки, хохотали как безумные. Ни о чём ином они сейчас не думали.
…А Ракот в это время вместе с Хранителем Мельина шагали по глухой звёздной тропе, ведя негромкую беседу. Не как учитель с учеником – но как друзья. Говорили о Мельине и Эвиале, о родившемся у Сеамни сыне и регенте Клавдии, о Храме Океанов и Наллике – обо всём.
Ракот знал, что скоро, очень скоро ему отправляться в дорогу, а бывший Император Мельина останется в доверенном ему мире, там хватает работы.
Но Восставший также и знал, что предсказание Хедина вот-вот исполнится и явится тот, идущий за ними, кому предречено оказаться сильнее их.
Но Ракот, бывший, настоящий и грядущий Владыка Мрака, не собирался сдаваться.

Тысяча лет Хрофта

Время отдавать старые долги. После длительных раздумий я возвращаюсь к давно объявленным, но долгие годы пребывавшим в забвении проектам. Таким, как, в частности Тысяча лет Хрофта.

Громокипящий пламенный котёл в жерле исполинского вулкана, он изрыгает высоко в аэр чёрные столбы дыма и пепла. По склонам горы струится огненная лава, достигает моря и замирает, окутавшись клубами пара, отдав великому океану свои ярость и жар.
Высоко над землёй, пронизав воздушные толщи, извергнутый вулканом дым достигает хрустального небосвода, обволакивает перекинутый от земных пределов радужный мост, что тянется к крепости, опирающейся на ещё недавно вольные облака, а ныне изловленные, зачарованные и поставленные нести службу. Мчится сквозь небо золотой восьминогий жеребец. Бьётся под копытами пламя, мечется, не в силах вырваться. В левой руке всадника – поводья, в правой – копьё, покрытое резными рунами. Прижата напором ветра к груди седая борода.
Всадник стар. Он не помнит себя молодым. Волосы его всегда были седы, а борода и усы спускались до середины груди. Ему кажется, что таким он и возник, таким родился. Ни отца, ни матери всадник с копьём не помнит. Люди сами придумали им имена – Бор и Бестла, но это лишь звуки, ничего больше.
Наездник не помнит себя молодым, но знает, откуда он взялся, осознаёт собственное рождение, что даровано очень немногим.
В видениях-снах он видит зарождающуюся в непроницаемой бездонной черноте неба искру, огневеющую, словно сердце и первоначало всех пламен мира. Что за ней, за этой искрой, что породило её, откуда начался и в чём почерпнул силу её стремительный бег – всадник не знает, но чувствует. Громадную, непредставимую и неохватную мощь, творящую жизнь и её же поглощающую. Всадник не в силах охватить эту мощь собственным разумом. Он лишь знает, что порождён ею, с целью или же без оной – ему безразлично. У него есть дело, есть долг, есть соратники и сородичи, есть враги, есть дом – что ещё потребно мужу и воину?
Восьминогий жеребец торопится на север, туда, где ветер в ярости бросается на вставшие дыбом торосы, где от края до края раскинулись замёрзшие моря. Вдоль берега, где угрюмые чёрные утёсы гордо отказываются от снежной шубы, – пещеры инеистых великанов, ётунов, смертельных врагов всадника на восьминогом жеребце и его собратьев. Ётуны могущественны, повелевают дикими, враждебными всему живому стихиями, могут насылать свирепые ураганы и метели, сквозь которые едва пробьётся даже лучший под этими звёздами восьминогий конь. Они умеют начертить на вечных льдах такие руны, что на помощь им, даже против собственной воли, приходят огонь и земля.
Испокон веку великаны властвуют над некогда породившей их водой, оставив своим противникам воздух. Земля и пламя не встали ни на ту, ни на другую из сторон.
Всадник знает – ему не уничтожить всех ётунов. Да и великанам никогда не взять верх, чего упрямые верзилы никак не желают признавать.
Пока цело великое древо мира, незримое, но вещественное, неощутимое, но существующее, пока питают три его корня, три заповедных источника – победителя в этой войне не будет.
Темна, черна и нестерпимо-горяча вода в первом из ключей, чьё имя – Кипящий Котёл. Под привычными кругами мира, под Вифльхеймом, обителью многих странных племён и магических существ, под Свартальф-хеймом, домом чёрных эльфов – самых древних гномьих колен, лежат Круги Адовы. Жизнь в них, пугающая и злая, порождена испарениями Кипящего Котла; туда за совершённые при жизни прегрешения из других миров попадают души умерших, что недостойны лучшей участи.
А ещё дальше – жуткий Унголиант, охотничьи угодья самых смелых и рисковых сородичей небесного всадника. Это мир чудовищ, не злых и не добрых, пожирающих друг друга и тех, до кого смогут дотянуться, не потому, что «плохи по природе своей», а оттого, что иной пищи для них не существует. Они очень древние обитатели Унголианта, начало их начал скрыто даже от наездника, несущегося сейчас над скованными льдом водами; где-то в тёмном мире теряется и зарождение первого из великих корней.
В тайных пределах, расположенных, казалось бы, совсем близко – протяни руку, и дотянешься, – бьёт второй источник, источник Мимира. Давным-давно самый мудрый из ётунов встал возле него на стражу, получив в награду бессмертие. Некоторое время назад всадник сумел пробраться к источнику; он оставил в залог свой правый глаз, но зато испил воды и, как утверждают сладкоголосые певцы, для него «нет теперь тайн ни в прошлом, ни в грядущем».
Конечно, это не так. Загадок осталось предостаточно, но теперь он знает, как подступаться к ним, даже смотря на мир одним-единственным глазом. Кому-то это представляется великой и недоступной мудростью – но сам наездник больше всего верит в своё копьё, своё знание рун и заклятий, да ещё – в силу оружия своих сородичей.
Над головой сгущаются тучи, трутся мягкими боками о неподатливый небесный хрусталь – восьминогого жеребца, способного скакать по воздуху, словно по земле, заметили. Впрочем, наездник и не скрывался. Ага!.. что это там такое внизу?
Обычно разведка, дальний дозор – удел двух воронов, Хугина и Мунина, или волков – Гери с Фреки. Люди верят, что за день, торопясь вслед солнцу, они успевают обежать или облететь весь мир…
Но сегодня – особый случай. Вороны принесли весть, что инеистые великаны вместе с горными собратьями выкладывают на льду огромные руны, не жалея спин, откалывают от прибрежных скал острые чёрные глыбы, волокут – и на белом покрывале возникают узоры, странные, пугающие и отталкивающие. Даже вороны, устойчивые ко всякой волшбе, не смогли их разглядеть в подробностях. Не говоря уж о волках. Что-то куда могущественнее обычной магии отвело им взоры, обычно такие острые и всепроникающие. Всадник отправился сам.
Он любил подобные странствия, как любил весёлый пир или честную схватку грудь на грудь. Порой да, приходилось нарушать слово, перетолковывать клятвы – потому что его попечению вверен целый мир, а он должен жить. Иначе нет смысла и в существовании хранящих его богов.
…Ётуны сильны, но не слишком умны. Всё лезут и лезут на рожон, лезут и, конечно же, гибнут. Остаются их дети, обуреваемые жаждой мести, и всё повторяется сначала. Что ж, всадник отнюдь не против. Глупцов, не умеющих учиться, – ему не жаль. Пусть их кровь льётся потоками, она очищает мир. Значит, он сам и его сородичи властвуют здесь по праву. Ибо кто побеждает – тот и прав.
Пронёсся и утонул в дымке Заслонный остров, откатились волны Льдистого моря; остались позади Полуночные горы и Гнипахеллир, восьминогий Слейпнир миновал пещеру Гарма – и вот они, белые замёрзшие поля. Вотчина ётунов, инеистых великанов. Над скованными несокрушимым панцирем водами вечно кружат исполинские колёса непроглядных облаков, сеющих снегом даже в разгар короткого лета – великаны не привечают солнце, их хладным сердцам милей вьюжная полумгла. Однако вот и они сами.
Всадник сдерживает бег восьминогого коня; тот храпит и пятится, словно самая обычная лошадь, учуявшая волков.
Далеко внизу, на белой глади льдов, медленно движутся фигурки ётунов; кованый морозами панцирь перечеркнули извивы рун. Разглядеть их можно лишь с большой высоты, и как это ётуны только смогли изваять такое? Крыльев-то у них нет, да и способных скакать по облакам жеребцов тоже.
Всадник перегибается, сощуривается – что такое? Почему глаза полны словно бабьей водой? Отчего расплываются очертания выложенных из камня руниров?
Наездник с досадой вскидывает руку в боевой рукавице, проводит по лицу. Нет, всё как и было. Придётся снизиться, может, станет лучше?
Слейпнир срывается с места, повинуясь хозяйской руке, однако волшебный конь недоволен – он явно с большей охотой повернул бы назад. Так, тут и впрямь чуть лучше. Что ж вы тут навыкладывали-то, ётуны? Откуда вдруг такая любовь к заветным письменам? Вы и к простой-то грамоте питаете отвращение, до сих пор передавая секреты собственной волшбы только из уст в уста.
Нечто небывалое должно случиться, чтобы племена инеистых великанов отринули б вечные распри и вот так, дружно, как один, принялись за дело, нелёгкое даже при их росте и силе.
Руны выложены огромным кругом, словно целят со всех сторон в некую точку, «средоточие отвержения», как сказал бы Сын Девяти Матерей. Очертания вроде бы знакомые, но к каждой руне добавлено нечто, меняющее значение. Или это просто от ётунской неграмотности?
Вот как будто бы иг, «власть», но правая ножка перечёркнута. Вот перевёрнутая в другую сторону ТЪигз, «добрые вести». Вот На§а11, «горе, злая судьба», но увенчанная чем-то вроде трёхрогой короны. А вот и Уе, «путь мёртвых», но рассечена крест-накрест. И последняя, пятая – Туг, «война», но простая стрела обзавелась каким-то опереньем. А куда ж они целятся? Что в середине?
Круг. Пустой круг. Его нет в перечне обычных рун, пустой камень означает «судьбу» или «рок», начало и конец. А круг… Слейпнир яростно ржёт и мотает головой, отказываясь спускаться. Глаз режет, он слезится уже так, что всадник ничего не может разглядеть, – однако чудится ли ему, что там, в самом центре круга, крошечная тёмная точка? Ещё одна руна – но в сравнении с остальными исполинами эта – настоящий карлик.
Твёрдая рука гонит восьминогого жеребца вперёд, и чудесный конь смиряется с волей наездника.
Инеистые замечают незваного гостя. Бросают работу, тяжеленные чёрные глыбы летят в снег, однако никто не хватается за оружие. Слейпнира провожают мрачные взгляды из-под громадных натруженных ладоней, и взгляды эти наезднику не нравятся чрезвычайно. Уж лучше бы засвистели пращи, пусть бы обрушился каменный град…
Да, вот она, последняя руна. И, против ожиданий, она ничуть не изменена., оба1, «наследственная земля». Правда, она же может значить «начало и конец», помимо пустого рунира. Что за наваждение?
«Спускайся и поговорим, могучий О?дин».
Слова отдаются железным лязгом, Слейпнир дико ржёт, почти вскрикивает в ужасе. Холодная и злая сила тянет всадника вниз, туда, на снег, к острым, словно наконечники копий, торосам.
Что ж, он, О?дин, как его называют, «отец человечества», «сын Бестлы», «сын Бора», «потомок Бури», «Хрофт», «Игг» – и ещё множеством иных имён – спустится и поговорит. Он ещё никогда не бежал от опасности. А в случае надобности – не подведёт Гунгнир, трёхострое копьё, найденное им в своё время на равнинах Иды. Брошенное, оно всегда вернётся к нему в руку, а заветный металл, уру, неведомый никому даже в Асгарде, на века удержит начарованное.
Но даже он, отец богов, сейчас с трудом успокаивает Слейпнира. Волшебный конь словно обезумел, рвётся сквозь метель так, будто хочет разбить себе грудь о крепкие, словно гранит, ропаки.
«Поговорим, ас воронов».
Что ж, поговорим.
– Только с кем? Я не вижу никого достойного! – громко провозглашает О?дин, оказавшись на снегу. – Вокруг лишь простые камнетёсы!
«Устрою ли я тебя, о брат Вили?»
– Кто ты? Покажись! – требует Отец Дружин, для верности взмахивая копьём.
«Я и далеко, и близко. Увы, я не в силах выйти и приветствовать могучего прародителя богов так, как он того достоин. Быть может, мои речи недостаточно учтивы, о Хрофт, но смысл их пусть не ускользнёт от тебя».
– Кто ты?!
«Лаувейя, о Йгг, и не говори, что это имя тебе незнакомо».
– Знакомо, – усмехается О?дин. – Однако с каких это пор ты стала вещуньей, бабка Слейпнира?
Ответная усмешка, далёкая, пришедшая словно из самого сердца суровых, безжизненных гор.
«Недостойно владыки Асгарда стараться оскорбить бедную женщину. А хексой, ведьмой по-вашему, я была всегда, от начала начал».
– Допустим, – морщится О?дин. – Но что с того? Ты хотела поговорить, так говори, породившая того, кто стал отцом Ванарганду!
«Ты пришёл, потому что не понял значения наших рун, так, о великий Игг? Не отрицай, в таком признании нет урона твоей гордости. Напротив, это признак силы. Уверенный в себе не претерпит ущерба от произнесённых слов».
– Только если они не из уст троллквинны, как говорят на восходном берегу Хьерварда, – возражает О?дин.
«Возможно. Но я хочу, чтобы ты узнал кое-что, отец богов и победитель великанов. Бесчестно и недостойно ётуна было б утаить от тебя это знание – ты наш враг, но ты и охранитель привычного нам мира…»
– Довольно слов, ведьма. Говори, что хотела сказать!
«Ты даже не хочешь притвориться вежливым, о бог павших. Словно и не занимает тебя, почему наши руны так странно изменены…» – В голосе великанши странное сожаление.
– Не хочу. Потому что это притворство, прародительница Волка. Но если ты скажешь мне, я запомню. А тебе известно, что О?дин не забывает долгов или благодеяний.
Вновь усмешка, на сей раз горькая. 
«Благодеяний… кто знает, чем обернутся мои слова. Так слушай же, Игг. Грядёт великое изменение. Из-за пределов нашего мира явится оно, принеся горе и свет, смерть и воскрешение. Уйдёт старое, воздвигнется новое, и тебе не будет в нём места. Я вижу это так же ясно, как ты – свою участь в старом пророчестве вельвы».
– Я знаю пророчество вельвы. – О?дин крепче сжимает копьё. – Я знаю, что нам предсказан Рагнарёк. Гибель всего и вся, в том числе – и рода великанов. От моего семени останутся сыновья Устрашителя Великанов, останется Владетель Железного Башмака, останутся Бог Плача и Слепой Ас. Они создадут новый мир, лучше и чище нынешнего. А вот твоё племя сгинет. И я солгал бы тебе, бабка Змея, уверяя, что последнее меня хоть сколько-нибудь печалит. Всё имеет свой конец, даже дни богов. Но я не страшусь этого – я знаю, что приму смерть, достойную мужа, а внуки мои продолжат моё дело.
Смех.
«Ах, О?дин, О?дин, многомудрый Хрофт! Отец Дружин, носитель великого копья! Как же ты наивен, как заткали твой взор победы над моими сородичами! Ты не видишь священных письмен в сталкивающихся льдах, не читаешь знаки судьбы в мятущихся тучах. И даже руны ётунов для тебя – откровение. Отправляйся к мудрому Мимиру, испей вторично из его источника – первый-то раз, как видно, не помог».
– Не стоит оскорблять гостя, великанша.
«Скоро ты убедишься в справедливости моих слов. – Печаль и тоска неподдельны. – Ты убедишься, но будет поздно. Так случается со всеми истинными предсказаниями. Ты веришь вельве, но не хочешь прислушаться ко мне. Что ж, иди, Сын Бури. Иди и не говори, что тебя не предупреждали».
– Меня не предупреждали, ведьма. Ты ничего не сказала толком – в отличие от той же вельвы. Что значат ваши руны, я так и не узнал.
«Попробуй иные способы. Они есть. Если ты сумеешь прочесть написанное нами, быть может, удастся отвести большую беду».
– Если ты хочешь отвести большую беду, мудрая великанша, то лучше б тебе поведать мне прямо, в чём тут дело.
«Не могу, – с искренней болью в голосе. – Имеющий восемь зрачков запретил мне это».
– Имеющий восемь зрачков? – Впервые удивление бдина искренне и ненаигранно.
«А тебя ещё зовут мудрейшим из мудрых… Прогони от себя льстецов, великий Хрофт, войди в смерть и выйди из неё. Тогда, быть может, твой взор очистится. А сейчас прощай, мои силы потребны в ином месте…»
Порыв ветра – и голос утих, подхваченный снежной бурей, растаял в белёсой круговерти.
Мрачные великаны вновь принялись за работу, не обращая на вековечного врага никакого внимания, – мол, хочешь убивать – убивай, это уже не имеет значения.
Слейпнир сорвался с места куда охотнее, чем направляемый к земле, точнее – ко льдам. Вновь раскрываются чёрные руны, раскинувшиеся на целые лиги; первой исчезает крошечная «одаль», руна отчей земли, начало и конец всего.
Восьминогий жеребец вновь мчится по воздуху, торопится на благодатный юг. Недалёк уже и радужный мост; вот затрубил в рог Молчаливый Ас, приветствуя Отца Богов.
Но сегодня О?дин хмур. Не глядя, бросил поводья Слейпнира; молча кивнул в ответ на приветствия и поклоны эйнхериев, прервавших бранную потеху.
Мрачно взглянул на обеспокоенную жену. Опустив голову, позволил госпоже асов и их жён увести себя вр внутренние покои.
– Что тревожит тебя, муж мой? – Поданы яства, сама дочь Фьёргуна достала гребень, села рядом с молчаливым супругом, стала расчёсывать ему спутавшиеся во время пути волосы.
– Руны. Руны ётунов, – коротко и угрюмо, взгляд в пол. Мать Прекрасного Бога горда и своенравна, однако знает – есть моменты, когда Отцу Дружин лучше не противоречить.
– Скажи мне, поделись, и ноша твоя облегчится, – поклонилась, как и положено знающей своё место жене.
Нет. Не время. Дочь Фьёргуна – всегда лишь дочь. Как и мать Локи. Женщина, её прорицание сильно; а битва – дело мужей. В том, что предстоит именно битва, Отец Дружин не сомневался. Осталось лишь определить, где и когда.
Он привык сам выбирать врагов. Упреждать их, наносить удар внезапно. Те же великаны – сильны, могучи, но не привыкли сражаться сообща, и Носитель Молота расправлялся с их лучшими богатырями поодиночке.
А сейчас – ётуны трудятся все вместе, повинуясь единой воле. Породившая Локи никогда не правила ими, иные князья гримтурсенов имели власть лишь над ближней роднёй. Что же заставило инеистых великанов изменить всегдашнему обычаю? И что значат эти странные, перекорёженные руны?
Владелица Фенсалира молча взглянула на склонённое чело супруга. Покачала головой и тихо вышла; дверь покоя затворилась, а Отец Дружин даже не поднял взгляда.
…Собравшиеся на совет асы выслушали владыку Асгарда в молчании. Присмирел даже неугомонный отец Ёрмунганда.
– Ты, Одаривающий.
– Следует, чтобы брат Бюллейста отправился бы к своей матери и вызнал все подробности.
– Она не ответит, – проворчал Породивший Волка, отводя взгляд. – Даже на порог не пустит. 
– Ты, Молчаливый, – прервал хитроумного аса Отец Дружин.
– Следует, чтобы владыка Бильскирнира отправился на север и пленил Лаувейю. Здесь, в Асгарде, мы узнаем всё.
– Пленить мою мать? – вскинулся Огненный Бог.
– Чтобы жил Асгард, – отчеканил Владетель Железного Башмака.
– Чтобы жил Асгард, – один за другим кивнули слепой ас, пасынок госпожи соколиного оперенья, и длиннобородый Владыка Скальдов.
– Стойте, стойте! – Устрашитель Великанов воин ственно задрал рыжую бороду. – Мой Мьёлльнир сокрушит любого из рода гримтурсенов, что правда, то правда. Но много ли толку, если я притащу сюда пленницу? Она не станет говорить.
– Что нельзя вырвать силой, можно узнать чарами, – раздался низкий голос Мудрого Аса. – Я согласен с Молчаливым.
– Один раз мы уже поступили бесчестно, – гневно заговорила дочь Ньёрда, вскочив со скамьи. – Пролилась кровь ванов. Не стоит повторять той ошибки.
– Согласна. – Роскошноволосая соперница Ярнсаксы встала рядом с богиней любви. – Я согласна отправиться к Лаувейе и поговорить с ней.
– Едва ли великанша захочет сесть за стол с моей женой, супругой того, кто отправил в Хель столько её сородичей! – возразил рыжебородый ас.
– Ты, как никто из нас, умеешь убеждать, – усмехнулся Хозяин Золотой Чёлки.
– А ты, Мудрый, тогда отправился бы сам, – обиделся обладатель Мьёлльнира.
– Хватит, – поднялся Отец Дружин, и всё разом стихло. – Ничего, кроме совета идти на поклон к великанше или же вырвать у неё правду силой, я не услышал. Никто не предложил самим узнать смысл новых рун.
– Как же узнать-то такое? – Простодушный Устрашитель Великанов развёл руками.
– Я знаю, как. – Хозяин Асгарда опустил голову, и никто из сородичей-асов не видел его взгляда. 

* * *

Всё как всегда. Дети, они и есть дети. Пусть даже зовутся богами, умеют дробить несокрушимый гранит и побеждать ётунов.
Золотой Слейпнир беспокойно водит головой. Чудесный конь чует беду, хотел бы помочь, но не знает, как. А Отец Дружин знает, но тоже – не может решиться.
Голая равнина, горизонт тонет в низких тучах, так что непонятно, есть ли вообще здесь солнце. Под ногами ни травинки, нагая слежавшаяся глина, где не пустит корни даже вездесущий пырей. Посреди ровного поля высится одинокий дуб, странный и нелепый в этом проклятом месте. Как он вырос тут – неясно.
Ветки его протянулись далеко от трехобхватного ствола. Глина усеяна опавшими листьями, полусгнившими желудями – но могучее древо напрасно старается. Ничто не взошло в его тени, ничто не прижилось.
Отец Дружин стоит, вонзив трёхострое навершие Гунгнира в неподатливую, плотно сбитую землю. Царит безветрие, беззвучие; дуб-исполин не шелохнётся, чем-то напоминая гиганта-ётуна.
Вот только он, О?дин, пришёл сюда с миром, а не с войной.
При мысли о предстоящем начинают мелко и стыдно трястись пальцы. Словно не хозяин Асгарда, а ничтожный нищий, прячущий медяки – дневную добычу – от продажной рыночной стражи.
Жди – не жди, старый Хрофт, а задуманное придётся исполнить. Твой глаз лежит залогом у Мимира, но даже всей силы Источника Мудрости не хватило, чтобы прозритъ смысл новых, изменённых великанами рун. Не говоря уж об их сочетании.
Оттягивая неизбежное, Старый Хрофт разводит костёр – сухие поленья приехали на спине Слейпнира. Немного магии – огню полыхать девять дней и девять ночей. Охо-хо… но надо вытерпеть.
Хозяин Асгарда долго ходит вокруг потрескивающего пламени. Остриём зачарованного копья чертит на земле привычные руны, раскручивая их спираль противосолонь. Соединяет отдельные письмена, так что получается окружившая костёр многолучевая звезда.
Медленно наползают сумерки. Здесь нет ярких закатов, свет просто угасает, словно истаивая, просачиваясь сквозь землю.
Вскоре воцаряется тьма. Остаётся лишь разведённый Отцом Дружин костёр.
О?дин подходит к дубу, закидывает ременную петлю на нижнюю ветвь, захлёстывает свободный конец вокруг левого запястья. Ловко подтягивается, повисает, держа Гунгнир в правой руке. Бросает последний взгляд на весело плящущее пламя, выдыхает – и сильным, спокойным движением вгоняет копьё себе в грудь по самую крестовину.